Nexodon

Сумерки опутывают лес своими чёрными нитями, превращая яркую дневную палитру в зловещий мрак. Вдалеке ухает сова, а в центре поляны потрескивает яркий костёр, отбрасывая дрожащие тени на лица собравшихся вокруг него людей и отгоняя сгущающуюся тьму. Они сидят прямо на мягкой траве. Не смогли найти прочных брёвен или подходящих камней. Только гнилые остатки деревьев, поросшие сорняками да мхом. Юнги всё же раздобыл полыни для Минсу. Тот натёрся ею с ног до головы, и теперь ни один комар не решается приблизиться к нему, витая беспокойным роем над остальными. Оставшихся консервов на всех не хватило, поэтому каждый получил лишь по несколько ложек тушёнки, закусив скудный ужин сухариком с изюмом. Лёгкий неприятный голод остался, но сил для продолжения пути пока хватает. Джин, наконец, принял обезболивающее. Острая, разрывающая боль в рёбрах притупилась до терпимой. Он лежит на спине, стараясь дышать часто и поверхностно, глубокий вдох по-прежнему невозможен. Мысли путаются, возвращаясь ко всему пережитому за этот невероятно долгий и короткий одновременно срок. Как человечество, со всей его наукой, культурой, мечтами, могло докатиться до этого? До того, чтобы жрать друг друга? Если это вирус — то откуда? Его породила сама природа, уставшая и решившая стереть людей с лица земли, которых сама же и создала? Или это сделали люди? Но тогда — зачем? Ради власти? Эксперимента? Безумия? Столько тысячелетий эволюции, войн, деления территорий, простого мирного существования с его радостями и горестями — всё это было лишь долгой прелюдией к тому, чтобы в один миг обратиться в пыль и прах? Джин закрывает глаза, чувствуя тяжесть этих мыслей и безответных вопросов. Оказывается, обдумывать конец света, гадать о его причинах, — ещё мучительнее, чем дышать со сломанными рёбрами. Чонгук водит пальцем по незамысловатому узору на бандане, повязанной вокруг запястья Тэхёна. Тот лежит с закрытыми глазами на его коленях. Лишь лёгкое движение грудной клетки выдаёт, что он не спит, а просто отдыхает. Но мысли витают далеко от философских терзаний Джина. Смириться с концом света он всё ещё не может. Эта реальность не укладывается в голове, как пазл с недостающими деталями. Сейчас его тревожит другой, более конкретный вопрос: о каких плохих парнях говорил Чимин? Зачем кому-то целенаправленно охотиться на него и Джина? Что они такого сделали? Чонгук поднимает взгляд и находит Чимина в полумраке. Тот сидит, сгорбившись, и заворожённо смотрит на языки пламени, но его взгляд отсутствующий, словно он находится за тысячи километров от этой поляны. Взгляд пробегает и по остальным. Хосок пытается незаметно наблюдать за Юнги, который не сводит глаз со спящего деда. Кэнди обнимает свои колени. Минсу снова натирает руки полынью. На их лицах лежит усталость, а в глазах читается одна и та же объединяющая их всех тревога — неизвестность. Никто не знает, что будет завтра. Сейчас относительно мирно, даже хорошо, если забыть о лёгком голоде и страхе. Но Чонгук слишком хорошо понимает: эта хрупкая идиллия обманчива. Всё, что нужно, — это один случайный звук. Шелест листьев не в такт ветру. Треск сломанной ветки. А потом хриплый, голодный вой, разносящийся в ночи. И тогда этот призрачный мир рухнет в одно мгновение, как карточный домик. Но пока этого не произошло, Чонгук решается всё же нарушить тягостное молчание: — Сонбэним, кто за вами охотится? Вопрос повисает в воздухе, не встречая ответа. Но все от него оживают. Хосок замирает. Кэнди поднимает голову. Чимин вздрагивает и отрывает взгляд от огня, лицо сразу омрачается, становясь напряжённым. Это же происходит и с Джином. — Мне тоже это интересно, — поддерживает Юнги, его пристальный взгляд скользит с Джина на Чимина и обратно. — Мы застряли здесь из-за вас, хотя могли вернуться в город и поискать припасов. Я ни в чём не обвиняю, — он делает небольшую, но значимую паузу, — но мне бы очень хотелось знать, от кого, чёрт возьми, мы все бежали, как крысы. И что нас может ждать впереди. — Чимин, — хрипло зовёт Джин, — расскажи им всё, что рассказал мне. Все взгляды, как по команде, переводятся на Чимина. Тот не смотрит в ответ, его глаза снова прикованы к языкам пламени, будто в их танцующих формах он ищет силы или спасения от собственных воспоминаний. Минута тягостного молчания кажется слишком долгой. Наконец, он глубоко вдыхает и начинает говорить тихо, но с горечью в каждом слове: — В Вонджу есть банда. Они называют себя «Мясниками». У них... у них есть всё. Оружие, патроны. Медикаменты: от самых простых бинтов до кислородных баллонов и анестезии. Горы еды, выпивки, сигарет... даже наркотики. Транспорт, бензин. Они собирают это всё в Вонджу, как стервятники. И... и людей. Люди для них — тоже ресурс. Но проходит сортировку. Он замолкает, сглатывая ком в горле. — Того, кого они считают сильным, полезным, те становятся полноценными членами банды. А слабые... — его голос срывается, — слабые становятся «мясом» для тварей. — Как понять... «мясом» для тварей? — с ужасом выдыхает Кэнди, будто уже догадывается, но отказывается верить. — Наживкой, — безжалостно отвечает Чимин, наконец поднимая глаза. В них отражается вся пережитая боль в качестве наживки. — Перед вылазкой за ресурсами они берут с собой одного такого «слабого». Могут раздеть догола... и режут кожу. Потом привязывают к автомобилю и... заставляют бежать следом. Чтобы твари среагировали на запах крови, ушли от точки, где банда собирает припасы. Повисает гробовая тишина, треск костра в ней кажется зловещим звуком ломающихся костей. — После вылазки... иногда оказывают медицинскую помощь, — продолжает он. — Если наживка оказалась живучей, не сломалась, её берегут для следующего раза. Она живёт дольше. А если сопротивляется... или ломается психически, — Чимин пожимает плечами с показным безразличием, которое служит ему единственной защитой, — тогда её просто убивают. Иногда расстреливают на месте. Иногда... просто швыряют на растерзание тварям. Экономят патроны. Ужас от услышанного настигает каждого, оседая ледяной тяжестью в груди. Становится ясно: человеческая жизнь в новом мире превратилась в своеобразную валюту, в драгоценность, которую нужно прятать от таких выродков, как Мясники. — Чонху в их банде, — внезапно, но чётко говорит Джин. — Этот гад и схватил меня, когда я искал вас. — Сукин сын, — ядовито, с такой ненавистью, что кажется, воздух закипает, выплёвывает Кэнди. — Лучше бы его сожрали твари. Лучше бы он сгнил заживо. Джин с усилием приподнимается на локте, стараясь не потревожить рёбра. Лицо его предельно серьёзно, глаза горят в отблесках костра. Он согласен с каждым словом Кэнди, но его гложет иное. Он не может больше молчать. — Кэнди, Чонгук, — его голос звучит с особой, тяжёлой весомостью, — этот сукин сын думает, что вы мертвы. Погибли в огне при бомбёжке. Если он узнает, что вы живы... он силой заберёт вас к себе. Чонгук замирает, чувствуя, будто получает удар под дых. Весь воздух разом выходит из лёгких. Перед глазами проносятся все насмешки Чонху, все его унизительные выходки, растянувшиеся ещё с первого курса. Его личный, казалось бы, оставшийся в прошлом кошмар, теперь оборачивается прямой смертельной угрозой. И знакомый противный страх, от которого он думал, что избавился, снова ползёт по коже, заставляя руки мелко дрожать. Если раньше Чонху бросал в него кроссовок или приказывал на коленях поднять уроненную зачётку, то теперь... теперь ему страшно даже представить, что тот сможет с ним сделать, если поймает. — Я его сама убью, — срывается с губ Кэнди. — Это тупое, самодовольное животное! Он только и может, что выпендриваться и командовать теми, кто слабее. На деле он трус, каких ещё поискать надо! — Это было в прошлом, — мрачно отзывается Джин. — Кэнди, мне противно это говорить, но Чонху по-настоящему опасен. Если раньше его сдерживали я, его отец, университетские правила, то сейчас все эти рамки стёрты. В нём не осталось ничего человеческого. — В банде есть строгая иерархия, — тихо добавляет Чимин. — Чонху — капитан одной из команд. У него в подчинении человек десять и все они вооружены до зубов. — Да кто его, чёрт возьми, сделал капитаном?! — взрывается Кэнди, вскакивая с травы. Её лицо искажено яростью и неверием. — Он же придурок ещё тот! Полный ноль! Как такой мог вообще выжить и ещё и возглавить кого-то?! — Не ори! — резко шипит Юнги. — Или мы все сдохнем от твоего крика ещё до того, как этот чёрт нас найдёт. Кэнди сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но с силой заставляет себя опуститься обратно на траву. Её грудь тяжело вздымается от ярости и страха. Она бросает взгляд на Чонгука — он сидит, не двигаясь, уставившись в пустоту перед собой, словно превратился в бледную, безжизненную статую. Затем её взгляд скользит ниже, на Тэхёна. Он всё ещё лежит на коленях у Чонгука, но теперь его глаза открыты. И он не смотрит на костёр, на звёзды или на говорящих. Он смотрит на Чонгука. В этом взгляде нечто более глубокое и безмолвно-грозное, отчего по коже пробегает холодок. Кэнди вдруг с ледяной ясностью понимает: чтобы добраться до Чонгука, Чонху придётся пройти через Тэхёна. Полностью. Ведь этот человек был готов сбросить Минсу с двухэтажного здания лишь за то, что Чонгук из-за него побежал в тёмный лес и едва не погиб… Что он сделает с тем, кто посмеет причинить Чонгуку реальный физический вред? Она с ужасом понимает, что в этой ситуации ей почти... почти жалко Чонху. Почти. — Нам что-то ещё нужно знать об этих ублюдках? — хмуро спрашивает Хосок. Чимин задумывается, взгляд снова становится отсутствующим, будто он листает в памяти страницы собственного кошмара. — В этой банде два лидера, — наконец говорит он. — Джихёк. В прошлом был полковником. Часть людей в банде — остатки его отряда. Он... жёсткий, но не настолько, как другие. С ним, в теории, можно договориться, если предложить что-то ценное. Но второй лидер... — Чимин сглатывает, по его лицу пробегает тень настоящего страха. — Её зовут Хиора. Именно эта стерва и придумала всю систему с «мясом». Она получает от этого кайф. Я слышал, что она кого-то ищет. Свою... личную наживку. И вот с ней договориться нельзя. Она берёт и делает, что захочет. Она абсолютно непредсказуема. Тэхён вдруг тихо усмехается. Все взгляды мгновенно переводятся на него. Но он ничего не говорит, лишь его взгляд отрывается от Чонгука и устремляется вглубь тёмного леса, словно он видит там что-то невидимое для остальных. — Здесь есть что-то смешное? — холодно спрашивает Джин. — Ты даже не представляешь насколько, солдатик, — отзывается Тэхён со странной иронией в голосе. — Ты... ты знаешь кого-то из них? — предполагает Чимин. Тэхён медленно поворачивает голову, его взгляд, полный мрачного веселья, встречается с холодным взглядом Джина. — Хиору, — произносит он. — Я и есть та самая «личная наживка», которую она так хочет найти. Чонгук резко оживает и опускает взгляд на Тэхёна, в его глазах противоречивая смесь из леденящего ужаса, немого недоумения и щемящей боли. — Почему? — вырывается у него сдавленный шёпот, больше похожий на стон. Тэхён ничего не отвечает. Он отводит взгляд, снова уставившись в непроглядную тьму леса. Это молчание — тяжёлая, непроницаемая стена, за которой скрывается прошлое, о котором он не готов рассказывать. Джин, наблюдая за ними, чувствует, как в нём крепнет холодная уверенность. Каждое новое открытие о Тэхёне — его навыки, прошлое, а теперь и прямая связь с самой опасной фигурой в банде Мясников — лишь подтверждает его первоначальную оценку. Этот человек не просто бунтарь или изгой. Он — ходячая мина, потенциальная угроза для каждого, кто окажется рядом. И то, что эта мина теперь привязана к Чонгуку, делает ситуацию в десятки раз опаснее. — Подведём итог, — резко прерывает молчание Юнги. — У этих «Мясников» теперь пять целей, которые сидят здесь, на этой поляне. Вопрос: где нам, чёрт возьми, прятаться от них? Да, Корея большая. Но если у них есть транспорт, горючее и люди для долгих поисков, то есть большая вероятность, что они нас рано или поздно найдут. — Нам нужно оружие и боеприпасы, — твёрдо говорит Джин. Он с усилием садится ровнее, в его глазах зажигается огонь командира, принимающего решение. — Они никого не заберут. Ни Чимина, ни Чонгука, ни... — взгляд на долю секунды задерживается на Тэхёне, — никого. — Джихёк и Хиора не сидят на месте в Вонджу, — мрачно поясняет Чимин. — Они ездят по другим уцелевшим городам и посёлкам. Собирают припасы. И... ищут новых людей. Мы можем наткнуться на их отряд где угодно, в самом неожиданном месте. — Значит, нужно быть начеку, — с решимостью говорит Хосок. — Смотреть в оба. Но мы не можем просто сидеть и прятаться. Нам тоже нужны ресурсы, чтобы выжить. Еда, вода, медикаменты, оружие. Рано или поздно придётся идти на риск. Вновь повисает тяжёлое молчание. Проблема кажется нерешаемой: быть осторожными, но при этом активно действовать; избегать встреч, но самим искать то, без чего не выжить. И над всем этим — тень могущественного и жестокого врага, у которого теперь есть личные счёты сразу с пятью членами их группы. Чонгук не отрывает взгляда от Тэхёна. Тот вновь лежит с закрытыми глазами, но по лёгкому напряжению в его челюсти видно — он не спит, а погружён в тяжёлые размышления. Страх, сковавший Чонгука, теперь раздваивается. Помимо животного ужаса за себя, его гложет новая острая тревога за Тэхёна. Кто такая Хиора? Что её связывает с Тэхёном? В его отказе отвечать Чонгук понимает, что это не обычное упрямство, а что-то более глубокое, личное. Что-то, что заставляет его задаться самым пугающим вопросом: а боится ли сам Тэхён? Боится ли он этой девушки так же, как он боится Чонху? Эта мысль кажется кощунственной и невозможной, но от этого становится лишь страшнее. Чонгук, не в силах сдержать порыв, осторожно проводит пальцами плавную линию от высокой скулы Тэхёна до уголка его губ. Прикосновение лёгкое, как дуновение ветра, но говорящее больше любых слов. Тэхён не открывает глаз, но его рука мягко накрывает ладонь Чонгука. Он задерживает её на мгновение, затем подносит к своим губам и оставляет тёплый поцелуй на кончиках пальцев. После чего прижимает его ладонь к своей груди, где под тонкой тканью футболки ровно и уверенно бьётся сердце. Холодный страх не отпускает Чонгука. Но сквозь него, словно первый луч сквозь грозовую тучу, пробивается слабая дрожащая улыбка. Потому что Тэхён здесь, рядом. Он жив, дышит, его сердце бьётся прямо под ладонью. И даже если эта Хиора, какой бы опасной и вселяющей ужас она ни была, придёт за ним, Чонгук знает одно с абсолютной ясностью — он не отдаст Тэхёна. Ни в качестве наживки, ни в качестве трофея, ни просто так. Никогда. Они сидят в полном молчании, под гнётом тяжёлых мыслей после мрачного рассказа Чимина. Сон — единственное спасение от кошмара реальности, ни к кому не идёт. Лишь старик крепко и безмятежно спит, его храп кажется издёвкой над общим беспокойством, вызывая смутную зависть. Внезапно тишину разрывает нарастающий низкий гул, словно сам лес приходит в движение. Из непроглядной тьмы между стволами на поляну начинают вываливаться заражённые. Не несколько, а десятки, один за другим, словно из конвейера. Все мгновенно вскакивают на ноги, срываясь с мест в едином порыве, руки инстинктивно хватаются за оружие. Яркий костёр кажется ничтожным островком света в океане голодной тьмы, которая накрывает их со всех сторон. — Откуда их столько?! — вырывается у Кэнди. — Орать нужно было меньше! — резко сквозь стиснутые зубы бросает Юнги, вонзая нож в висок ближайшей твари, и тут же пинает деда по ноге. — Просыпайся, старик, пока мы все живы! Пока дед, хрипя и бормоча проклятия, приходит в себя, а его внук яростно отсекает от него цепкие руки заражённых, мирная поляна в мгновение ока превращается в поле боя. Чимин, бледный, но собранный, прикрывает собой Джина, его нож мелькает в отчаянной обороне. Джин, стиснув зубы, делает то же, но каждый взмах отдаётся в груди жгучей болью. Воздуха катастрофически не хватает, в глазах пляшут чёрные точки. Чонгук и Тэхён, прижавшись спинами друг к другу, образуют живой бастион, отбиваясь от четырёх тварей. Мачете сносит головы с плеч, а нож работает точно и без промаха. Рядом, в своём тесном кругу, отчаянно сражаются Кэнди и Хосок. Между ними мельтешит бледный Минсу, который не решается поднять свой нож для удара. Мало того, что разбитые линзы очков почти ничего ему не показывают, так он ещё и дрожит, как осиновый лист на ветру. — Надо... убегать! — хрипло, пробиваясь сквозь боль и шум, выкрикивает Джин. Он с силой вонзает нож в голову очередной твари, тело валится под ноги. — Их слишком много! Мы не продержимся! Никто не спорит. Схватив на бегу свои сумки, все бросаются прочь. Юнги, с лицом, искажённым яростью и усилием, забрасывает деда на спину. Вся группа, сплочённая страхом, устремляется вглубь тёмного непредсказуемого леса, а за их спинами неумолимо несётся, хрипя и рыча, волна преследующих их тварей. Витиеватые корни под ногами то и дело норовят стать роковой подножкой. И Минсу спотыкается, но Хосок крепко вцепляется в его руку и тащит за собой, не давая упасть и быть поглощённым волной преследователей. Впереди, привлечённые общим шумом, выходят ещё несколько тварей, перекрывая путь. Чимин, действуя на чистом адреналине, резким движением всаживает нож прямо в лоб одному. Джин, стиснув зубы от боли, делает то же самое с другим. Чонгук, бегущий плечом к плечу с Тэхёном позади всех, с глухим стоном шлёпается на землю, зацепившись за скрытый во тьме корень. Тупая, пронзительная боль пронзает колено. Тэхён, не раздумывая, хочет помочь подняться, но не успевает коснуться, как на него наваливается массивная тварь, отшвыривая в густые кусты. Чонгук, стиснув зубы, вскакивает. Он делает несколько неуверенных шагов вперёд, но теряет ориентацию в темноте и хаосе. Цепкая рука впивается в его плечо и тут же раздаётся отвратительный хлюпающий звук — это Юнги с размаху вгоняет лезвие ножа в череп нападавшего. Они хотят двинуться дальше, но с ужасом осознают, что отстали от основной группы и окружены. Раздаётся пронзительный, разрывающий душу крик. Одна из тварей впивается зубами в спину старика, вырывая кусок плоти. Вторая тут же набрасывается с боку. Старик с хриплым стоном падает со спины внука на землю. Другие твари окружают их плотным кольцом. Чонгук и Юнги, прижавшись спинами друг к другу, отчаянно отбиваются от когтистых рук и щёлкающих челюстей, пока на тело деда набрасывается третья тварь. Тэхён лежит под тушей массивного заражённого, удерживая того за плечи. Гнилостный запах заполняет ноздри, а истошный вопль и клацанье зубов прямо над лицом оглушают. Вес твари давит на грудь, словно гиря. Грязные, с обломанными ногтями пальцы впиваются в его футболку, с треском разрывая ткань. Зубы цепляются за край банданы на его запястье, пытаются дотянуться до плоти. — О нет, это не тронь, — шипит Тэхён сквозь стиснутые зубы, в глазах вспыхивает ярость. Одной рукой он резко упирается ладонью в лоб твари, откидывая её голову назад. Та с рыком раскрывает пасть шире, и в этот миг Тэхён цепляется пальцами в её верхнюю и нижнюю челюсти. Вены на его руках вздуваются от напряжения. Он тянет челюсти в разные стороны, не давая сомкнуться. Тварь бешено рычит, брыкается и продолжает рвать когтями его одежду. Тэхён с рёвом дёргает челюсти изо всех сил. Лицо твари с ужасным влажным звуком разрывается пополам. Тёплая кровь обливает лицо, а массивное тело намертво застывает на нём. Не успевает он сделать и вдоха, как из кустов вываливаются ещё двое заражённых. Тэхён, всё ещё зажатый под трупом, замирает, готовясь к худшему. Но они двигаются дальше, в сторону общего шума и паники, не видя в нём добычи. Словно он сам стал частью этого кровавого пейзажа, нежитью среди нежити. Как только твари растворяются в лесной мгле, Тэхён с рыком сбрасывает с себя обмякшее тело. Он встаёт на ноги, грудь тяжело вздымается. Цепляется пальцами за край разорванной футболки и с силой проводит ей по лицу, стирая кровь. Но тёмные разводы остаются, словно клеймо. В ушах продолжает звучать тот пронзительный вопль. Чей? — этот вопрос молотом стучит в висках. Тэхён делает глубокий, прерывистый вдох, заставляя себя дышать ровнее, отталкивает прочь цепкую панику, что норовит сковать разум. Только не он. Умоляю, не он. Кто угодно, только не Чонгук. Взгляд, дикий и острый, скользит по окружающему мраку, выхватывая из теней детали: сломанные ветки, пятна на траве... и знакомый тусклый блеск, притаившийся в траве под раскидистым кустом. Мачете. Тэхён наклоняется, пальцы смыкаются на рукояти. Холодная, привычная тяжесть в ладони возвращает крупицу контроля. Одним резким рывком он вырывается из кустов и замирает. Вокруг лежат тела убитых тварей. А у подножия старого дерева сидит Чонгук. Весь в крови, лицо бледное и потерянное, но он жив. В двух шагах от него на коленях стоит Юнги. Он не двигается, спина напряжена. Перед ним лежит обезображенное тело его деда. Вдали ещё доносятся приглушённые хрипы и звуки борьбы — остальные всё ещё отбиваются. Но здесь, в этом небольшом лесном тупике, время словно застывает, сгустившись вокруг трёх живых и одного бездыханного тела. Тэхён медленно опускается на корточки перед Чонгуком. Но он не реагирует. Остекленевший взгляд прикован к тому месту, где лежит старик. Вся его поза выражает оцепенение. Он видит не просто мёртвое тело, а цепь событий. Своё падение. Как Юнги спасает его. Мгновение, которое стоило деду жизни. Если бы он не споткнулся... если бы Юнги не остановился, чтобы его спасти... этот угрюмый, ворчливый старик, возможно, был бы ещё жив. — Эй, — хриплым, едва различимым в давящей тишине шёпотом зовёт Тэхён. Он осторожно касается пальцем его подбородка, не заставляя, а лишь направляя его взгляд на себя. — Лапуль, посмотри на меня. Чонгук медленно переводит на него взгляд. Глаза наполняются влагой, по грязным щекам беззвучно скатываются слёзы. Он размыкает губы, пытается что-то выговорить — извинение, признание, крик отчаяния, — но из горла не выходит ни звука. Тэхён крепко притягивает его к себе, пряча от ужасного зрелища позади. Он впивается пальцами в разорванную футболку, сжимая её в бессильных кулаках. Но объятия не могут заглушить истошный вопль старика, который звучит в ушах громче любого настоящего шума. Юнги в этот момент чувствует, как внутри него всё трескается. По щекам медленно текут слёзы, смешиваясь с кровью и грязью на лице. Руки, всё ещё сжимающие рукоять ножа, трясутся. Остекленевший взгляд прикован к безжизненному лицу деда. Не уберёг. Не защитил. Не смог. Давящий ком подкатывает к горлу. Хочется заорать так, чтобы этот крик разорвал небо, чтобы его услышал весь этот проклятый, несправедливый мир. Но вместо него внутри расползается ледяная пустота, с каждой секундой заполняемая тяжёлым, невыносимым чувством утраты. Он остался один. Совершенно один. Вдруг рука деда дёргается. Юнги замирает, сражённый шоком и безумной надеждой. Веки старика слабо подрагивают, а затем медленно открываются. Однако из-под них на него смотрят не привычные колкие глаза, а мутные жёлтые зрачки, полные слепой жажды. Из полуоткрытого рта вырывается не ворчливый вздох, а низкий, сдавленный хрип. — Д-дедушка? — шепчет Юнги. Тэхён резко оборачивается и тут же отстраняется от Чонгука. Пальцы снова смыкаются на рукояти мачете. Он всё понимает. Старик медленно, неуклюже тянет руку к застывшему внуку, будто пытаясь в последний раз коснуться его щеки. Это движение выглядит таким человечным, таким обманчивым... Тэхён делает резкий шаг вперёд, занося мачете для удара. — Не трогай его! — взрывается Юнги, вскакивая на ноги и закрывая собой тело деда. Лицо искажает ярость, смешанная с болью. — Это больше не твой старик, — жёстко бросает Тэхён. Юнги опускает взгляд. Дед... оно... с рычанием пытается приподняться, но не может из-за обглоданной ноги. В этот момент последняя завеса иллюзий падает. Он знает. Не умом, а каждой клеткой своего израненного сердца — того, кто смотрит на него теперь, не осталось. Пальцы сами сжимаются на рукояти ножа. Юнги подносит лезвие к виску твари, которая ещё недавно была его дедом. Костлявые пальцы впиваются в его руку, с силой тянут к зубам. — Я люблю тебя, дедушка, — всхлипывает Юнги. С этим признанием он резким, отчаянным движением всаживает лезвие в висок. Тело дёргается и застывает. Жёлтые бездушные глаза деда так и остаются широко открытыми, уставившись на внука. Юнги выпускает нож, тот с глухим стуком падает на землю. Он медленно проводит ладонью по холодному лбу, с нежностью закрывая веки, которые больше не откроются. Плечи содрогаются от беззвучного рыдания, а душа рвётся на части от невыносимой боли в абсолютной тишине. Тэхён сжимает переносицу, опустив голову. Ему искренне жаль и старика, и Юнги. Боль от потери близких — это та боль, что въедается в самое нутро, как раскалённый нож в ещё живое, бьющееся сердце. Все они понимали, что в этом жестоком мире у старика не было шансов. Его смерть была лишь вопросом времени, отсрочкой, которую Юнги так отчаянно пытался выпросить у судьбы. Но сквозь эту горечь и сострадание, из самых глубин его существа поднимается невыразимое облегчение. Потому что на холодной земле, обезображенный и неподвижный, лежит не Чонгук. Эта мысль эгоистичная, но в данный момент сильнее любой скорби. К ним приближаются чьи-то торопливые шаги. Тэхён единственный, кто мгновенно реагирует на это, сжимает крепче рукоять мачете и поворачивается в сторону звука. Но вместо ожидаемой опасности к ним выбегает бледный, запыхавшийся Хосок. Его лицо и одежда в крови и грязи, но глаза горят радостью. — Мы… — однако, стоит ему найти взглядом Юнги, склонившегося над телом деда, эта радость испаряется, — нашли… укрытие… Хосок замирает на месте. В глазах, широко распахнутых от шока, собирается влага, но он резко встряхивает головой, прогоняя слёзы и заставляя себя держаться. — Мне... так жаль, — срывается с его губ тихий надломленный шёпот, полный искренней боли. Юнги не отвечает, не поднимает головы. Он не слышит ничего и никого, полностью растворяясь в тишине своего горя. Тэхён ловит потерянный взгляд Хосока и коротко качает головой. Он переводит разговор на единственное, что сейчас имеет значение — выживание. — Какое укрытие? — голос звучит низко и собранно, возвращая Хосока к реальности. Тот сглатывает ком в горле и, всё ещё запинаясь, выдавливает: — Там... дальше по склону... деревня. Мы... мы там остановились. Спрятались. Тэхён разворачивается к Чонгуку, взгляд сразу же выхватывает на колене разорванную ткань джинсов и содранную кожу. Он осторожно берёт его за руки и помогает подняться, принимая часть его веса на себя. — Можешь идти? — мягко спрашивает он. — Да, — шёпотом отвечает Чонгук, избегая смотреть ему в глаза. Тэхён обхватывает его за талию, создавая надёжную опору, и они медленно начинают двигаться в сторону Хосока, который всё ещё смотрит на Юнги с выражением бессильной жалости на лице. — Юнги, надо идти дальше, — говорит Тэхён, бросая на него короткий, но серьёзный взгляд. Но тот снова не реагирует. — Идите прямо по тропе, — собранно говорит Хосок. — Вы увидите первый двухэтажный дом с тёмной крышей. Там найдёте остальных, — он делает несколько шагов к Юнги. — Я останусь с ним. Мы... мы придём следом. Тэхён коротко кивает, его доверие к Хосоку сейчас безоговорочно. Но Чонгук задерживает взгляд на сгорбленной спине Юнги. Его собственная слабость, нелепая неаккуратность... она отняла чужую жизнь и довела Юнги до такого состояния. Тэхён, чувствуя его напряжение, настойчиво подталкивает вперёд, заставляя отвернуться от мрачного зрелища и сделать первый шаг к укрытию. Они идут по тропе, проложенной трупами заражённых, стараясь избегать все выступы и переплетения корней под ногами. Чонгук слегка прихрамывает из-за боли в колене, но она ничто по сравнению с тяжёлым чувством вины. Он понимает, что эту вину не сможет искупить никакими способами. В голове крутятся чёрные мысли: а что, если Юнги возненавидит его за это? Что, если его молчание — это не горе, а накапливающаяся ярость, которая в один миг обернётся местью? Эти мысли разрывают, по щекам снова бегут жгучие слёзы. Чонгук тихо всхлипывает и тут же с силой закусывает губу до боли, стараясь не издавать лишнего шума. — Тебе больно идти? — Тэхён поворачивается к нему, пытаясь поймать его взгляд в полумраке. Чонгук отворачивает голову, сжимая кулаки. Слова вырываются с трудом, горькие и надломленные: — Это я… я убил старика… — Нет, — Тэхён отвечает сразу и твёрдо, отсекая любые сомнения. — Да! — голос Чонгука срывается, наполняясь отчаянием. — Из-за меня Юнги остановился… он мог убежать! Он мог спасти своего деда, если бы не я! Тэхён обхватывает его лицо ладонями и мягко приподнимает голову, заставляя встретиться со своим уверенным взглядом. Большими пальцами он медленно стирает мокрые дорожки с его грязных щёк. Глаза Чонгука от влаги кажутся большими, как два сияющих камня, потерянных в ночи. — Юнги решил помочь тебе, — тихо, но с железной убеждённостью говорит Тэхён. Его слова падают прямо в душу Чонгука, минуя все барьеры. — Он пошёл на осознанный риск. Это был его выбор. Его ответственность. Ты должен кое-что понять, лапуля. Теперь смерть ходит за всеми нами по пятам. Дышит в спину каждому из нас. Сегодня она пришла за стариком, — он ненадолго замолкает, давая этим словам проникнуть как можно глубже. — Ты не виноват в этом. Виноваты твари. Виноват этот грёбанный мир. Но не ты. Чонгук не находит слов в ответ. Вместо этого он крепко обнимает Тэхёна, прижимаясь к нему всем телом. Он утыкается лицом в его тёплую шею и закрывает глаза. Словам Тэхёна хочется верить так же безоговорочно, как и надеяться на то, что Юнги где-то в глубине души думает так же. Но сам он знает: это не пройдёт быстро. Образ старика, его последний крик и бездыханное тело навсегда впишутся в память. Они пополнят собой серию ночных кошмаров, которую он будет вынужден пересматривать снова и снова, заново проживать каждый миг этой трагедии с беспощадной чёткостью. И он понимает, что прощение других — это одно. А вот простить себя — задача куда более сложная.