Nexodon

Сколько прошло времени с момента пленения, Джин не знает. По ощущения это сравнимо с годами. Всё это время его сознание находится в полудрёме. Ведь засыпать в этом месте опасно. Предугадать, в какой момент снова откроется дверь, и кто переступит порог, нереально. Это может случиться в любую минут, например, как сейчас… Двое мужчин втаскивают бессознательное тело парня и швыряют на пол, как бесполезный мусор. Джин не знает, кто этот несчастный, но его охватывает леденящий ужас, когда замечает на голой окровавленной спине глубокие порезы. Он смеет предположить, что этот парень — Чимин. Или же другая наживка, с которой ему ещё не довелось познакомиться. Большого значения это не имеет, потому что до него, наконец, доходит вся чудовищная реальность определения «мясо». Вот, как оно выглядит. Изуродованная плоть, лишённая воли, обречённая на страдания. Это ждёт и его, если не выберется отсюда. Мужчины уходят, но дверь не закрывается. Чонху входит, не спеша, с довольной ухмылкой, которая вместе с презрением вызывает тошноту. Он останавливается в паре метров от Джина, скрестив руки на груди, и смотрит сверху вниз, чувствуя себя королём нового мира. — Как дела, сонбэним? Нравится наше гостеприимство? — он бросает взгляд на окровавленное тело. — Не переживай, этот пёсик ещё жив. Пока что. Нам нужно, чтобы наживка шевелилась. Джин поднимает на него хмурый, пылающий яростью взгляд. Впервые за всё время преподавательской карьеры ему хочется разбить лицо своему студенту. Но сейчас нельзя. Говорят, месть — это блюдо, которое подают холодным. А сейчас напряжение между ними ощущается открытым пламенем, вынуждая каждую клетку измученного тела гореть. — Давно садизм стал твоим хобби? — слова вырываются сквозь стиснутые зубы. Ярость пульсирует в висках, затуманивает разум, но он сжимает кулаки, чтобы не сорваться. Холодно. Должно быть холодно. Чонху издаёт короткий смешок, полный издёвки. — О, ты думаешь, это я его порезал? — он вздёргивает бровью с наигранным недоумением, губы расплываются в широкой ухмылке. — Я всего лишь привязал его к своему авто и заставил бежать следом, чтобы увести тварей от точки сбора ресурсов. На запах крови они реагируют очень бурно. Всего лишь. Такая легкомысленность, простота для определения этой жестокости не просто ужасает. Она выворачивает наизнанку саму суть человечности, которую Чонху, похоже, утратил безвозвратно. У него абсолютное отсутствие эмпатии. Живой человек, в его понимании, всего лишь расходный материал, как бинты или патроны. Джин смотрит на его самодовольную ухмылку, на азартный блеск в глазах, и видит только пустоту. Это больше не его студент-задира, которого можно было отчитать или поставить на место. Теперь он чувствует только жалость к этому пустому существу, которое никогда не узнает, что значит быть по-настоящему человеком. Оно обречено на вечное одиночество в толпе, даже если будет править этим адом. — Ты самый потерянный из всех нас, Чонху. Самое страшное, что ты не знаешь об этом. Чонху кривит губы на это заявление и выдёргивает из кобуры пистолет. Он толкает Джина ногой в грудь, отчего тот валится на спину, сдавленно выдохнув, а перед глазами рассыпаются искры от боли. Дуло пистолета направлено прямо в его голову. — Ты всегда думаешь, что видишь и знаешь больше всех, — сквозь зубы цедит Чонху. — Но ты просто никчёмный, жалкий червяк, которого я могу раздавить ботинком в любую секунду. — Ты можешь убить меня, но ничего не поменяется, — выдыхает Джин, смотря прямо в эти безумные глаза. — Пусть, но я сюда пришёл не за этим. Чонху резко отводит руку с пистолетом в сторону Чимина, который всё ещё без сознания лежит на голом бетоне. На его губах появляется ядовитая улыбка. — Мы с тобой поиграем в игру. Правда или действие. Правила очень просты: ты отвечаешь мне только правду, а если соврёшь — я буду действовать. На каждую твою ложь вылетит пуля прямо в него. Джин медленно переводит взгляд на Чимина. Ответственность за его жизнь падает на плечи с невыносимой тяжестью. Вся жалость к Чонху сгорает дотла. Вместо неё только холодный расчёт. — Задавай свои вопросы. — Где твоя группа? — голос Чонху звучит сладко, словно он и вправду интересуется судьбой незнакомцев. — Они все мертвы. Раздаётся короткий щелчок предохранителя. Палец Чонху лежит на спуске, дуло неподвижно направлено в Чимина. — Помнишь, на лекциях ты просил меня давать развёрнутые ответы, чтобы понять, насколько хорошо я усвоил пройденный материал? — он наклоняет голову вбок, в глазах пляшут весёлые огоньки. — Я тоже хочу развёрнутых ответов. Очень развёрнутых. Джин смотрит на него, не моргая. Нужно говорить правду. Но какую её часть выбрать? Он прерывисто вздыхает из-за боли в рёбрах, покупая себе секунду на размышление. — Шоссе 37, — ответ звучит монотонно, как доклад. — Там был лагерь беженцев. Мы пробыли там от силы часа четыре. Потом услышали ударник. Сеул разбомбили. Мы были следующими в планах военных. Он видит, как взгляд Чонху загорается интересом. Это та правда, которую тот хочет услышать. — Я сказал всем бежать в лес. Но ударная волна от взрыва настигла каждого. Лес загорелся. Все погибли в огне. Если кто-то и смог выжить, то мне это неизвестно. Джин не сказал ни слова лжи. Но и не рассказал всей правды. Он дал ровно столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить любопытство палача и отвести угрозу от Чимина. Теперь очередь за Чонху. — Твоя правда, — кивает тот с разочарованием. — Когда мы встретились, ты говорил, что у тебя есть дела «поважнее». Что за дела? Джин чувствует, как подступает новое напряжение. Этот вопрос куда опаснее. Признаться, что он искал студентов, значит подписать им смертный приговор. Узнай Чонху, что они могут быть живы, по любому захочет найти их. Пусть думает, что они мертвы. Но и говорить откровенную ложь сейчас опасно. — Найти автомобиль, чтобы отправиться подальше из города, — отвечает он, снова выбирая узкую тропу полуправды. — Найти нормальных людей, помочь им выжить и выжить самому. — Как благородно, — презрительно фыркает Чонху. — Ты решил нарядиться в святого? Искал бы себе норку, а не других овец для своего жалкого стада. — Не успел найти, ты же пленил меня. Чонху широко ухмыляется, получая именно ту реакцию, на которую рассчитывает. Он лениво перекладывает пистолет из одной руки в другую, словно играя с ним. — Поэтому я и люблю ночные вылазки. Никогда не знаешь, какой сюрприз тебя ждёт. В этот момент в дверном проёме появляется Намджун. Он замирает на пороге, глаза мгновенно округляются от вида Чимина под прицелом. Чонху резко оборачивается, почувствовав его присутствие.  — Какого чёрта тебе здесь нужно, ветеринар? — голос становится грубым и властным, полным презрения к тому, кто посмел прервать «игру». Намджун делает шаг вперёд, взгляд твёрдо устремлён на Чимина, игнорируя этот детский сад с пистолетом в руках. — Помочь, — отвечает ровным, профессиональным тоном, но по едва заметному напряжению в его челюсти видно, какой ужас он скрывает. — Вам же не нужно, чтобы Чимин погиб. Мёртвая наживка бесполезна. Чонху на секунду задумывается, затем громко цокает языком и убирает пистолет обратно в кобуру. — Не мешай мне в следующий раз, — бросает через плечо, разворачиваясь к выходу. — Чтобы к утру он был на ногах. Дверь захлопывается за ним. Джин медленно выдыхает, чувствуя, как напряжение понемногу спадает. Он не смотрит на Намджуна, но глубоко внутри теплится крошечная искра благодарности. Пусть даже помощь пришла от того, кого он больше не может считать своим союзником. Но с его губ всё же срывается вопрос: — И как тебе это? Не может удержаться. Ему нужно раскачать это ледяное спокойствие, заставить Намджуна почувствовать хотя бы крупицу того безумия, что творится вокруг него. Намджун не отвлекается от обработки порезов на спине Чимина, потому не отвечает сразу. Он прекрасно понимает, что за этим вопросом стоит желание уколоть, задеть за живое, найти хоть какую-то трещину в его броне. Он заканчивает накладывать повязку и лишь тогда поднимает усталый взгляд. — Как что? То, что я делаю? Или то, во что мы превратились? Если про первое — это моя работа. Если про второе... то мне это не нравится так же, как и тебе. — Тогда почему ты с ними? — Я пытаюсь выжить, — ответ звучит как отговорка, которую Намджун повторяет себе каждый день. — Делая из живых людей наживку? — Джин не отступает, он переводит взгляд на бинты, туго стягивающие раны Чимина. — Что ты чувствуешь, когда зашиваешь раны? Зная, что их снова вскроют. Чувствуешь себя богом? Или просто могильщиком, который приводит в порядок трупы перед погребением? — Закрой рот! — Намджун срывается, теряя свою привычную сдержанность. Он резко вскакивает на ноги, сжимает кулаки. Взгляд полон ужаса перед правдой, которую Джин заставляет его признать. Он делает шаг к стене, будто ища в ней опору. — Ты думаешь, я не знаю? — бьёт себя ладонью в грудь, грубо сминает свой белый халат, словно хочет содрать с себя. — Думаешь, я каждую ночь не вижу их лица? Я не бог и не могильщик! Я просто... человек, который пытается задержать смерть на ещё один день! Джин сохраняет абсолютное спокойствие, наблюдая, как стойкая броня Намджуна даёт трещину. Он видит его боль, но она никак не трогает. Он чувствует только презрение за его малодушие, за добровольное рабство в обмен на призрачную безопасность, за поддержку дикой системы, которая считает людей мясом. В его глазах Намджун навсегда заклеймён, как соучастник. Но сейчас эта боль — слабость. А слабостью можно воспользоваться. — Если тебе это не нравится, — твёрдо говорит он, глядя прямо в глаза, — помоги нам обоим выбраться отсюда. Намджун замирает с полным недоумением на лице. Губы чуть приоткрыты, глаза бегают по серьёзному лицу Джина, пытаясь найти намёк на шутку или блеф. Но ничего не находит. — Что? — вырывается на выдохе. — Ты слышал. — Ты его даже не знаешь… — Плевать, — в голосе Джина звучит неоспоримая уверенность. — Я не оставлю его здесь умирать. В отличие от тебя, я реально хочу спасти его. Удар, точный и безжалостный, бьёт прямо в самое больное место, в разрыв между профессиональной этикой и моральными принципами. Намджун опускает глаза на свои руки. На стерильных перчатках размазана кровь, что совершенно нормально после обработки ран. Но сейчас это выглядит так, словно он сам нанёс эти порезы. — Но у тебя есть шанс помочь, — тихо добавляет Джин. — Нет… — шёпот слабый, на грани слышимости. — Это… невозможно. Они нас убьют. Территория охраняется круглые сутки, как и вход в подвал. Уголок губ Джина скользит вверх. Намджун не отказывает прямо, объясняет сложности. Значит, тоже думал об этом. Он знает этого запутавшегося в собственных принципах идеалиста, как облупленного. — Просто достань мне оружие и… — он бегло осматривает своё полуобнажённое тело, — одежду. С остальным я разберусь сам. — Ничего не получится, Джин. — Ты сказал, что хочешь спасать людей. Не зашивать их до следующей бойни. Вот твой шанс. Намджун качает головой, губы плотно поджаты. Может, он и трус. Но не самоубийца. Он молча закрывает за собой дверь, но Джин понимает, что теперь его слова не оставят в покое. Семя сомнений уже заброшено в плодородную почву из страха и вины. Остаётся только подождать, пока оно прорастёт в решимость. Около десяти минут Джин сидит в тишине, считая удары сердца в такт пульсации в раненом бедре. Прислушивается, но никаких шорохов или шагов не слышит. Пальцы ловко цепляются за верёвку и оттягивают в сторону, развязывая последний узел. Затем осторожно, обняв рукой грудь, он поднимается на ноги, стараясь создать меньше давления на раненое бедро. Единственное, что могло пленить его по-настоящему, так это четырёхчасовая практика с безнадёжной группой. Джин подкрадывается к двери, прижимает ухо к холодному металлу. Никого. Если они оставляют дверь открытой, значит, уверены в своих силах. Или же — эта мысль заставляет улыбнуться — очень недооценивают своих пленников. Будь он в лучшей форме, не медлил бы с побегом. Не просил бы помощи у Намджуна. Для него безвыходных ситуаций не бывает, всегда найдёт лазейку, чтобы протиснуться. Он оборачивается на Чимина, понимая, что в этот раз в эту лазейку придётся протиснуть двоих. Осторожно приоткрыв дверь, Джин высовывает голову и осматривается. В коридоре царит полумрак, но по левой стороне угадывается лестница наверх. Скорее всего, там стоят часовые. А что по правой стороне? Он задумывается, стоит ли пойти проверить. Это риск, но если продолжит сидеть и ничего не делать, станет следующим «мясом». Он пережил взрыв, выбрался из горящего леса, проделал не малый путь до проклятого города. Останавливаться сейчас не в его правилах. Джин просовывается через небольшую щель в двери, не закрывая её до конца, и крадётся в правую сторону, которая тонет во мраке. От голых бетонных стен веет холодом, вызывая мурашки по коже. Ладонь скользит по шершавой поверхности, ноги ступают осторожно, как по тонкому льду. Есть вероятность, что дальше будет тупик. Но он должен лично удостовериться в этом. Продолжая прислушиваться, он идёт дальше. Через десять метров натыкается на лестницу, ведущую вниз. Рука нащупывает железные перила, Джин аккуратно ступает по ней, сжимая зубы от боли в бедре, и натыкается на ещё одну дверь. Из-под неё тянется слабый поток свежего воздуха — вот выход, через который они могут сбежать. Только что за ним? Прислонив ухо к двери, Джин пытается сосредоточиться на звуках. Голосов не слышно, но есть приглушённые хрипы. Впервые он радуется тому, что за дверью находятся твари, а не люди. С ними хотя бы знаешь, чего ожидать. Довольный своей удачной разведкой, Джин возвращается обратно. Его встречает остекленевший, но живой взгляд Чимина, который, опираясь на стену, с трудом сидит на холодном бетоне. В глазах смесь боли и немого вопроса. Джин бесшумно прикрывает за собой дверь и опускается на прежнее место, снова накидывая на запястья верёвку, но не затягивает узел. Просто держит её в ослабленной петле, сохраняя видимость плена. — Я думал, тебя увели на вылазку, — хрипло, сквозь сжатые зубы, выдавливает Чимин. — А ты просто... ходишь почти голышом по подвалу, словно у себя дома. Забавно, я такого ещё не видел. Уголок губ Джина дёргается в короткой беззвучной усмешке. — Даже с голой задницей я буду бороться за свою жизнь, — признаётся он. — Как ты себя чувствуешь? Чимин опускает взгляд на перебинтованную грудную клетку, приводит по ней рукой, словно хочет почувствовать, жив ли ещё. Затем возвращает взгляд на Джина и тот видит в нём бездонную пустоту. — Как мясо, — простой, честный ответ. — Ты давно здесь? — Достаточно. — Были ли ещё люди? Чимин отводит взгляд в сторону, пряча его в тени, где, кажется, до сих пор витают призраки тех, кого не удалось спасти. Его голос становится глухим, безжизненным: — Да… Мужчина и девушка. Их убили, — он замолкает, сжимая кулаки так, что бинты натягиваются. — Мужчина пытался сопротивляться. Её… просто убрали за ненадобностью. Джин молча кивает. Не выражает ни шока, ни сострадания. Просто принимает эту информацию как часть ужасной картины, которую он уже начал складывать в голове. — Нам это не грозит, — твёрдо заявляет он. — Мы сбежим отсюда. Я нашёл путь. Чимин медленно поднимает на него взгляд. В его пустых глазах проскальзывает первый проблеск чего-то, кроме апатии и боли. Любопытство. Ему не верится, что эта мучительная реальность может быть не окончательной. Но он решает спросить, цепляясь за эту слабую надежду: — Ты был у той двери по правую сторону? — Да, — кивает Джин, взгляд становится сосредоточенным. — Там твари. Но через них можно пробраться. Это выход. Чимин слабо качает головой. Он провёл здесь достаточно времени, чтобы изучить ловушку, в которой оказался. — Мы находимся в школе. Та дверь ведёт на баскетбольную площадку. Она ограждена металлической сеткой высотой в пять метров, — он бросает оценивающий взгляд на забинтованное бедро Джина. — Твари, которые там ходят, служат живым щитом. Но если они поднимут шум, часовые на крыше услышат и откроют огонь. По нам и по ним. — Та дверь открыта? — тихо уточняет Джин, мысленно прокручивая возможные сценарии. — Я не стал проверять, чтобы не наделать шума. — Да, вроде, — Чимин хрипло кашляет, прижимая руку к груди. — Через неё никто не выходит. Но ты серьёзно хочешь провернуть это? Без оружия, раненый... прорваться через тварей и перелезть через пятиметровую сетку? Джин не отвечает сразу. Пальцы бессознательно сжимают верёвку на запястьях, будто ощущая колючую поверхность той самой сетки. Он представляет себе двор: полумрак, копошащиеся тени, хрипы, доносящиеся из темноты. И высокий забор, холодный и непреодолимый на первый взгляд. План безумен. Это он понимает прекрасно. Один неверный шаг — они становятся мишенью и для тварей, и для часовых. Но что остаётся? Ждать, пока их поведут на вылазку? Или пока Чонху не решит, что наживка испортилась? — У нас нет другого выхода, — наконец говорит Джин. — Если останемся здесь, нас ждёт только один конец. А так есть шанс. Маленький. Но он есть. Чимин смотрит с лёгким прищуром, словно пытаясь разглядеть в чертах Джина что-то, что могло бы оправдать это безумие. Он не знает этого человека, но почему-то доверять его словам хочется. Возможно, потому что самому Чимину уже всё равно. Сожрут его твари или застрелят часовые — разница невелика. Это всего лишь билет к свободе. К той самой свободе, где не будет ни боли, ни страха, ни этой вечной борьбы. Только безмолвная пустота. — Хорошо, — его голос звучит тихо, но твёрдо, без колебаний. — Я согласен на этот риск. У него нет веры в успех, но есть готовность принять любой исход. Джину этого достаточно. После они не говорят. Слова уже ничего не изменят. Тишину нарушает лишь их дыхание. Джин закрывает глаза, но не чтобы отдохнуть. Он прокручивает каждый шаг: от скольжения вдоль стены до толчка в дверь, от первого контакта с тварями до рывка к сетке. Он рассчитывает углы, оценивает свою скорость с учётом раны, ищет слабые места. Мысленно перебирает каждую щель в заборе, каждый выступ, за который можно зацепиться. Чимин же просто сидит, уставившись в потолок. Его мысли лишены стратегии или страха. Они плывут медленно и туманно. Он думает о том, что скоро всё это закончится. Боль в ранах на спине, холод бетона под босыми ногами, вкус крови на губах — всё это исчезнет. Неважно, в пустоте небытия или в хаосе побега. Главное, что это будет конец. В этой мрачной уверенности есть своё горькое спокойствие. Два человека в подвале. Один строит путь к жизни. Другой — готовится к концу. Их разделяют всего метры, но пропасть между их внутренними мирами ощутима физически. Обоих привлекает открывающаяся дверь. Порог переступает Намджун с медицинским кейсом в руках. Его тёмный, нечитаемый взгляд сразу находит Джина, и тот видит, что в нём больше нет и тени прежних колебаний. — Сейчас ночь. Они пьют и веселятся, — голос Намджуна низкий, без эмоций. — Если хочешь бежать, беги сейчас. Чимин медленно поворачивает голову, его глаза расширяются в немом изумлении. Он смотрит на Джина, пытаясь понять, когда тот успел перевернуть сознание ветеринара. — Мы бежим втроём? — уточняет он. Намджун отстранённо открывает кейс. Вместо бинтов и флаконов внутри лежат два боевых ножа с грубыми, практичными рукоятками. Он протягивает их Джину. — Вдвоём, — поправляет он. — Это мои ножи. Огнестрел они охраняют. Одежда в кейс не поместилась. Джин сбрасывает с запястий верёвку теперь окончательно. Он с трудом поднимается на ноги, подавляя волну боли, идущую от раны в бедре и перелома рёбер, и принимает ножи. Лезвия холодные, рукояти ложатся в ладони, как родные. Намджун не выражает ни малейшего удивления. Он смотрит на Джина с тем же мрачным, отстранённым выражением. Он знал, что эти верёвки лишь формальность для человека такого уровня подготовки. Знал, что рано или поздно ему придётся сделать этот выбор. — Спасибо, — коротко бросает Джин. — Не благодари, — парирует Намджун, захлопывая пустой кейс. — Просто делай то, что должен. Не оглядывайся. Перед тем как развернуться к выходу, он задерживает взгляд на Чимине. — Береги себя. И постарайся сюда не возвращаться. Чимин с усилием, опираясь рукой в стену, встаёт на ноги. Тело ноет от боли и усталости, но он заставляет себя переставлять ноги и останавливается напротив Намджуна. — Ты можешь сбежать с нами, — произносит он с твёрдостью в голосе. — Оказывать помощь этим ублюдкам... это себя не уважать. Намджун замирает, его пальцы белеют на ручке кейса. Взгляд на мгновение смягчается, в нём мелькает боль и сожаление. — Кто-то должен остаться, — шёпотом говорит он. — Чтобы помогать тем, кого ещё можно спасти. Даже здесь. — За этими стенами есть и другие люди, которым ты можешь помочь, — настаивает Чимин, в его хрипом голосе слышится отчаянная убеждённость. — Здесь не люди, а дикари. Ты лечишь дикарей, которые убьют следующую жертву. Намджун медленно переводит взгляд на Джина, словно ища в его молчаливом, каменном лице поддержки, одобрения, хоть какого-то знака. Но Джин не смотрит на него. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, в туманные очертания плана побега. Это и есть ответ. Губы Намджуна трогает слабая, безрадостная улыбка. — Берегите себя, — выдыхает он. Затем разворачивается и уходит, не оглядываясь. В подвале снова остаются двое. Но теперь они не пленники, а вооружённые свидетели непростого выбора одного запутавшегося в себе человека. Чимин поворачивается к Джину. Боль в его глазах сменяется недоумением. — Почему ты не захотел, чтобы он бежал с нами? Намджун попал сюда силой, как и я. Его навыки спасли его от того, чтобы стать мясом. Джин бросает тяжёлый взгляд на дверь, затем на него. — Намджун сделал свой выбор ещё до нашего разговора. Он мог бы найти способ сбежать или саботировать их. Но выбрал роль врача. Он держится за эту роль, потому что она — последнее, что связывает его с тем, кем он был. С тем, во что он верил. — Ты ошибаешься, — хмурится Чимин. — Здесь ни у кого нет выбора. — Если он побежит с нами, ему придётся стать тем, кого он лечит. Воином. Убийцей. А он к этому не готов, — Джин сжимает рукоять ножа. — И нам не нужен попутчик, который в решающий момент усомнится в необходимости ударить лезвием. Чимин смотрит на нож в своей руке, словно впервые видя холодный отблеск стали. Ему не страшно, напротив, он чувствует странное спокойствие. — А если усомнюсь я? — Сомневаться — не значит отступать. Это значит помнить, ради чего ты держишь в руках оружие. Я не буду тащить тебя силой. Но если пойдёшь — иди до конца или не иди вовсе. — Я был адвокатом, и я всегда довожу дело до конца. Джин кивает. Таких, как Чимин, кто даже в аду держится за своё кредо, остались единицы. Если им удастся выбраться из этой ловушки живыми... он предложит ему идти дальше вместе. Не из жалости к его ранам и не из расчёта на силу. А потому, что сквозь отрешённость и боль он видит в этом человеке твёрдый стержень, на который можно опереться, когда всё вокруг рушится. Тот же стержень, что есть и в нём самом. — Тогда пошли, — коротко бросает Джин, открывая дверь. — Пока они не протрезвели. Они тихо выскальзывают в тёмный коридор. С левой стороны, из-за закрытой двери, доносятся приглушённый хохот, музыка и звон бутылок. Большая часть их точно не услышит. Джин надеется, что часовые на крыше относятся к своим обязанностям так же безалаберно, как и их пьяные товарищи. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, приоткрывает тяжёлую дверь, ведущую на площадку. Глазам открывается картина, подсвеченная бледным светом луны: очертания баскетбольных щитов и медленно бредущие тени, издающие прерывистые, булькающие хрипы. Он насчитывает около двадцати, затем поворачивается к Чимину. — Пойдём очень медленно вдоль стены, стараемся не шуметь, — шепчет он. — Поверь, я знаю поведение этих тварей, — сухо усмехается Чимин. — Вперёд. Джин первым выскальзывает на пронизывающий ночной воздух и прижимается к шершавой стене, давая Чимину знак последовать за ним. Дверь оставляют приоткрытой, лишнее внимание ни к чему. Пригнувшись, они начинают медленное, мучительно-осторожное движение к тёмной громаде забора. Густая темнота скрывает их силуэты, но каждый хрип заставляет замирать, вжиматься в стену. И вот, наконец, холодная металлическая сетка упирается в ладони. Они оба на мгновение застывают, переводя дух. Первый рубеж пройден. Но самый опасный — впереди. Потому что за сеткой тоже ходят заражённые, готовые порвать их в клочья за один неверный шаг. Джин прикрывает глаза, собираясь с силами. Пять метров. Раненое бедро отзывается болью при каждом движении. И он в одном нижнем белье. В былом мире, если бы кто увидел его сейчас — замерзающего, израненного, карабкающегося на забор в столь жалком виде, — наверняка подумал бы на сумасшедшего извращенца. Сейчас же это всего лишь ещё один абсурдный эпизод в череде бесконечных кошмаров. Он зажимает лезвие ножа зубами, сталь отдаёт на языке горечью. Пальцы с силой впиваются в ячейки сетки, металл впивается в кожу. Первый рывок вверх отдаётся пронзительной болью в бедре, заставляя сжать зубы до хруста. Джин не смотрит вниз, не смотрит по сторонам. Только вверх. К тому, что он по-прежнему называет свободой. Чимин следует за ним, движение его медленное, затруднённое ранами, но упорное. С каждым сантиметром, отвоёванным у высоты, внутри рождается крохотная, хрупкая надежда. Что они смогут. Что за этой стеной кошмар если не закончится, то хотя бы отступит. Что он снова сможет вдохнуть полной грудью и, возможно, найти в себе силы не просто выживать, а снова полюбить жизнь, несмотря на всё. Но скрип металла под их весом и лязг сетки оказываются громче, чем они рассчитывали. Внизу заражённые замирают, а затем медленно, почти синхронно поворачиваются в их сторону. Их хрипы становятся громче. Один за другим они начинают брести к забору. Когтистые пальцы впиваются в сетку. Забор содрогается под их напором, угрожая сбросить обессилевших беглецов. Джин сжимает зубы, но не останавливается. Мысль о падении в эту кучу придаёт его движениям скорость. Со стоном, вырывающимся помимо воли, он перекидывает ногу через край забора и тут же его взгляд сталкивается с новой стаей. — Твою ж мать, — вырывается у него сдавленное проклятие, больше похожее на стон отчаяния. Чимин подтягивается к нему. Лицо искажено от боли, но взгляд остаётся ясным. — Они наша единственная проблема, — хрипит он, озираясь по сторонам. — Если бы часовые были трезвые, нас бы уже заметили. Лидера нет, поэтому они делают, что хотят. Они сидят на верхней перекладине забора, как на краю пропасти. С двух сторон на них смотрят десятки жёлтых глаз, слышится нарастающий гул хрипов и скрежет когтей по металлу. Кажется, что выхода нет. Но новая идея вырывается из Джина неожиданно, даже для него самого: — Прыгаем прямо на них. Чимин резко поворачивается к нему. — У тебя от боли мозг перестал работать? — он вздёргивает бровью — Я, конечно, не против умереть. Но… я не самоубийца. Ты хочешь, чтобы они нас растерзали в клочья ещё до того, как мы сделаем шаг? Джин сжимает рукоять ножа так, что пальцы белеют. Его идея и правда безумна. Но в этом безумии есть своя искажённая логика. — Они просто… стадо, — сквозь зубы выдавливает он, глядя на копошащуюся массу тел под собой. — Один рывок и мы прорвёмся. — С твоей ногой? — не унимается Чимин, срываясь на отчаянный шёпот. — Они могут быть очень цепкими, если недавно поели. Поверь моему опыту. Джин резко поворачивается, глаза горят безумной решимостью. — Предлагаешь тут ожидать рассвета? — его слова звучат как вызов, обжигающие и безжалостные. — Лучше я рискну и сдохну в движении, чем буду сидеть на этом проклятом заборе, пока меня отсюда не скинут или не пристрелят, как крысу. — Ладно, уговорил, — сквозь стиснутые зубы бросает Чимин. Несколько секунд они сидят неподвижно, собирая волю в кулак, как спринтеры перед роковым стартом. Затем — одновременный толчок. Они спрыгивают прямо в гущу тел. Удар о живую массу отдаётся в костях глухим стуком. Половина заражённых валится под их весом, царапая землю, издавая хриплые рыки, беспомощно пытаясь подняться. Другая половина тут же набрасывается. Джин короткими, точными ударами вонзает нож в ближайшие черепа, отталкивая от себя тварей. Чимин, рыча от напряжения, бьёт локтями, ногами, стараясь создать пространство. Они поднимаются, отталкиваясь от тел. Под ногами теперь твёрдый асфальт, как гарант долгожданной свободы. Как только делают первый шаг к темноте, одна из тварей впивается в лодыжку Чимина мёртвой хваткой. Он вскрикивает и падает на асфальт, пытаясь вырвать ногу. Джин добивает одного заражённого возле себя, затем точным ударом всаживает лезвие в голову твари, удерживающей Чимина. Он хватает его за руку, с силой заставляя встать на ноги. После бегут без оглядки прямо в ночь. Джин прихрамывает, его рана пылает огнём, но он не отстаёт. За спиной слышится топот и хрипы преследующих тварей, но это уже не имеет значения. На пухлых губах Чимина впервые за долгое время расцветает радостная улыбка. Они сделали это. Вырвались на свободу. Теперь их ничто не остановит.