Nexodon

Хосок и Юнги шагают вглубь леса. С первых же шагов становится ясно, насколько они разные. Хосок движется немного неуклюже, из-за раны бережёт ногу, внимательно смотрит под ноги, раздвигая ветки. Юнги же идёт легко и бесшумно, как тень, его взгляд постоянно сканирует окрестность, а рука не выпускает рукоять ножа. Тишина между ними не неловкая, а скорее сосредоточенная. Первым её нарушает Хосок. — Спасибо, что пошёл со мной, — говорит он, нагибаясь за охапкой сухих веток. — Не самое весёлое занятие. Юнги лишь коротко кидает через плечо, не останавливаясь: — Одному в лесу — плохая идея. Даже за хворостом. Правила выживания. — Правила... — Хосок усмехается, распрямляется. — А по правилам драться с союзниками — это как? Юнги останавливается и поворачивается к нему. Его лицо в сумерках леса кажется особенно резким. — Он первый начал. Сказал про деда. Есть вещи, которые говорить нельзя. Ты бы тоже не стерпел. — Может, и не стерпел бы, — соглашается он. — Но не стал бы бить его. Мы и так на волоске висим. — Иногда нужно показать, где проходит красная линия, — возражает Юнги. Он поворачивается и с силой ломает сухую ветку с ближайшего дерева. Хруст эхом разносится по лесу. — Иначе сядут на шею. Особенно такие, как он, которые думают, что ум заменяет кулаки. Он протягивает Хосоку несколько толстых сучьев. — Держи. И смотри под ноги, а не на меня. Здесь корни. Хосок принимает хворост, в уголках губ появляется лёгкая улыбка. Несмотря на всю грубость, в действиях Юнги сквозит странная забота. Они продолжают молча собирать хворост, но теперь тишина между ними уже не такая напряжённая. Юнги зацепил Хосока ещё в лагере. Он наблюдал за ним издалека, стараясь своим взглядом не вторгаться в личные границы, но не мог не заметить. И зацепила совсем не красота — хотя Юнги, несомненно, симпатичный, — а скорее сама его аура. Пока все суетились, пытались строить планы или впадали в отчаяние, Юнги сохранял ледяное, почти отстранённое спокойствие. Не тратил слов попусту, не жестикулировал. Каждое его движение было выверенным, экономным, будто он с самого рождения знал, что энергия — это ресурс, который нельзя растрачивать зря. Юнги напоминал глубоководное течение — тихое, но невероятно сильное, несущееся с непоколебимой уверенностью в своём собственном направлении. И сейчас, наблюдая, как он без лишних усилий обламывает сухие ветки, его спина прямая, а взгляд внимательно скользит по сумрачному лесу, Хосок снова ловит себя на этой мысли. В мире, который превратился в хаос, эта молчаливая уверенность кажется самой большой роскошью. И самой большой загадкой, которую ему отчаянно хочется разгадать. — Юнги, — зовёт он, решаясь нарушить тишину. Тот оборачивается, взгляд вопросительный и немного настороженный, как у дикого зверя, которого потревожили. — А кем ты был до всего этого? Чем занимался? Юнги замирает на секунду, затем отворачивается, с силой обламывая очередную сухую ветку. — Какое это сейчас имеет значение? — сухо бросает он через плечо. — Тех, кем мы были, больше нет. Остались только те, кто выжил. — Довольно весомое, — мягко парирует Хосок с тёплой, понимающей улыбкой. — Мир изменился, и мы меняемся вместе с ним. Но иногда... иногда такие вещи, как прошлое, как воспоминания о том, кем мы были, — это единственные якоря, которые не дают нам окончательно уплыть в безумие. Они позволяют оставаться на плаву. Помнить, что мы всё ещё люди, а не просто существа, борющиеся за выживание. Юнги снова поворачивается к нему. В его глазах читается неподдельное любопытство, и даже лёгкое раздражение, будто оптимизм Хосока — это личная загадка, которую он не может разгадать. — Почему ты остаёшься таким оптимистичным? — спрашивает ровно, но с вызовом. — После всего, что случилось. После того как мир сдох. Ты видел то же, что и я. Смерть, этих... тварей. Что заставляет тебя улыбаться и верить в какие-то якоря? — он делает шаг вперёд, взгляд становится пристальным. — Это наивность? Или ты просто отказываешься видеть правду? Что этот мир — помойка, и единственное, что в нём имеет значение, — это сила и то, как долго ты сможешь продержаться. Хосок не отвечает сразу. Он смотрит куда-то поверх плеча Юнги, вглубь леса, где тьма сгущается. Его улыбка не исчезает, но становится уставшей. — Видишь ли, — начинает он тихо, — если я перестану быть оптимистичным, то мне придётся признать, что тот парень, который играл на гитаре для трёх человек в тёмном углу бара и мечтал записать альбом... он действительно мёртв. Окончательно. Он переводит взгляд на Юнги, в его глазах нет ни намёка на наивность. Только горькая ясность. — А я не готов его хоронить. Пока я хоть немного похож на него — верю в якоря, в глупые шутки, в то, что завтра может быть лучше, — он ещё жив. И пока он жив, жив и я. Не просто дышу и бегаю от тварей, а жив. Это не отказ видеть правду. Это мой способ с ней бороться. Самый простой вопрос: что остаётся человеку, когда у него отнимают всё? Только то, как он к этому относится. — Глупо, — тихо произносит Юнги и отворачивается, делая вид, что снова ищет хворост. — Держаться за призраков. Это как пытаться обогреть пещеру спичкой. Но он не уходит дальше. Просто стоит, сломав очередную ветку, и его следующая фраза звучит уже не как обвинение, а как редкое признание: — Но если эта спичка не даёт тебе замёрзнуть прямо сейчас... кто я такой, чтобы её тушить. Сердце Хосока сжимается от неожиданной теплоты. В этом суровом, молчаливом человеке он видит проблеск того же одиночества, той же борьбы, просто выраженной абсолютно иначе. И это понимание дороже любой громкой поддержки. Он поднимает с земли ветки, на его лице расцветает тихая, сокровенная улыбка. — Спички, огонь... — начинает он, догоняя Юнги парой шагов. — Знаешь, что хорошо греет не хуже костра? Глоток чего-то крепкого. Если я в городе смогу найти бутылку хорошего виски, выпьешь со мной? Без разговоров о прошлом. Юнги останавливается, но не оборачивается сразу. Он стоит так несколько секунд, словно взвешивая предложение. Наконец, бросает через плечо короткое: — Ладно. Но только один. Хосок чувствует себя самым счастливым человеком в этом мире. Преувеличение? Возможно. Но в его груди разливается такое тёплое, щемящее чувство радости, что на мгновение даже забываешь о постоянной угрозе смерти. Получить это короткое «ладно» от Юнги кажется сложнее и ценнее, чем найти целый склад с провизией. Уголки его губ сами собой тянутся вверх. Он согласился. Всего на глоток, всего на минуту, но это начало. Это дверь, приоткрытая на крошечную щёлочку. И пусть Тэхён говорит, что у него нет шансов. Пусть этот мир рушится и горит. Хосок будет добиваться этого молчаливого, колючего парня с упрямством, которого хватит на десятерых. Он будет согревать его своим дурацким оптимизмом, будет терпеливо ждать и подбирать ключи к его замкам. Потому что в Юнги он видит не просто выжившего. Он видит человека, ради которого хочет остаться тем самым парнем с гитарой — тем, кто верит, что даже в аду можно найти что-то прекрасное. Они возвращаются к стоянке, и Хосок всё ещё чувствует лёгкое головокружение от своей маленькой победы. Кэнди, закончив копать ямку для костра, поднимается на ноги, отряхивая ладони о джинсы. — Всё в порядке? — бросает она. — В полном, — коротко кидает Юнги, сгружая свою ношу в подготовленное углубление. — Будем надеяться, что гостей не будет. Хосок молча принимается за дело. Через несколько минут аккуратный вигвам из веток готов. Кэнди приседает на корточки и, достав из кармана потрёпанную зажигалку, поджигает комикс про Человека-Паука, подложенный под хворост. Бумага вспыхивает оранжевым пламенем, и вскоре треск сухих прутьев наполняет вечернюю прохладу тёплым светом и живым звуком. Чонгук в это время молча раздаёт банки с консервированной говядиной. В этом жесте — открывание банок, передача их из рук в руки — есть горькое утешение, напоминание о том, что они всё ещё люди, а не просто стая выживших. Он бросает взгляд на автомобили. В «Порше» Тэхён откинулся на сиденье, его голова склонилась на стекло, а лицо в тени кажется удивительно спокойным, безмятежным. Кажется, спит. В «Хёндэ» сквозь затемнённое стекло угадывается неподвижная фигура Минсу — он не спит, просто не хочет выходить, предпочитая одиночество тягостному обществу у костра. — Давай, я отдам ему, — негромко говорит Юнги, замечая направление его взгляда. — Всё равно деду отношу. — Спасибо, — кивает Чонгук с лёгким облегчением в голосе. Юнги разворачивается и твёрдыми шагами направляется к «Хёндэ». Он не говорит лишних слов, не ищет оправданий или конфронтации, просто выполняет необходимое. Чонгук смотрит, как он коротко стучит костяшками пальцев по стеклу, как дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы просунуть банку. И чувствует, как крошечная, но ощутимая часть груза ответственности с его плеч перекладывается на другие. Остаётся только Тэхён. Чонгук осторожно прикрывает за собой дверь «Порше», стараясь, чтобы щелчок замка прозвучал как можно тише. Он пристраивается на пассажирском сиденье и с тихой улыбкой наблюдает за спящим Тэхёном. В тусклом свете, пробивающемся сквозь стекло, его черты кажутся размытыми и удивительно мягкими. Исчезла привычная насмешливость, стихла та вечная энергия, что обычно заряжает всё пространство вокруг него. Он просто спит — глубоко, беззвучно, его грудная клетка плавно поднимается и опускается. Длинные ресницы отбрасывают лёгкие тени на скулы, а губы, обычно поджатые в готовности к язвительной реплике, сейчас чуть приоткрыты в беззащитном полушёпоте. В этот момент Тэхён выглядит не опасным анархистом или бесстрашным бойцом, а просто уставшим парнем. Таким же молодым, как и сам Чонгук, согнувшимся под неподъёмной тяжестью мира, который им несправедливо достался. И в этом есть что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Чонгук не решается будить. Он задерживает взгляд на его спокойном лице ещё на мгновение, словно пытаясь запечатлеть этот редкий беззащитный образ в памяти. Затем так же осторожно, как и зашёл, он ставит банку с едой на пассажирское сиденье и выходит. Пламя уже разгорелось, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на лица. Воздух пахнет дымом и разогретой консервированной говядиной — скудный, но такой ценный ужин. — Спит? — тихо спрашивает Кэнди. Чонгук просто кивает и опускается на землю. Он молча принимается за еду, зачерпывая густую тушёнку. Голод берёт своё, и даже этот простой вкус кажется сейчас невероятно насыщенным. — Кажется, ещё недавно я ныла, что скоро начинается новый семестр, обсуждала с подругами их парней и ссорилась с отцом из-за того, во сколько возвращаться домой, — говорит Кэнди, не отрывая взгляда от пламени. — А теперь… — она бросает взгляд на своё забинтованное предплечье, — у меня это. Мою лучшую подругу убили на моих глазах. А мир… мир просто умер. И мы сидим здесь, едим тушёнку из банки и радуемся, что твари не нашли нас сегодня. — Радость в мелочах, — пожимает плечами Хосок, пытаясь вернуть в голос лёгкость, но она звучит приглушённо. — Всегда так считал. Даже раньше. Нашёл новую песню для репертуара — уже счастье. Поймал такси под дождём — праздник. Сейчас... сейчас просто мельче стали эти мелочи. Тёплая банка в руках. Тишина на полчаса. И то — уже удача. — Живём одним днём, — глухо произносит Юнги, не отрывая взгляда от огня. Его пальцы сжимают ветку, которую он медленно ворошит в углях. — То, что мы имеем сейчас... этот огонь, еду, друг друга... завтра может не быть. Утром проснёшься, а от всего этого останется только пепел. Его слова, такие безжалостные, повисают в ночном воздухе, но странным образом не звучат безнадёжно. Они звучат как единственное правило, которое теперь имеет значение. Кэнди медленно кивает, обхватывая свои колени. Она смотрит на пламя, в её глазах отражаются не только языки огня, но и принятие этой горькой правды. — Значит, надо ценить этот пепел, пока он ещё тёплый. Чонгук молча слушает их. Он чувствует, как эти простые слова проникают глубже любой громкой философии. Они больше не живут в мире планов на будущее. Они живут в мире «здесь и сейчас». И в этом аду, сидя у крошечного костра, они делят друг с другом самое ценное, что у них осталось — настоящее. — Давайте поиграем? — вдруг предлагает Хосок, его голос звучит нарочито бодро, пытаясь развеять тяжёлую атмосферу. Все переводят на него недоумённые взгляды, будто он предлагает полететь на луну. — Если ты про что-то типа бутылочки на желание, иди сразу к чёрту, — без обиняков бросает Юнги. — Нет, — Хосок улыбается, не смущаясь. — Вы знаете эту игру, называется «Я никогда не...». Это лучше, чем молча погружаться в отчаяние. Помогает... узнать друг друга. Ну, или просто посмеяться. — А что, я не против, — поддерживает Кэнди с огоньком интереса в глазах. — Я никогда не целовалась в школьной библиотеке. Хосок подносит палец к подбородку, изображая глубокомысленное раздумье, а в глазах у него играют озорные искорки. Он знает, что его ход должен быть особенным. — Я не танцевал танго голым на крыше многоэтажки. Кэнди фыркает, чуть не поперхнувшись тушёнкой. Она откашливается, хлопая себя по груди, из её горла вырывается смех, смешанный с лёгким удушьем. — Окей, это слишком специфично, — выдыхает она, вытирая слезу. — Я думаю, мы все в безопасности. Кроме тебя, наверное. Ты выглядишь как человек, способный на такое. — Правда? — удивляется Хосок. — Почему? Во мне есть что-то от эксцентричного художника? — Нет. В тебе есть что-то от человека, который обожает быть в центре внимания. И кому немного не хватает чувства самосохранения. Такие как раз и танцуют голыми на крышах. Она подмигивает ему, и Хосок разражается смехом, нисколько не оспаривая вердикт. Даже Юнги фыркает, открывая бутылку с водой. На секунду, кажется, что его лицо озаряется не только светом костра. Чонгук качает головой, но на его губах тоже играет улыбка. Он смотрит на Хосока с лёгким недоумением и теплотой, будто пытаясь разгадать, откуда в этом человеке берётся столько света даже в кромешной тьме. — Ладно, признаюсь, — Хосок поднимает руки в сдающемся жесте. — Я просто подумал, что нам всем нужно хоть немного абсурда. Чтобы не сойти с ума от серьёзности всего этого, — его взгляд скользит по тёмному лесу за пределами круга света. — Но крыша и танго — это было бы слишком даже для меня. Пока что. Пока они веселятся у костра, Минсу сидит в салоне «Хёндэ», отгороженный от его призрачного тепла. Он слышит обрывки их разговора, смех Кэнди, и каждый звук отзывается в нём жгучим уколом обиды и ярости. Они сидят там, уютно устроившись, в то время как сонбэним может в этот самый момент умирать в одиночестве. Логика — его главный инструмент, его щит, кричит, что ночной выход — это самоубийство. Но ярость, холодная и неуёмная, сильнее. Это ярость от бессилия. Ярость на Тэхёна, который своим циничным безразличием поставил под угрозу единственный шанс. На Юнги, который позволил себе ударить его. На всех них, кто готов ждать, пока надежда окончательно не иссякнет. Они его уже похоронили. Они не понимают. Минсу смотрит на рядом спящего деда. Этот старик всего лишь обуза, живое напоминанием о милосердии, которого этот мир больше не заслуживает. Он не испытывает к нему ненависти. Только ледяное презрение к слабости, которую тот олицетворяет. Они ищут иголку в стоге сена, который ещё и горит. Слова Юнги, как раскалённое железо, прожигают сознание. Но он докажет им. Докажет, что его логика, его расчёт — это не трусость, а единственное, что имеет ценность. Решение созревает мгновенно, холодное и кристально ясное. Он не будет сидеть, сложа руки. Он будет действовать, пока другие веселятся и играют в глупые игры. Осторожно, без единого звука, Минсу приоткрывает дверь. Пока они играют в выживание, он будет выживать и искать. Пригнувшись, он чуть отходит в сторону, чтобы не быть замеченным и ускользает в темноту, исчезая в тени деревьев, как призрак, движимый не надеждой, а яростной, непоколебимой уверенностью в своей правоте. В этот момент Чонгук бросает взгляд на «Порше», но его внимание цепляется за движение — тень, что скользнула между деревьев. Сердце замирает от мгновенной мысли: заражённый. Он резко поднимается на ноги. — Что такое, Чонгук? — тут же спрашивает Хосок, уловив его напряжение. — Там кто-то есть, — выдыхает Чонгук и вытаскивает из-за пояса нож. Он делает осторожный шаг в сторону леса, его взгляд прикован к месту, где исчезла тень. Все вмиг вскакивают, хватая оружие. Кэнди бросает взгляд на «Хёндэ» и замирает. — Минсу, — твёрдо говорит она, указывая на приоткрытую дверь машины. — Он сбежал. Чёрт возьми, он сбежал! — Он не мог уйти далеко, — говорит Чонгук, уже начиная двигаться вперёд. — Я за ним. — Чонгук, стой! Это опасно! — возражает Хосок, протягивая руку, чтобы остановить его. Но Чонгук уже бежит следом. Он знает, что это опасно. Знает, что это может быть ловушкой. Но он не может позволить себе потерять ещё одного. Минсу, этот упрямый, невыносимый осёл, — часть их группы. Если с ним что-то случится, Чонгук не простит себе этого никогда. Они должны были следить за ним, чёрт возьми! Эта мысль жжёт его изнутри, придавая скорости. Вот только пока Чонгук бежит вглубь тёмного леса, подставляя лицо хлёстким веткам и спотыкаясь о невидимые корни, Минсу движется совсем другим путём. Он не стал углубляться в чащу. Это было бы иррационально. Вместо этого, пригнувшись, бежит по самой кромке леса, используя деревья как укрытие, но держась достаточно близко к открытому пространству, чтобы не потерять ориентацию. Его цель — Вонджу. Мозг работает с холодной скоростью, просчитывая каждый шаг. Главное — выйти к городу. Найти высокую точку. Осмотреть местность. Найти признаки жизни. Военной формы. Минсу не оглядывается назад. Мысль о том, что они могут броситься за ним, даже не приходит в голову. В его картине мира они уже смирились с потерей сонбэнима. Они — статисты. Он — главный герой этой истории. В это время Чонгук, уже запыхавшись, останавливается в глубине леса. Кругом — непроглядная тьма и зловещая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Он осознаёт свою ошибку с леденящей душу ясностью. Он побежал наобум, поддавшись импульсу. Минсу с его аналитическим умом никогда бы не пошёл напрямик через чащу. — Минсу! — отчаянно, но уже тише, кричит он, понимая, что криком может привлечь не того, кого нужно. В ответ — лишь эхо его собственного голоса. Он один, в тёмном лесу, а упрямец, которого он хотел спасти, уже, вероятно, на полпути к городу, даже не подозревая, что за ним бросились в погоню. Чувство вины сменяется горьким осознанием собственной опрометчивости. А на стоянке, где остались остальные, атмосфера накаляется до предела. Тревога, что витала в воздухе, теперь сгущается в настоящий панический страх. — Твою мать! — выкрикивает Кэнди, с силой швыряя в костёр пустую банку из-под тушёнки. — Мы можем потерять их обоих из-за этого долбанного упрямства! Идиот! Самоуверенный чёртов идиот! Она говорит о Минсу, но её ярость направлена и на себя — за то, что не уследила, и на ситуацию в целом. Хосок стоит как вкопанный, его взгляд мечется между тёмной стеной леса, где скрылся Чонгук, и приоткрытой дверью «Хёндэ». Его обычное жизнерадостное лицо искажено беспомощностью. — Надо... Надо их искать, — произносит он. — Сейчас же. Пока не стало слишком поздно. — Будите Тэхёна! — кричит Кэнди, с силой закидывая землю на тлеющие угли костра, гася последний источник света и тепла. Юнги, не раздумывая, тут же распахивает дверь «Порше». Он не просто будит Тэхёна — он хватает его за плечо и тормошит так резко и грубо, будто пытается вытрясти из него душу. — Просыпайся! — рычит Юнги, его лицо в темноте кажется искажённым яростью. — Твой парень убежал в лес за придурком! Просыпайся, анархист, пока они оба не стали покойниками! Тэхён вырывается из сна не постепенно, а резко, с коротким, обрывистым вдохом, как человек, выброшенный на берег. Его глаза, ещё мутные ото сна, мгновенно фокусируются на склонившемся над ним Юнги. Он не понимает сразу, что происходит, но считывает панику в голосе Кэнди, ярость в лице Юнги и отсутствие Чонгука рядом. — Что? — голос хриплый, но уже без намёка на сон. — Кто куда убежал? — Чонгук — в лесу. Минсу — в полной жопе, как и мы все! — выпаливает Юнги, не выпуская воротник его футболки из зажатой руки. Имя «Чонгук» действует на Тэхёна как удар током. Он резко выпрямляется, с силой отталкивая руку Юнги. Остатки сна слетают мгновенно, сменяясь ледяной, сконцентрированной яростью. — Куда? — его голос звучит тихо, но в нём слышится смертельная опасность. Он уже выскальзывает из машины, взгляд сканирует тёмную опушку. — Минсу скорее всего сбежал в город, — быстро, сбивчиво объясняет Кэнди, подбегая к ним. — Чонгук увидел его и бросился в погоню. В лес. Он уже минут пять как там. Пять минут. В тёмном лесу. Пять минут — это вечность. Тэхён замирает на секунду, по его лицу пробегает тень настоящего животного страха, который он тут же подавляет. Он резко разворачивается и тянется к заднему сиденью «Порше», откуда появляется с мачете в руке. Лезвие холодно блестит в сумраке. — Вы остаётесь здесь, — приказ не терпит возражений. — Не двигайтесь с места. Я разберусь с этим цирком. Тэхён растворяется в темноте. Он не продирается сквозь чащу, а скользит между стволами, как хищник, знающий каждую тропу. Не кричит. Но его слух обострён до предела, улавливая каждый шорох: треск ветки под чьей-то ногой вдали, прерывистое дыхание, которое принадлежит человеку. Внутри бушует ураган из ярости и страха. Ярости на Минсу, на его идиотское упрямство. Ярости на себя, что позволил себе уснуть. Но сильнее всего — леденящий страх, сжимающий горло. Страх опоздать. Найти не живого, испуганного Чонгука, а нечто другое. Этот страх придаёт его ногам скорость, а телу — ловкость. Тэхён бежит, проклиная всё на свете, но его разум холоден. Он анализирует направление, рассчитывает маршрут. Он чувствует, где Чонгук. Как будто между ними натянута невидимая нить, которая ведёт его сквозь тьму. Он не ищет следов. Он бежит на зов этой нити, готовый перерезать глотку всему, что встанет у него на пути к тому, кто стал для него точкой опоры в этом рухнувшем мире. В то время Чонгук стоит, прислушиваясь. Собственное дыхание кажется ему оглушительно громким в звенящей тишине леса. Он уже понимает, что заблудился и потерял след Минсу. Оставаться на месте бессмысленно, но и двигаться дальше в полной темноте — самоубийственно. Нужно вспомнить путь обратно к трассе. Именно в этот миг тишину разрывает знакомый, леденящий душу звук — тихий, влажный хрип прямо за спиной. Чонгук резко оборачивается, сердце замирает. Из-за огромного дуба, в пятнах лунного света, вываливаются двое заражённых. Их движения порывистые, неуклюжие, но быстрые. Жёлтые глаза устремлены прямо на него, а рты уже раскрыты в немом рыке. Не думая, Чонгук отпрыгивает назад, но пятка натыкается на скользкий корень. Он валится на спину, боль от удара отзывается в больном плече. Нож выскальзывает из руки, но он успевает сжать рукоять. Первая тварь, высокая, в лохмотьях некогда делового костюма, уже нависает над ним. От неё пахнет гнилой землёй и смертью. Зубы смыкаются в сантиметре от его шеи, когда Чонгук, действуя на чистом адреналине, хватает тварь за воротник и с размаху вонзает нож ей в висок. Второй заражённый, издавая хриплый вой, тянет к нему когтистые пальцы, собираясь наброситься. Но тот, не успев даже вытащить нож из черепа первого, с размаху бьёт ногой ему в грудь. От удара тварь отлетает назад, спотыкаясь, и это даёт Чонгуку долю секунды. Он с рывком выдёргивает лезвие, отталкивает от себя обмякшее тело и вскакивает на ноги, готовясь к новой атаке. Но как только заносит нож, чтобы добить оправившегося заражённого, тот вдруг замирает на полпути. Жёлтые глаза расширяются, будто от удивления. Затем его голова неестественно медленно съезжает вбок и с мягким, влажным звуком отделяется от плеч, падая на подстилку из листьев. Безголовое тело ещё секунду пошатывается на месте, а затем тяжело валится на бок. За ним, как из самой тени, возникает Тэхён. Он стоит, тяжело дыша, его мачете залито тёмной кровью. Лунный свет падает на его лицо, искажённое абсолютным холодом. Его глаза горят, как угли, и в них нет ни капли привычной насмешки — только бешеная, невысказанная тревога, которая страшнее любого гнева. — Ты... — голос срывается на хриплый шёпот. Он делает шаг вперёд, взгляд скользит по Чонгуку, выискивая раны. — Ты цел? — Да, — выдыхает Чонгук, и это слово звучит как молитва, как самое большое облегчение в его жизни. Тэхён замирает на секунду, будто проверяя правдивость этого слова. Затем стремительно закрывает расстояние между ними и хватает Чонгука за подбородок, резко, но без боли, заставляя того посмотреть прямо в свои горящие глаза. — Никогда, — он говорит тихо, но с такой интенсивностью, что каждое слово вбивается, как гвоздь, — слышишь меня? Никогда больше не беги один в темноту. Ни за кем. Пальцы слегка дрожат на коже Чонгука, выдавая ту бурю, которую он сдерживает. — Если этот идиот хочет сдохнуть — это его выбор. Но ты... — он обрывает себя, сжимает губы и отводит руку, резко разворачиваясь. — Идём. Пока сюда не приползли другие твари. Тэхён делает шаг назад, но на полпути оборачивается, чтобы убедиться, что Чонгук следует за ним. В этом взгляде не приказ, а что-то более хрупкое и требовательное одновременно. Что-то, что не произносится вслух, но понятно без слов: Иди за мной. Оставайся рядом. Не заставляй меня снова проходить через этот ад. Чонгук следует за ним, шаг за шагом, как тень. Он чувствует, как внутри него что-то трещит — та хрупкая скорлупа спокойствия, которую он пытался выстроить, рассыпается в прах. Это не страх перед только что пережитой смертельной опасностью. Это нечто глубже. Это осознание того, что его импульсивный поступок, его попытка спасти одного, едва не обернулся катастрофой для них обоих. Он видит напряжённую спину Тэхёна и понимает, какой ужас тот только что пережил. Ужас не за себя, а за него. И этот ужас на его, Чонгука, совести. Они выходят на опушку, где их встречают бледные, испуганные лица у автомобилей. Но Чонгук не видит их. Взгляд прикован к Тэхёну, который, не говоря ни слова, проходит к «Порше» и с силой захлопывает дверь, оставляя всех снаружи. Чонгук останавливается, чувствуя, как по его щекам катятся горячие, солёные слёзы. Он не всхлипывает, не рыдает — они текут молча. Это слёзы стыда, облегчения и пронзительной до боли благодарности. Благодарности за то, что его нашли. За то, что он жив. И за тот немой, но огненный укор в глазах Тэхёна, который жжёт сильнее любой раны. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Кэнди, делая к нему осторожный шаг. Её лицо выражает смесь облегчения и тревоги. — Нет, — отрезает Чонгук. Не смотрит на неё, проходя мимо, как будто не видя её протянутой руки. Он опускается на холодную траву у потухшего костра, на то самое место, где всего полчаса назад они смеялись. Теперь здесь лишь пепел и тишина. Чонгук подтягивает колени к груди, опускает на них голову и закрывает глаза, пытаясь заглушить гул в ушах и давящее чувство вины. Он сидит неподвижно, а слёзы продолжают медленно капать на потрёпанные колени его джинсов. Он не в порядке. И сейчас, в этой ледяной тишине, он даже не знает, сможет ли когда-нибудь снова быть в порядке. — Это всё, конечно, очень грустно, — раздаётся голос Юнги, нарушая тягостную тишину. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит не на плачущего Чонгука, а в сторону тёмных силуэтов Вонджу. — Но что мы будем делать с недоумком, который убежал в город? Или вы планируете до утра сидеть в обнимку с потухшим костром? Его слова, как удар хлыста, возвращают всех к жестокой реальности. Кэнди бросает на Юнги возмущённый взгляд, но не находит, что возразить. Хосок тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. Чонгук медленно поднимает голову. Слёзы на его щеках ещё не высохли, но в глазах, помимо боли, появляется твёрдость. Он смотрит на Юнги, затем переводит взгляд на захлопнутую дверь «Порше». — Мы будем его искать, — тихо, но чётко говорит он. Его голос больше не дрожит. — С рассветом. Мы не оставим его. — Очень благородно, — замечает Юнги, — после того, как он чуть не угробил половину группы. — Он один из нас, — упрямо парирует Чонгук, поднимаясь на ноги. Он вытирает лицо рукавом. — И мы не станем такими же, как этот мир. Мы не будем бросать своих. В его словах — не только надежда, но и обещание. Себе и всем им. Они не сломаются. Они не превратятся в монстров. — Я не уверен, что он доживёт до утра, — Хосок указывает подбородком в сторону Вонджу, где в темноте иногда мелькают одинокие бредущие тени. — Даже отсюда видно, что там полно тварей. Один человек, даже вооружённый, не продержится долго. Они все это понимают. Надежда найти Минсу живым тает с каждой минутой. — Тогда мы найдём его тело, — не сдаётся Чонгук. — Мы должны знать наверняка. И если он... если он стал одним из них, — он сглатывает комок в горле, — мы обязаны убедиться, что он больше никому не навредит. И не будет бродить, как... Он не договаривает, но все понимают. Они обязаны подарить ему покой, если это потребуется. Это последнее, что они могут сделать для Минсу. Юнги молча кивает. Даже для него это не вопрос мести, а вопрос долга. Жестокого, но необходимого. Кэнди смотрит на Чонгука, в её глазах появляется уважение. Он больше не тот испуганный парень, каким был раньше. Боль и страх закалили его, превратили в человека, способного принимать чудовищные, но нужные решения. — Ладно, — заключает она. — Тогда давайте придём в себя и отдохнём хоть пару часов. Завтра будет тяжёлый день. Хосок молча кивает и идёт к «Хёндэ». Юнги бросает последний оценивающий взгляд на лес и, не говоря ни слова, идёт следом. Кэнди подходит к Чонгуку, который всё ещё стоит, глядя в темноту. — Ты должен поспать, — говорит она мягко, но не оставляя пространства для споров. — Силы тебе понадобятся больше, чем кому-либо. Чонгук медленно кивает. Он чувствует, как адреналин, наконец, отступает, сменяясь усталостью, которая проникает до костей. Он бросает взгляд на «Порше» и направляется к пассажирской двери. Осторожно приоткрыв её, скользит внутрь. Тэхён не шевелится, не поворачивается, но Чонгук чувствует, что он не спит. Воздух в салоне наполнен немым, давящим упрёком. Он опускает голову, сжимая колени руками, пытаясь стать меньше, незаметнее в этой тишине. — Иди ко мне, — хрипло произносит Тэхён. Чонгук замирает, сердце его заходится от неожиданности. Но затем медленно, боясь спугнуть хрупкость этого момента, поднимается и перебирается через центральный тоннель, чтобы устроиться на коленях у Тэхёна. Тэхён встречает его не взглядом, а прикосновением. Пальцы с нежностью вплетаются в волосы на затылке Чонгука, притягивая его голову к телу. Он оставляет долгий поцелуй на его виске. И Чонгук чувствует всю глубину его пережитого страха, всю тревогу. Он чувствует это в дрожи сильных пальцев, вплетённых в его волосы, в прерывистом дыхании, которое обжигает его кожу, в том долгом, отчаянном поцелуе у виска. Он закусывает губу до боли, пытаясь сдержать новые слёзы, прижимается лбом к шее Тэхёна, вдыхая его запах. — Прости, — вырывается у него сдавленный шёпот, слова приглушены тканью футболки. — Я не хотел... я не думал... — Сказать, почему я согласился взять тебя с собой за бензином? Ночью. На заправку, где были твари, — голос Тэхёна звучит прямо над его ухом, тихий и серьёзный. — Потому что я доверился тебе. Знал, если отвлеку на себя толпу, ты сделаешь дело. Чётко. Без паники. Он отстраняется ровно настолько, чтобы его глаза, горящие суровой, безжалостной ясностью, встретились с влажным взглядом Чонгука. — А сегодня ты бросился в лес, куда любой здравомыслящий человек не пойдёт. За человеком, который тебя не ценит. Ты поставил под удар всё, что между нами. Наше доверие. Ты думал о нём. А подумал ли ты о том, что я буду делать, если ты не выйдешь оттуда? Что я буду чувствовать, когда найду тебя растерзанным? Тэхён замолкает, давая этим страшным словам повиснуть в тесном пространстве салона. Он медленно проводит большим пальцем по влажной щеке Чонгука, смахивая слезу. Взгляд становится пронзительным, выжигающим всё лишнее, оставляя лишь голую правду. — Какой из этого вывод, лапуля? Чонгук поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Стыд и осознание жгут его изнутри, как едкая кислота. Он чувствует тяжесть каждого произнесённого Тэхёном слова. — Доверие... оно работает в обе стороны, — тихо выдыхает он, наконец, поднимая взгляд, в котором плещется горькое понимание. — Ты доверяешь мне свою жизнь. И я... я должен был разбудить тебя, а не бросаться один в эту тёмную чащу. Он замолкает, сглатывая ком в горле, который мешает дышать. — А я... я не подумал. Я подумал только о том, что должен спасти его. Но не подумал о тебе. И о том, что тебе придётся... — голос срывается, и он снова отводит глаза, — искать меня. Это признание даётся невероятно тяжело, раздирая душу на части, но вместе с болью приходит и странное, очищающее облегчение. Чонгук понимает самую суть. Речь не о запретах или разрешениях. Речь о том, что их жизни теперь связаны. И каждый его необдуманный шаг отзывается острой болью в другом человеке. Тэхён не говорит ни слова в ответ на это надломленное признание. Вместо этого его руки обвиваются вокруг талии Чонгука и притягивают его так близко, что стирается любое расстояние между ними. Чонгук чувствует каждую мышцу, каждую линию тела Тэхёна, слышит ровный стук его сердца — успокаивающий, живой ритм, который постепенно прогоняет внутреннюю дрожь. В этом молчаливом объятии нет прощения. Потому что прощать нечего. Есть простое, неоспоримое принятие. Принятие ошибки, боли и той хрупкой, но невероятно прочной ответственности, что теперь навсегда связывает их воедино. Тэхён прижимает губы к его виску, но это уже не поцелуй отчаяния, а тихая печать. Обет, выжженный в тишине между ними: Ты мой. Я твой. И какое бы ни было бремя, мы понесём его вместе.