Nexodon

Три дня назад.

Сознание возвращается внезапно, как удар хлыста по незащищенной коже — резко и болезненно. Джин приоткрывает глаза. Кроны деревьев плывут над ним, сливаясь в одно большое чернильное пятно. В ушах — оглушительный звон, белый шум, который заглушает абсолютно всё, вытесняя саму мысль. Он пытается глубже вдохнуть, втянуть в лёгкие живительный воздух, но грудь пронзает острая боль, заставляя сдавленно застонать. Мысли врываются в проясняющееся сознание хаотичным вихрем: низкий гул вертолёта, испуганные лица у костра, ослепительная вспышка, взрыв. Пронзительный звон в ушах, наконец, становится тише и сквозь него уже пробивается другой, куда более реальный и грозный звук — настойчивый, яростный, сухой треск. Каждый мускул протестует, но Джин заставляет себя перевернуться на бок, сжав зубы. Пальцы впиваются во влажную землю. Он медленно, преодолевая тошноту и головокружение, осматривает тёмный лес; глаза пытаются выхватить из мрака знакомый силуэт, услышать стон, хрип — хоть кого-то. Сердце пропускает тяжёлый, болезненный удар от внезапного осознания: вокруг — никого. Лишь причудливо искорёженные, почерневшие деревья и давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь нарастающим, приближающимся треском. В нос ударяет едкий запах гари. Джин часто моргает, чувствуя горячий воздух на лице, и устремляет взгляд вперёд. В тридцати метрах от него полыхает бушующее море огня. Языки пламени перекидываются на сосны, пожирают сухую хвою, лижут кору, оставляя черные, дымящиеся раны. Всё пожирают на своём пути. Джин заставляет себя подняться на ноги, тело пронзает спазм, заставляя его шатнуться и инстинктивно опереться о шершавый ствол сосны. Старается дышать коротко, прерывисто, чтобы не чувствовать боли, не потерять сознание снова. — Чонгук! Минсу! Кэнди! — собственный голос, хриплый и непривычно слабый, тонет в треске приближающегося пламени. — Хосок! Отзовитесь! Джин делает первый шаг навстречу жару, который бьёт в лицо, сушит губы. Потом другой. Медленно, через боль, через страх, через свинцовую тяжесть в ногах, — но неотвратимо. Глаза, застилаемые едким дымом, лихорадочно выискивают в клубящемся мареве любую тень, похожую на человека. Любой силуэт, любой намёк на движение. Но третий шаг даётся с невыносимой болью. Воздух становится густым и обжигающим, в глазах темнеет. Рука снова опирается о дерево, чувствует, как кора под пальцами становится горячей. Сквозь рёв огня доносится оглушительный треск. Могучий ствол старой сосны, объятый пламенем, с грохотом рушится впереди, преграждает путь. Инстинкт самосохранения, заглушённый долгом, пересиливает всё. Джин отшатывается, поднимает руку, защищая лицо от снопов искр. И в этот миг его пронзает солдатская логика, пробивающаяся сквозь боль и отчаяние: сгореть здесь — не найти их. Сгореть — значит их потерять. Искать надо живых. Искать надо там, куда могло отбросить волной. По периметру. Не в эпицентре. Он был их куратором. Вывел их из бункера, вернул домой. Он повёл их в этот лес. И теперь его долг — не совершить показное самопожертвование, а сделать единственное разумное, хоть и невыносимо тяжёлое дело. Поэтому Джин отступает. Разворачивается и уходит вглубь ещё нетронутого огнём леса.  Взгляд уже не блуждает безнадёжно по дыму, а сканирует землю, кусты, тени под деревьями, ища следы, признаки, любую зацепку. Он будет искать своих бактерий. Он будет искать, пока есть силы. — Чонгук! — снова зовёт. — Кэнди! — и снова без ответа. — Минсу! Чем дальше он углубляется в чащу, тем гуще и темнее становится лес. Воздух остывает, пахнет сыростью и хвоей, но дышать от этого не легче. Джин продолжает кричать, звать каждого по имени, заглядывать под каждое поваленное дерево, в каждую промоину. Но лес молчит. Эта тишина давит сильнее, чем ударная волна. Мысль о том, что они могли остаться в огне без сознания, даже не понимая, что горят заживо, настолько болезненна, что не сравнится ни с одной физической пыткой. Боль в груди — ничто по сравнению с этой грызущей уверенностью, что он их бросил. Не уберёг. Не защитил. Время теряет смысл, растягивается, как смола. Каждый новый поворот тропы, каждая новая поляна — это новые надежды, которые тут же разбиваются о реальность. Каждый раз — падение. Проигрыш. Около часа Джин просто сидит под раскидистой елью, свесив голову. Пальцы впиваются в волосы. Он думает. Без остановки. Перебирает варианты, строит предположения, рушит их, снова строит. Они умные. Сообразительные. Они могли прийти в себя раньше него. Они не стали бы ждать умирающего в огне — они ушли бы вглубь леса, подальше от опасности. Они сделали бы именно то, что сделал он. Они где-то здесь. Они должны были спастись. Это самовнушение, отчаянная и настойчивая мысль, наконец, приносит минутное, хрупкое спокойствие. Оно не снимает груз вины, но даёт силы подняться. Снова сделать шаг. И ещё один. Он будет искать. Пока не найдёт. Или пока не умрёт.

Два дня назад

С рассветом Джин выбирается из леса на пустынную трассу, залитую холодным утренним светом. Он сбрасывает с плеча тяжёлый армейский рюкзак вместе с автоматом и без сил валится на колючую траву. Каждая мышца в теле ноет и гудит от усталости и перенапряжения. Во рту стоит едкая горечь — смесь гари, страха и бессилия. Слепящее низкое солнце бьёт прямо в лицо, заставляя зажмуриться. Джин достаёт из внутреннего кармана формы походную флягу с виски. Не думая, не смакуя, он выпивает всё до последней обжигающей капли. Тёплая волна разливается по желудку, но не приносит желанного забвения. Лишь на мгновение притупляет остроту боли. С силой, в которой заключены вся ярость и отчаяние, он отшвыривает флягу в сторону. Веки наливаются тяжестью. Сознание плывёт, проваливаясь в глубокий, но беспокойный, прерывистый сон. Ему снится армия. Последнее задание, которое положило конец его карьере. Снова лес. Снова огонь. Крики. Но Джин смотрит этот сон, как отстранённый зритель плохого, заезженного кино, не в силах изменить сюжет. И просыпаться не хочется. Лишь с наступлением сумерек открывает глаза. Резкий, пронзительный холод ночного воздуха заставляет его вздрогнуть. Он лежит на траве, вросший спиной в землю, и несколько секунд просто смотрит в темнеющее небо, приходя в себя. Повсюду царит гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру. Джин поднимается на ноги. Боль, притуплённая сном и алкоголем, с новой силой пронзает грудь, заставив согнуться. Он быстро расстёгивает форму, сбрасывает её на траву, следом тяжёлый бронежилет. Поднимает мокрую от пота футболку. На рёбрах разлилось огромное фиолетово-синее пятно, отёчное и страшное на вид. Перелом. Или трещины. Но сейчас это и вправду наименьшая из его проблем. Он должен продолжать путь. Искать студентов. Джин оставляет на обочине часть военной формы и бронежилет — всё, что связывает с прошлым, что тянет на себя мёртвым грузом. С собой решает взять только рюкзак и оружие. Автомат снова ложится на плечо с привычным, успокаивающим весом. Он выходит на середину пустынной трассы и медленно осматривается по сторонам. Никаких опознавательных знаков, указателей. Ничего, что могло бы подсказать, куда ведёт эта дорога. Оба направления выглядят одинаково безжизненно и зловеще в сгущающихся сумерках. Стиснув зубы, Джин решает отправиться влево. Куда угодно. Лишь бы не стоять на месте. Он делает первый шаг, потом другой, уходя в наступающую ночь, оставляя за спиной тлеющие угли своего прошлого и единственную надежду найти то, что потерял.

Один день назад

Спустя шестьдесят километров, два обморока и бесчисленное количество шагов, отдававшихся болью в сломанном ребре, Джин доходит до покосившейся, окровавленной таблички с названием города — Вонджу. Буквы расплываются перед глазами, но он читает их и коротко выдыхает с облегчением, которого почти не чувствует. Впереди, в метрах сорока, на залитой закатным багрянцем улице, беспорядочно бродят заражённые, покачиваясь из стороны в сторону. Нескольких он убил по дороге, когда силы ещё позволяли держать оружие на весу и целиться. Теперь же автомат висит на плече мёртвым грузом, а пальцы не слушаются. Сейчас он снова чувствует, как земля уходит из-под ног, как в висках отдаётся навязчивый, звенящий шум — предвестник очередного обморока. Во рту сухо и горько, желудок сжимается от пустоты. Энергия на пределе, на самой последней черте. Он делает медленный, прерывистый выдох, больше похожий на стон. Раскисать сейчас — значит умереть. Отдых необходим, как воздух, но не здесь, не на этом открытом пространстве, где он лёгкая добыча. Джин принимает решение идти в город. Даже если там не окажется его студентов, он хотя бы сможет отыскать воду и еду. Без сил, без глотка воды, он бесполезен. От поисков не будет никакого толка, если он просто рухнет замертво у обочины. Колеблющейся тенью, прижимаясь к стенам зданий, Джин двигается вглубь города, выбирая самые узкие переулки, самые тёмные закоулки. Шаги неуверенные, он спотыкается о разбросанный мусор, каждый раз сдерживая стон, когда боль в груди пронзает его острой иглой. Наконец добирается до первого попавшегося заведения — небольшой кафешки с забавным, нелепым названием «Улыбка кота». Дверь приоткрыта, стекло разбито. Стараясь не издавать лишнего шума, Джин заходит внутрь. Воздух спёртый, пахнущий затхлостью, старой кровью и чем-то кислым. Он тут же замечает две пары мутно-жёлтых глаз из-за прилавка. С хриплым, булькающим воплем заражённые идут на него, расходясь в разные стороны, чтобы отрезать путь к отступлению. Джин отходит назад, спиной натыкается на столик. Пальцы нащупывают холодный металл — стул. Он тянет его на себя, и в этот же миг первый заражённый — мужчина в разорванной униформе — уже рядом, тянет к нему когтистые, грязные пальцы. Джин с коротким выдохом размахивается и со всей силы обрушивает стул на его голову. Заражённый падает на колени, покачиваясь. Волна головокружения и слабости заставляет Джина отшатнуться. В глазах темнеет. Он бросает стул и, не разбирая дороги, рвётся вглубь заведения, в арочный проём, ведущий на кухню. Кухня маленькая, заваленная опрокинутой посудой и покрытая засохшими пятнами непонятного происхождения. Взгляд лихорадочно скользит по стенам, по столам и цепляется за тяжёлый отбивной молоток, валявшийся в раковине. Он хватает его и прислоняется к стене, пытаясь перевести дух, заглушить боль и тошноту. В этот момент в проёме показываются оба заражённых. Тот, что был оглушён, шатаясь, идёт первым, за ним — второй, с неестественно вывернутой рукой. С воем они вваливаются на тесную кухню. Джин отталкивается от стены и резким движением, вложив в него весь вес и остатки сил, бьёт молотком по голове ближайшего. Раздаётся ужасный хруст. Заражённый падает, как подкошенный. Но второй набрасывается на него. Когтистые пальцы впиваются в плечи, припечатывая обратно к стене. В нос бьёт зловонное дыхание. Жёлтые остекленевшие глаза в сантиметре от его собственных. Зубы клацают, пытаясь вцепиться в лицо. Молоток с грохотом выпадает из ослабевших пальцев. Джин, рыча от напряжения и ужаса, упирается руками в лицо твари, отчаянно пытаясь отодвинуть. Мускулы на руках дрожат от напряжения, боль в груди горит огнём. Он чувствует, как силы покидают его. И тогда, собрав последнюю волю в кулак, он резко сворачивает тому голову и отталкивает его от себя. Заражённый спотыкается о первого и грузно падает на пол. Но не затихает. Конечности дёргаются, голова повёрнута под невозможным углом, челюсти всё ещё щёлкают, а пальцы скребут по кафелю. Безмолвный ужас и всепоглощающая ярость накрывают Джина с головой. Он поднимает молоток и наваливается на дёргающееся тело. Глухие, тяжёлые удары раздаются по маленькой кухне, смешиваясь с его собственным прерывистым дыханием. Каждый удар отдаётся болью в сломанных рёбрах, но он не останавливается. Бьёт, пока не перестаёт узнавать форму черепа, вымещает всю накопившуюся усталость, боль, страх и бессилие. Пока его собственная рука не ослабевает от отдачи, а перед глазами не поплывут чёрные пятна, сливаясь в сплошную темень. Только тогда молоток выпадает из разжатых пальцев, и он падает на липкий от крови пол, погрузившись в беспамятство. Приходит в себя через несколько часов. Сознание возвращается медленно, вместе с болью во всём теле. Джин приподнимается на локте, взгляд падает на пол, где лежит тёмная, бесформенная масса. Каша из крови, мозгов и осколков костей. Желудок сжимается в тугой узел, изо рта вырывается горькая жёлтая слизь. Он с трудом отползает в сторону, вытирая губы тыльной стороной руки, и поднимается, слегка пошатываясь. Тошнотворный запах смерти всё ещё витает в воздухе, вызывает новый рвотный рефлекс. На ощупь, потому что в глазах всё ещё плывёт, Джин двигается вглубь кухни, натыкается на какую-то дверь и, не раздумывая, вваливается в темноту, споткнувшись о картонную коробку. Падает на пол, на мягкую груду таких же коробок, из которых доносится сладковатый запах. В полной темноте, дрожащими руками, он рвёт одну из них. Пальцы нащупают что-то мягкое, завёрнутое в вощёную бумагу. Он разворачивает упаковку — внутри шоколадный круассан. Джин осматривается. По всей видимости, это кладовая. Но это неважно. Совершенно неважно. Главное, что здесь есть еда. С жадностью, которой сам от себя не ожидает, он впивает зубами в выпечку. И ещё, ещё. Каждый съеденный круассан возвращает в тело силы, головокружение отпускает, сменяясь привычной усталостью. Но засиживаться здесь нельзя. Он закидывает несколько упаковок в рюкзак, вешает его на плечо и выходит в зал. Возле прилавка стоит холодильник с напитками. Стекло разбито, внутри — лужа тёмной жидкости, но на верхних полках есть несколько бутылок с водой. Джин вытаскивает одну и залпом опустошает, чувствуя, как живительная влага смывает горечь и тошноту. За первой бутылкой следует вторая. Затем он отправляет ещё пару про запас в рюкзак. Тело всё ещё ноет, рёбра напоминают о себе резкой болью при каждом неловком движении, но острая слабость отступает. Теперь можно двигаться дальше. Найти автомобиль. Снова вернуться в строй. Его студенты могут быть здесь. Он будет искать их, пока не найдёт. На улице кромешная темнота, но это даже к лучшему. Она скроет его, сделает всего лишь ещё одной тенью среди других. Потому что со всех сторон, из каждой подворотни, из-за каждого угла доносятся хрипы, шарканье и тот самый низкий, булькающий рык, что сводит с ума. Джин прижимается к шершавым стенам зданий, двигается бесшумно. Взгляд скользит по улице, выискивает хоть один уцелевший автомобиль, но виднеются лишь брошенные, разбитые или сгоревшие остовы. И вдруг он замирает, затаив дыхание. Ему чудится звук. Не хрип и не скрежет, а ровный, низкий гул. Джин останавливается, прислонившись к стене, и прислушивается, стараясь заглушить собственное тяжёлое дыхание. Неужели показалось? Слух тоже может подводить. Но в следующий миг его ослепляют яркие фары, вынырнувшие из-за поворота. Свет выхватывает его из темноты, как на ладони. Джин отходит назад и резко поднимает автомат, палец ложится на спусковой крючок. Раздаются хлопки дверей. Из тёмного внедорожника выходят трое. Двое незнакомых мужчин в потрёпанной, но практичной одежде, с карабинами наизготовку. Длинные стволы сразу же наводятся на него. И третий... Джин всматривается в фигуру, вышедшую из-за водительской двери. Высокий парень. На руках — знакомый грубый узор чёрных татуировок, но теперь они выглядят не как подростковый бунт, а как боевые отметины. Но глаза... Узкие, колючие глаза смотрят на него с тем же вызовом, что и всегда, только теперь в них плескается не детская обида, а взрослая ярость. — Чонху? — голос звучит хрипло и невероятно, выдавая всё его изумление. Мозг отказывается складывать картинку: его стереотипный задира-студент и эти два бойца, явно подчиняющиеся его молчаливому приказу. Он чуть опускает автомат, но всё ещё держит наготове, целясь в незнакомцев. Взгляд мечется между напряжёнными лицами вооружённых мужчин и знакомыми чертами его студента. Чонху медленно обходит капот внедорожника и останавливается в паре метров, оценивающе оглядывая Джина с ног до головы — его запачканную кровью футболку, автомат, напряжённое лицо. На губах играет ядовитая усмешка, но теперь без надменности. С торжеством. — Какие люди, — усмехается он, а затем оборачивается к приятелям: — Это мой сонбэним, представляете? Тот самый, что грозился вырвать мне язык. Теперь, я смотрю, у него и руки по локоть в крови. Небось, уже не только языки рвёт. Те молчат, их лица не выражают ничего, кроме готовности. А Джин понимает, что с миром он вряд ли уйдёт. Слишком многое стоит между ними — не только стволы автоматов, но и груз прошлого, и пропасть нового мира, в котором они оказываются по разные стороны. — Я рад, что ты выжил, — говорит он без лести. Чонху фыркает, коротко и сухо. — Рад? — он переводит взгляд на кровь на футболке Джина, потом снова на его лицо. — Не смеши меня, сонбэним. Кстати, а где твои бактерии? Те, которых ты так яростно защищал от меня? — Мертвы. Чонху замирает на секунду, будто проверяя, не лжёт ли он. Затем медленно выдыхает, на его губах появляется кривая ухмылка. — Как жа-аль, — растягивает он, в его тоне слышится не искреннее сожаление, а ядовитое удовольствие от чужой потери. — Не будет мне цепного пёсика в лице Чонгука и сучки Кэнди. А я уже представлял, как они будут ползать у моих ног, и умолять о куске хлеба. Жаль. Очень жаль. — Ты всё ещё обидчивый ребёнок, — произносит Джин спокойно, без упрёка. Он смотрит на шрамы на лице Чонху, но видит в нём не воина, а всё того же злобного мальчишку, который бьёт кроссовком по лицу, чтобы казаться круче за счёт унижения других. Чонху замирает. Ухмылка сползает с его лица, обнажая неприкрытую злобу. Именно это и бесит его больше всего — этот взгляд, который видит насквозь, который отказывается бояться. — Я не ребёнок, — голос срывается на опасный шёпот. — Я тот, кто решает, проживёшь ты следующие пять минут или нет. Но Джин лишь пожимает плечами. — Решай быстрее. У меня есть дела поважнее, чем утешать твоё самолюбие. — Вот как, — цедит сквозь зубы Чонху. — Тогда место брекета заменишь ты. В этот же миг раздаётся выстрел. Острая, обжигающая боль пронзает бедро Джина. Он непроизвольно падает на колено, зубы с силой смыкаются, чтобы не издать звука. В глазах темнеет от шока. И тут же следует мощный удар ногой в лицо. Грубый ботинок встречается со скулой с отвратительным хрустом. Джин валится на бок, мир уплывает в кровавую пелену. Он едва успевает увидеть, как Чонху с отстранённым выражением достаёт из-за пояса нож. Рукоятка со всей силы обрушивается на его висок. Сознание гаснет, как перебитая свеча. — Пакуйте его, — бросает Чонху своим парням, пряча нож обратно. Один из бойцов, коренастый мужчина со шрамом через бровь, недовольно хмурится. — Лучше убить, — голос низок и хрипл. — Джэхёк не одобрит. Лишний рот. Лишняя проблема. Чонху поворачивается к нему, в глазах вспыхивает ядовитый огонёк. — Да ладно вам. Будет наживкой, — он бьёт носком ботинка в бесчувственное тело Джина. — У Чимина появится новый друг. Пусть пообщаются.

Сейчас

Сознание возвращается к Джину волной тупой, пульсирующей боли. Голова раскалывается, будто по вискам бьют молотком. Скула ноет, на языке привкус крови и пыли. Он открывает глаза, но перед ними непроглядная темнота. На голову надет плотный мешок, затрудняющий дыхание. Он пытается пошевелиться, но тело сковано. Руки за спиной стянуты верёвкой, грубо врезающейся в запястья. И он понимает, что на нём нет одежды. Лишь нижнее белье. Холодный воздух ползёт по коже, вызывая мурашки. И тогда Джин ощущает новый оттенок боли в бедре. Память вспыхивает ярко и болезненно: громкий выстрел, удар, сбивающий с ног, и пронзительный огонь, разлившийся по мышцам. Пуля, выпущенная по приказу Чонху. Этим мерзким, самодовольным слизнем. Тошнотворная волна унижения подкатывает к горлу. Его, бывшего полковника, человека, привыкшего контролировать всё, так легко обезоружили и связали, как котёнка. Стиснув зубы, он подавляет волну тошноты от боли и гнева, заставляя мозг работать. Пальцы начинают осторожно, почти незаметно шевелиться, изучая узел на верёвках. Грубый, неопытный. Эти придурки явно не умеют вязать узлы. Если хорошо поработать, сможет освободиться. — Не пытайся, — раздаётся голос прямо перед ним. Джин замирает. Он даже не услышал дыхания. Этот кто-то дышит так тихо, что сливается с тишиной. Голос мужской, спокойный, но в нём слышится усталая напряжённость. Раз здесь есть кто-то ещё, значит, есть и шанс. Хотя бы на информацию. — Кто ты? — собственный голос звучит из-под мешка приглушённо и хрипло. — Какая разница? — отвечает незнакомец с той же плоской интонацией. Джин чувствует, как под пальцами одна из петель узла чуть ослабевает. Боль в бедре нарастает, но он сосредотачивается на верёвках. — Хочу понять, не галлюцинирую ли я, — выдавливает сквозь зубы, продолжая невидимую работу пальцами. — А то знаешь, не хочется болтать с самим собой. Особенно в таком... невыгодном положении. Из темноты доносится короткий звук — нечто среднее между сдержанным смешком и выдохом. — Ты не галлюцинируешь, — говорит голос, и в нём появляется едва уловимая искра чего-то живого. Возможно, горькой иронии. — К сожалению, для нас обоих. Галлюцинации были бы куда приятнее. — Ты мой надзиратель или пленник? — Два в одном, — после паузы отвечает голос. В нём слышится усталая покорность. — Сидим тут вместе. Я слежу, чтобы ты не сдох до визита врача. Джин делает очередную попытку ослабить верёвку. Боль в бедре отзывается резким уколом. Он заставляет себя сдержать стон. — Может, снимешь мешок? Я всё равно связан и ранен. Не убегу. Не видеть собеседника как-то невежливо. Тишина. Лишь слышно, как где-то капает вода. Наконец, незнакомец вздыхает. — Нет, — коротко и бескомпромиссно. — Скоро придёт врач, он тебе поможет. А пока... терпи. — Какой смысл мне помогать? — выдавливает сквозь зубы Джин, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Каждое слово даётся с усилием, но он не может не спросить. Не может не попытаться понять логику этого безумия. Из темноты доносится тихий, безрадостный звук, словно его невидимый собеседник усмехается. — Ты мясо, — голос звучит плоско, без намёка на эмоции, констатируя чудовищный факт. — Свежее. Ценное. Его нельзя портить до подходящего времени. Слова повисают в спёртом воздухе, тяжёлые и окончательные. Мясо. На секунду Джин замирает, даже боль в бедре отступает перед леденящим холодом. Не страх. Не ярость. Пустота. Ощущение себя объектом, вещью, куском плоти на скотобойне. Затем ярость накатывает волной, такая внезапная и всепоглощающая, что перехватывает дыхание под мешком. Он инстинктивно дёргает руками, грубая верёвка впивается в запястья, но он почти не чувствует этой боли — лишь жгучую потребность разбить что-нибудь, врезать кому-нибудь в лицо. Врезать ему. Чонху. Этому... мяснику. — Понятно, — говорит он хрипло, сдавленно, но с идеально выверенной, ледяной ясностью. — Тогда передай своему «врачу»... пусть готовит скальпель острее. Со старым мясом бывают проблемы. Оно имеет тенденцию сопротивляться. Тишина затягивается на несколько минут. Затем из темноты доносится почти невесомый, безжизненный выдох. — Твоё сопротивление не имеет значения, — голос звучит устало, как будто эту истину повторяют в тысячный раз. — Заставят силой. Химией. Болью. Джин чувствует, как по спине пробегает холодок. Не от страха. От трезвой оценки угрозы. Он уже представляет себе нечто подобное. — Но... — незнакомец делает паузу, в его голосе впервые проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее намёк на живой интерес. — Если будешь хорошей наживкой... смирной... послушной... сможешь прожить дольше. Пока не найдут следующую партию «свежего мяса». Слово «наживка» висит в воздухе, обретая новый, ещё более отвратительный смысл. Его не просто убьют. Его будут использовать. Джин медленно выдыхает, заставляя мышцы расслабиться. Борьба сейчас — смерть. Голая и бессмысленная. — Дольше, — он повторяет слово без эмоций, как бы пробуя его на вкус — оно горькое и пустое, — звучит не как жизнь. Как отсрочка приговора. — Это и есть отсрочка, — подтверждает голос. — Выбирай. Быстрая смерть в борьбе или... отсрочка. Шанс, что что-то изменится. Шанс. Смехотворный, ничтожный шанс в этом аду. Но военный в нём уже анализирует, оценивает, ищет слабые места. Даже в положении «мяса». — Понял, — говорит Джин, прекращая попытки ослабить верёвки. — Буду ждать врача. И... скальпель. Но хрена с два он будет мясом. Он — Ким Сокджин. Полковник. Куратор. Выживший. Лидер. И тот, кто его запер здесь, совершил последнюю в своей жизни ошибку, просто ещё не знает об этом. Джин заставляет себя обмякнуть, делает дыхание чуть более прерывистым, более слабым. Притворная покорность — лучший камуфляж. Подождёт врача. Пусть подлатает. Пусть думают, что он сдался. А тем временем пальцы, скрытые за спиной, снова продолжают свою работу. Узел уже почти поддался. Остаётся одна последняя тугая петля. План уже выстраивается в его голове, холодный и безжалостный. Оценить обстановку. Завладеть оружием. Уйти. И если понадобится убить... Без сомнений. Без сожалений. Те, кто придумал это слово — «мясо» — для живого человека, сами перестали быть людьми. Они — болезнь, чума, порождение того же хаоса, что и те твари с жёлтыми глазами на улицах. И единственный язык, который они понимают — это язык силы и свинца. Джин замирает, услышав шаги за дверью. Врач? Он медленно выдыхает, полностью расслабляя тело. Руки замирают. На его лице под мешком — идеально бесстрастная маска. Дверь со скрипом отворяется. Тяжёлые, усталые шаги разносятся по бетонному полу. Вошедший останавливается, его дыхание ровное, но напряжённое. И затем — голос. Знакомый, до боли знакомый. — Можешь идти, Чимин. Там обсуждают новую вылазку. Джин замирает, пальцы сжимаются вокруг последней петли узла. Но шаги не удаляются. Слышится тяжёлый, прерывистый вдох, полный такой бездонной усталости, что её физически ощущаешь кожей. — Надеюсь, я сдохну на этой вылазке, — голос Чимина плоский, без намёка на иронию или браваду. Повисает неловкая тишина. Джин напрягается, сложив картинку воедино. Его тюремщик — не просто надзиратель. Он такой же пленник. Возможно, даже в большей ловушке, чем он сам. И это... это меняет всё. — Не говори ерунды, — наконец, раздаётся ответ, но в нём нет ни злости, ни упрёка. — Иди. Тебя ждут. Джин слышит шаги, а затем дверь снова захлопывается, погружая помещение в гнетущую тишину. Но он не один. Присутствие другого человека ощущается физически — тихое дыхание, едва уловимый запах мыла и антисептика, чуждый этой затхлой атмосфере. И он до последнего надеется, что ошибся. Что этот низкий, спокойный голос, прозвучавший в темноте, принадлежит незнакомцу. Просто голос, лишённый лица. Не ему. Резким движением кто-то срывает мешок с его головы. Грубая ткань больно трётся о щёку. Джин зажмуривается, отшатываясь от внезапного света — тусклого, мерцающего света одинокой лампочки под потолком, но режущего глаза после полной темноты. Он часто моргает, пытаясь очистить взгляд от чёрных пятен, и медленно поднимает голову. Застывает. Перед ним стоит Намджун. В его взгляде тяжёлое, безрадостное сожаление. Он выглядит... чистым. Слишком чистым для этого места. Белый халат безупречен, на лице ни единой царапины, волосы аккуратно убраны. Он пахнет антисептиком и порядком, словно только что вышел из стерильной операционной, а не находился в этом подвале, пропахшем страхом и смертью. Контраст между ними оглушает. Джин чувствует на себе липкую грязь, запёкшуюся кровь на лице, холодный пот на спине. Каждый нерв ноет от боли и унижения. И этот... этот опрятный вид Намджуна, его спокойствие — всё это кричит о предательстве громче любых слов. Мысль вонзается в сознание, острая и отравленная: «Он с ними. Он один из них». Семя ненависти, чёрное и густое, прорастает где-то в самой глубине его души, сжигая всё на своём пути — остатки надежды, холодный расчёт, даже память о кратком союзе в прошлом. — Сукин сын, — слова вырываются сами собой, хриплые, пропитанные таким чистым ядом, что воздух кажется зарядившимся от них. — Я тоже рад тебя видеть, — слабо улыбается Намджун, опускаясь перед ним на корточки. — На этот раз ты не делаешь вид, что мы незнакомы. Это приятно. Джин плюёт ему в лицо, сжимая зубы до хруста. Боль в скуле вспыхивает ярче, но он не чувствует ничего, кроме жгучего презрения. — Лучше бы я тебя не знал. Никогда, — голос становится низким, опасным. — Как ты мог опуститься до такого? Где твои идеализированные принципы, ветеринар хренов? Намджун остаётся невозмутимым. Он медленно проводит тыльной стороной ладони по лицу, стирая плевок. Безупречный белый халат лишь подчёркивает грязь и кровь на Джине. — Ты ничего не знаешь, Джин. И не можешь осуждать меня за этот выбор. — Выбор? — голос Джина срывается на низкий, животный рык. В глазах пляшут чёрные тени. — Ты называешь это выбором? Он дёргает руками, верёвки впиваются в запястья, но боль лишь подстёгивает ярость. — Стоя над растерзанными телами, прикидываясь богом в этом аду... Ты не сделал выбор. Ты просто показал, кем был всегда — трусом, который приполз к сильнейшим, лишь бы не стать следующим куском мяса. Твои принципы сдохли первыми, и не один падальщик клевать их не станет. — Я оказываю помощь людям, а не режу их, — ровно говорит Намджун. — Я делаю то, что могу, в этом аду. Сохраняю жизни, а не отнимаю их. Он смотрит на Джина без ненависти, лишь с горькой досадой. — Ты называешь это трусостью? Возможно. Но твоя храбрость лежит связанной на полу, истекая кровью. А моя «трусость» позволяет мне ходить свободно и спасать тех, кого ещё не превратили в... мясо. Не осуждай меня за то, что я нашёл способ выжить, не теряя себя полностью. Да, я мою руки их мылом. Но я не становлюсь ими. Джин отводит взгляд, уставившись в пустую стену. — Мне противно тебя слушать. Намджун медленно поднимается на ноги и отходит к металлическому столику на колёсах, заставленному флаконами, шприцами и бинтами. Его спина прямая от напряжения. В груди ноет тупая, знакомая боль, которую он годами заглушал работой. Он не оборачивается, глядя куда-то в пространство над стерильными инструментами, его пальцы бесцельно перебирают край упаковки с бинтами. — После той встречи в бункере... — говорит тихо, приглушённо, — я считал, что ты до сих пор злишься на меня. За то, что шесть лет назад я уехал, хотя ты просил остаться. Тишина повисает на мгновение, густая и тяжёлая. — Я забыл о тебе уже на следующий день после твоего отъезда, — безразлично бросает Джин. — Ты не был особым любовником. Просто пить с тобой было приятнее, чем с другими. Намджун замирает. Плечи чуть подрагивают, будто от внезапного озноба. Он медленно поднимает голову, но не оборачивается на Джина, уставившись в тусклую стену перед собой. — Поэтому ты просил меня остаться на базе? — шёпот, в котором звучат боль, недоумение и щемящая горечь. Это не упрёк. А попытка понять, как всё, во что он верил все эти годы, оказывается лишь игрой света и тени. — Ты был удобен и только. Намджун поворачивается. Лицо всё так же бесстрастно, но в глазах пульсирует боль, которую не скрыть никакими тёмными очками. Она отражается в каждом его вздохе, в каждом микроскопическом движении лицевых мышц, которые он тщетно пытается контролировать. — Ты всегда умел бить точно в незащищённое место, Джин, — голос его тих, почти беззвучен, но каждое слово отдаётся в тишине подвала чётким, ледяным эхом. — Даже когда мы пили вместе... это было просто удобно? Никакой привязанности? Никакой... надежды, что я останусь? Он делает паузу, и в этой паузе — годы невысказанных вопросов, горьких сомнений и упрямого ожидания. — Или ты просто пытаешься сделать мне так же больно, как сейчас больно тебе? Джин не смотрит на него, сжимает кулаки, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится у него внутри. — Хватит этой дешёвой драмы, — его голос срывается, становясь низким и хриплым, полным презрения — к Намджуну, к себе, ко всей этой ситуации. — Делай, что должен, и вали отсюда. Он закрывает глаза, словно пытаясь стереть всё происходящее, отрезать себя от этого разговора, от этой боли… От этого человека, который вдруг снова становится тем, кем был шесть лет назад — не холодным коллаборационистом в белом халате, а тем, с кем можно было молча сидеть на крыше заброшенного ангара, передавая друг другу бутылку виски. Тем, чьё присутствие согревало холодными ночами не хуже алкоголя. Тем, чьи редкие улыбки заставляли забыть о приказах, о крови на руках. Тем, с кем он впервые за долгие годы почувствовал не просто мимолётное облегчение, а вкус истинного счастья и... любви. Именно это воспоминание жжёт его изнутри больнее всего. Потому что оно настоящее. И потому что оно мертво. Намджун замирает на месте. Он видит, как сжаты веки Джина, как напряжены плечи под грузом невысказанного. И в его собственной груди сжимается что-то холодное и тяжёлое. — Как скажешь, — бесстрастно произносит он, словно того провала в прошлое никогда и не было. Намджун работает молча, с безжалостной эффективностью. Его руки, облачённые в стерильные перчатки, движутся быстро и уверенно. Антисептик жжёт, игла входит в плоть с отвратительным ощущением рвущегося материала, нитка протягивается с лёгким шелестом. Эластичный бинт туго сдавливает грудную клетку. Он не смотрит Джину в глаза, не произносит ни слова утешения или упрёка. Он — просто функция. Инструмент. В этом есть своя изощрённая жестокость. Джин терпит. Челюсти сжаты так, что, кажется, трещат зубы. Он прикусывает щёку, чтобы не застонать. В горле стоит медный привкус крови. Каждый укол, каждый стежок — это не просто физическая боль. Это унижение. Это напоминание о его полной беспомощности. И о том, что единственная рука, что может его коснуться без желания причинить страдание, принадлежит тому, кто предал всё, во что они когда-то верили. Когда Намджун завязывает последний узел на бинтах и, не сказав ни слова, разворачивается и уходит, дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тишина. Она громче любого выстрела. Внутри Джина всё закипает. Дикая ярость, горькое унижение, острая физическая боль — всё это сливается в один сплошной оглушительный рёв, который он не выпускает наружу. Он просто лежит на холодном полу и смотрит в потолок ненавидящим взглядом. Его студент. Его студент сделал с ним это. Превратил в наживку, в разменную монету. И человек, которого он... который был ему дорог. Которому он когда-то доверял. Оказался по ту сторону. Не просто выживающим. Одним из них. Что дальше? Неизвестность. Ожидание. Возможность быть использованным и выброшенным, как мусор. Но где-то в самой глубине, под всеми этими слоями боли и ярости, тлеет одна-единственная холодная и чёрная искра. Месть. Она ещё слаба. Но она есть. Джин не знает, как. Не знает, когда. Но он даёт себе слово: те, кто сделал с ним это, пожалеют. Все до одного.