Nexodon

Шелест листвы в гробовой тишине кажется слишком громким. Хосок слышит каждый звук так отчётливо, что даже собственное учащённое сердцебиение отдаётся в ушах навязчивым стуком. Он стоит в двух шагах от Юнги, беспомощно наблюдая, как тот застыл над телом старика. Внутри всё сжимается от сожаления и желания помочь, подобрать хоть какие-то слова, которые могли бы смягчить эту боль. Он понимает, что рана будет заживать долго и мучительно. Но верит, что Юнги справится. Потому что сильный. — В лесу оставаться опасно, — тихо начинает Хосок и тут же понимает, насколько эти слова пустые и нелепые на фоне случившегося. Кулаки сжимаются. Он на мгновение прикрывает глаза, собираясь с духом, с внутренней силой, которую всегда черпает в своём оптимизме. Затем опускается на колени рядом с Юнги, осторожно кладёт руку на его напряжённое плечо. — Давай заберём его с собой, — снова пытается достучаться, но Юнги остаётся недвижим, словно высеченный из камня. — Мы похороним его, как подобает. Но не здесь. Юнги медленно поднимает голову. Глаза красные и опухшие от слёз, а взгляд — пустой, выжженный изнутри. Он ничего не говорит. Но отчётливо понимает, что оставаться здесь, среди трупов и темени, нельзя. И он, конечно, не оставит своего старика на растерзание тварям или на гниение под открытым небом. Но мысль о том, чтобы снова подняться, заставить ноги двигаться, нести этот неподъёмный груз потери, вины и горя, кажется невыносимой. Бежать. Всегда бежать. От заражённых, от Мясников, от призраков прошлого... и теперь — от самого себя, от этого леденящего одиночества, что разверзлось внутри после последнего хрипа деда. Каждый шаг вперёд будет даваться с мучительным усилием, будто он тащит на себе не только тело деда, но и всю тяжесть этого невыносимого мира. — Уходи, — хрипло выдавливает Юнги и снова опускает голову, уходя в себя. Хосок отводит взгляд на серое лицо старика. Вспоминает, как подхватил его и тащил через лес, слыша за спиной ворчливые проклятья и брань в свой адрес. Несмотря на скверный характер, дед был... хорошим. В глубине души Хосок понимает, будь он рядом в тот роковой момент, возможно, смог бы что-то изменить. Но он был занят другим — пытался защитить Минсу, который почти ничего не видел в своих разбитых очках. А когда донёсся тот леденящий душу вопль, в голове стучала лишь одна эгоистичная мольба: «Только бы не Юнги». Оказалось, это и был Юнги. Только не он сам, но его самая важная часть. Хосок понимает, что он чувствует. Понимает до мурашек, до боли в груди, потому что сам прошёл через это. И эта боль никуда не ушла, она просто притаилась глубоко внутри, а он научился поверх неё улыбаться и жить дальше. — Ты должен двигаться дальше. Ради него, — голос звучит тихо, но с твёрдостью. — Пока жив ты, жива и память о нём. Пока ты помнишь, он не исчезнет полностью. — Снова твой дурацкий оптимизм, — сухо отзывается Юнги, не поднимая головы. — Заканчивай с этим или… я тебя ударю. — Это не оптимизм. Это жизнь, — он замолкает, сглатывая ком в горле, прежде чем продолжить: — Две недели назад я потерял сестру. Её звали Чжи У. Она… возвращалась домой поздно. На неё напала тварь. Тогда они были редкостью, о них ещё никто не знал. Чжи У вырвалась, но её укусили за ногу. Я отвёз её к врачу... там сказали оставить её в больнице. Я так и сделал. Я... я не придал значения её словам, что её укусил странный человек. Я убеждал её, что это была просто собака, а ей от страха почудилось. Хосок тяжело вздыхает, сжимая кулаки, и продолжает: — Больше я её не видел. Врачи сказали, что у неё грипп, что она на карантине. А потом... потом всё рухнуло. Я даже не смог её похоронить. Попрощаться. Но больше всего меня мучает то, что я ей не поверил. В тот самый момент, когда она больше всего нуждалась в том, чтобы её услышали, я отмахнулся от неё. И теперь я ношу это с собой. Так же, как ты теперь будешь нести это. Но мы должны идти вперёд. Не потому, что хотим, а потому, что другого выхода нет. — Мне жаль твою сестру, — шёпотом произносит Юнги. Хосок кивает, смахивая со щеки непрошеную слезу. Вспоминать вслух оказывается больнее, чем молча носить эту тяжесть в себе. Он с силой заставляет себя сделать глубокий вдох, запихивая острую боль обратно в самый тёмный угол души, и пытается улыбнуться. Но улыбка выходит надломленной, хрупкой и совсем не сияющей. — Ты не один, Юнги. Мы не заменим тебе семью... но будем рядом. Поможем справиться с этим. Я… всегда помогу тебе. Неважно с чем. Ты можешь рассчитывать на меня. Юнги несколько минут сидит в полном молчании. Затем он судорожно вздыхает, сжимая кулаки на коленях. — Ты говорил, что найдёшь хороший виски, — наконец говорит он, не глядя на Хосока. — Так найди его. Только... я сделаю не один глоток. Я сам всё выпью. Договорились? — Пить в одиночестве это как-то... слишком грустно, — осторожно отмечает Хосок. — С чего ты взял, что я буду пить один? — Юнги резко поворачивает к нему голову, в опухших глазах на мгновение вспыхивает знакомая сварливая искорка. — Ты будешь рядом. Будешь сидеть и смотреть, как я напиваюсь в стельку. А утром выслушаешь все мои стоны. Это и будет твоя «помощь». — Договорились, — твёрдо кивает тот. Юнги отворачивается и ещё несколько долгих секунд смотрит на лицо своего деда, впитывая в себя черты. Затем с тихим сдавленным стоном он подхватывает его на руки и поднимается на ноги. Возможно, этот вечный оптимист по-своему прав. Дед всё ещё жив в его памяти, привычках, упрямстве. Осознавать это больно, потому что с каждой вспышкой памяти приходит и осознание утраты. Но Юнги точно знает: старик бы ему голову открутил за то, что он просто раскис. Обозвал бы «сопливой девчонкой» или чем похуже. Смириться со случившимся так просто он не сможет, чувствует это всем нутром. Нужно время. Юнги знает, что оно не залечит рану, но притупит остроту боли до терпимой, чтобы снова можно было дышать полной грудью и бороться за свою жизнь. Но сейчас... сейчас ему хочется просто разрыдаться, как той самой сопливой девчонке. Только в полном одиночестве. Они идут дальше в полном молчании, но теперь оно не давящее, а скорее общее, разделённое. Хосок внимательно следит за каждым шагом Юнги, готовый в любой момент подставить плечо, не дать ему споткнуться под тяжестью ноши. Тот не отказывается от этой молчаливой поддержки, просто несёт своего старика вперёд, к месту, где сможет достойно попрощаться. Вскоре они выходят на окраину небольшой деревни. Она выглядит застывшей во времени: скромные домики, пустые загоны для скота. Ни души. Вероятно, те заражённые, что напали на них, и были когда-то жителями этой деревни. Они останавливаются у двухэтажного дома с тёмной крышей. В одном из окон мерцает слабый, приглушённый свет. Юнги осторожно укладывает тело деда на траву в тени, подальше от входа. — Давай зайдём в дом? — предлагает Хосок. — Тебе нужно отдохнуть. Хотя бы немного. — Я хочу похоронить его сейчас, — настаивает Юнги. — Здесь есть сарай. Там должны быть лопаты. — Я помогу тебе, обещаю. Но давай сначала отдохнём. Хотя бы полчаса. Здесь тихо. Кажется, безопасно. Дай себе передышку. — Нет. Юнги решительно направляется к небольшому покосившемуся сараю, стоящему в паре десятков шагов от них. Дверь скрипит, когда он её отпихивает. Внутри пахнет пылью и старым деревом. Взгляд сразу выхватывает старую, но крепкую лопату, прислонённую к стене. Он выходит обратно и окидывает взглядом окружающую местность в поисках подходящего места. Тихого. Может быть, под старым деревом. Но ничего по-настоящему примечательного, ничего, что кричало бы «здесь», его измученный взгляд не находит. Просто земля. Такая же серая и безразличная, как и всё в этом мире. Лопата с резким стуком вонзается в сухую землю. Юнги замирает над ней, бессильно свешивает голову, сжимая челюсть. Даже найти подходящее место для последнего пристанища не может. Хосок подходит к нему и осторожно кладёт ладонь на его плечо, пытаясь передать хоть каплю поддержки. Но он не успевает и слова произнести. Юнги резким движением сбрасывает его руку, словно это прикосновение его обжигает. Не говоря ни слова, он разворачивается и тяжёлыми, отчётливыми шагами уходит в сторону дома, оставляя Хосока одного с воткнутой в бесплодную землю лопатой и безмолвным телом старика. Атмосфера в доме оказывается на удивление спокойной, несмотря на пережитый ужас. Они зажгли несколько свечей. Хотя в доме и было электричество, но пользоваться им не рискуют ради всеобщей безопасности. Есть и вода благодаря бойлеру — одно из преимуществ частных домов. В кухонных шкафах нашлась даже еда: консервы, крупы и даже кукурузные хлопья. Джин сидит за кухонным столом, склонившись над разложенной картой, но его взгляд отсутствующий. Карандаш в его пальцах остаётся неподвижным. Кэнди обрабатывает открывшиеся порезы на спине Чимина. Тот сидит, сжав зубы, и смотрит в стену, уходя в себя от боли и усталости. Сверху доносится приглушённый шум душа — Минсу смывает с себя грязь, кровь и, возможно, часть вины. Чонгук сидит в углу дивана, подтянув колени к груди. Он смотрит в пол, но видит не потрёпанный ковёр, а бледное, потерянное лицо Юнги и бездыханное тело его деда. Тэхён рядом с ним вертит в пальцах пачку найденных сигарет. Но тоже погружён вглубь себя — в тёмные лабиринты прошлого, куда он никого не пускает. Когда в дом врывается Юнги, все взгляды переводятся на него. Тяжёлое, гнетущее молчание повисает в воздухе. Тэхён коротко, без прикрас, рассказал им о случившемся в лесу. И теперь в глазах каждого читается одно и то же — искреннее сочувствие, смешанное с собственной болью и страхом. Именно от этого Юнги начинает тошнить. Он стремительно проходит через гостиную, не глядя никому в глаза. Молча поднимается на второй этаж и через мгновение слышится оглушительный хлопок двери. Кэнди медленно выдыхает, переводя взгляд на пустую лестницу. — Одна комната теперь занята, — с грустью признаёт она. — Ему нужно побыть одному, — глухо произносит Чимин. — Я понимаю. Тэхён переводит взгляд на подавленного Чонгука. Ему категорически не нравится его съёжившаяся поза, будто тот пытается спрятаться от самого себя. Не нравится немой укор, застывший в глубине глаз и обращённый внутрь. Он знает эту пытку, когда мысленно выискиваешь малейшие просчёты, раздуваешь их до размеров катастрофы и возводишь в ранг роковых ошибок, за которые должен нести ответственность. Но с холодной ясностью также понимает: сейчас никакие слова или логичные доводы не пробьют эту глухую оборону из самобичевания. Пока сам Чонгук не дойдёт до осознания, что вина лежит не на нём, а на жестоком стечении обстоятельств и на самой природе этого нового безумного мира. Чувствуя, как это гнетущее молчание давит со всех сторон, Тэхён сжимает пачку сигарет в руке и резко встаёт с дивана. На свежем воздухе он с треском разрывает целлофановую обёртку, достаёт одну сигарету. Несколько секунд просто крутит её в пальцах, ощущая шершавость бумаги, а потом зажимает фильтр зубами. Потрёпанная зажигалка из заднего кармана щёлкает, и на кончике вспыхивает крошечное пламя. Желание бросить курить, такое забавное и почти что достижимое ещё пару месяцев назад, теперь кажется нелепым и бессмысленным. Сейчас это кажется единственным, пусть и ядовитым, способом утешения. Тэхён облокачивается на прохладные перила террасы и делает первую глубокую затяжку. Противная дешёвая горечь заполняет рот, но он даже не морщится. Взгляд случайно выхватывает из предрассветного мрака Хосока, который методично ходит по двору соседнего дома, будто что-то выискивая в траве. Сейчас у него нет настроения ни для шуток, ни для вопросов. Он медленно выдыхает серый дым в неподвижное небо и замирает, уставившись на тлеющий кончик сигареты. В голове бесконечной лентой прокручиваются обрывки недавних событий. Он останавливается на том моменте в лесу, под телом твари. На том, как его пальцы впились в челюсти, как он с рёвом рвал плоть. Это было ужасно, животно, и, надо признать, в тот миг ему было страшно. Но вместе с тем — и это Тэхён осознаёт только сейчас — это было странно. Потому что обычный человек, даже в ярости, не смог бы разорвать лицо другого человека голыми руками. Он не Халк, в конце концов. Но и тварей больше нельзя называть людьми. Так что же это, чёрт возьми, тогда было? Позади раздаётся тихий скрип входной двери. Тэхён никак не реагирует, полностью погружённый в хаос собственных мыслей. Но когда его торс крепко обвивают знакомые руки, а к спине прижимается тёплое, сильное тело — на губах появляется слабая улыбка. — Я никуда не ухожу, лапуль, — тихо произносит он, не поворачиваясь, позволяя Чонгуку прижаться к себе ещё плотнее. Тот прислоняется щекой к его спине, ощущая сквозь тонкую ткань футболки влагу и тепло его кожи. И так же тихо в унисон отвечает: — Знаю. Просто… хочу быть рядом. Тэхён стряхивает пепел с сигареты в тёмные кусты под террасой. Он ничего не отвечает, но чувствует, как пальцы, сцепившиеся на его торсе, сжимаются чуть крепче. Ему бесконечно приятно понимать, что Чонгук не до конца ушёл в себя и всё же заметил его уход. Но он также знает, чувствует это нутром, что помимо смерти старика и собственной «вины», Чонгука гложет что-то ещё. Поэтому он молчит, давая ему время собраться с духом и задать тот вопрос, что явно висит между ними. — Я… думал о твоих словах. О том, что смерть теперь ходит за нами по пятам. До этого всего я тоже понимал это, но… поверхностно, — издалека начинает Чонгук, его приглушённый голос едва слышен в ночной тишине. Тэхён внимательно слушает, продолжая курить. Он не собирается перебивать или задавать наводящих вопросов. Просто хочет слышать итог этих тяжёлых размышлений. И Чонгук его озвучивает после короткой нерешительной паузы с дрожью в голосе: — Сегодня я осознал это в полной мере. По-настоящему. Мне… страшно думать о том, кто может быть следующим. Я не хочу больше никого терять, — он замолкает на секунду, его пальцы ещё сильнее вцепляются в разорванную ткань футболки Тэхёна. — Особенно тебя. Окурок с тихим шипением встречается с деревянными перилами, оставляя обугленную точку. Тэхён отбрасывает его в кусты и поворачивается к Чонгуку, разрывая объятие. Тот сморит на него большими от переживания глазами, но больше не пытается что-то сказать. Он кладёт свою ладонь на его бледную щёку, оглаживает её большим пальцем. — Я не могу тебе пообещать, что со мной всё будет в порядке и смерть побоится забрать меня у тебя, — мягко, но с полной серьёзностью говорит он. — Но пока я жив, я буду рядом с тобой всегда. В этом ты можешь быть уверен. Я никуда не уйду и, — уголок его губ дёргается в слабой попытке улыбнуться, — рисковать собой постараюсь поменьше. Но если кто-то или что-то будет угрожать тебе, я смело сыграю со смертью в кости и выиграю. Чонгук отводит взгляд, поджимая губы, чтобы вновь не расплакаться. Он уверен в Тэхёне больше, чем в себе. Но внутренний голос подсказывает, что этот «выигрыш» в кости у самой смерти имеет две стороны, и это пугает больше всего. — Кроме этого… меня беспокоит ещё кое-что, — произносит он слегка робко, боясь подбираться к тому самому вопросу напрямую. — Ты ясно дал мне понять, ещё когда мы ехали из Сеула, что твоё прошлое меня не касается. Я смирился с этим и в иной ситуации не стал бы спрашивать, но… — Ты хочешь узнать о Хиоре, — перехватывает Тэхён и плавно убирает руку с его щеки. — Чимин сказал, что она опасна, а ты сказал, что она ищет тебя, — Чонгук быстро возвращает на него взгляд, полный ужаса. — После случившегося… со стариком, я боюсь, что она найдёт тебя и заберёт. А я ничего не смогу сделать. — Тебе ничего не придётся делать. — Что… это значит? — Чонгук замирает, пытаясь прочитать ответ в его непроницаемом выражении лица. Тэхён шумно вздыхает, сцепляя руки в замок на затылке. Он отворачивается, бросая взгляд на соседний двор, но Хосока там уже нет. Он не любит распространяться о своём прошлом. Не потому что стыдится или оно слишком болезненное. Нет. Оно просто неприятное, как старый шрам, который не болит, но напоминает о глупости. Но он видит, как это важно для Чонгука, и ему не хочется, чтобы этот страх разъедал его изнутри. — Ким Хиора, — он опускает руки и скрещивает их на груди, возвращая на Чонгука мрачный взгляд. — Я нашёл её на улице, когда ей было пятнадцать лет. Она сбежала из детского дома, питалась отходами у ресторанов. Мы встретились по чистой случайности у помойки за баром. Мне стало... жаль её. Моя мама взяла на себя ответственность за её воспитание, дала ей нашу фамилию. Я считал её своей младшей сестрёнкой. Обучил её многому — всему, что умел сам. И она... захотела мне помогать в работе. Тэхён замолкает, взгляд становится отстранённым. Он мысленно переносится в то далёкое время, видит перед собой напуганную, грязную оборванку с глазами, полными одновременно страха и вызова. Снова чувствует ту сжимающую сердце жалость, которая тогда заставила его подойти к ней. Если бы только он знал, во что выльется эта минутная слабость… — Тэ? — осторожно зовёт его Чонгук, мягко возвращая к реальности. — Хиора дважды предала меня, — резко, с внезапной горечью продолжает Тэхён. — Первый раз пострадала моя мама. Она чудом осталась жива. Второй раз пострадал я, — его губы искривляются в безрадостной, кривой усмешке. — Но мне повезло. Я был в хороших отношениях со своими... клиентами. Поэтому быстро выяснил, что к чему. Один из них, после того как получил от меня информацию о том, где можно найти Хиору, заверил, что она мертва. Он смотрит прямо на Чонгука, и в его глазах, обычно скрывающих все эмоции за завесой сарказма, теперь горит холодная, безжалостная ненависть. — До сегодняшнего дня я был уверен, что эта тварь сдохла. И то, что она меня ищет, не удивляет. Она хочет отомстить, но забывается. Я тот, кто поднял её со дна и обучил всему, и она одна никогда не рискнёт выступить против меня. — Ты намекаешь на этого Джихёка? — уточняет Чонгук, пытаясь собрать воедино все обрывки информации. — Да, — Тэхён кивает, взгляд становится ещё острее. — Она будет с ним, как со щитом. Прятаться за спиной бывшего полковника, набираться сил за его счёт. Потому что она прекрасно знает, что я с ней сделаю, если окажется передо мной одна. Чонгук сглатывает ком в горле, внезапно ставший слишком большим. Ему не хочется даже представлять, на что способен Тэхён, который с ним всегда проявляет нежность и заботу. Эта краткая, обрывочная история толком ничего не раскрыла о его роде занятий в прошлом, но с предельной ясностью дала понять одно: Тэхён, несмотря на все свои шероховатости и колючки, способен на доброту и сострадание — он подобрал бездомную девочку, дал ей семью. А Хиора... Хиора оказалась лицемерной, озлобленной предательницей, отплатившей злом за добро. И теперь эта тень из прошлого нависает над их настоящим. — Значит, ты не боишься её? — робко спрашивает Чонгук. — Хиора — жалкая копия меня, — сухо усмехается Тэхён, в его глазах мелькает откровенное презрение. — Она может обвести любого вокруг пальца и быть жестокой, но у неё есть один непреодолимый страх — это я. Поэтому для меня она не опасна, даже со своим щитом в лице Джихёка. Она знает, что я её создал, и знает, что могу уничтожить. — А если она стала сильнее? — не унимается он. — Разве стала бы она тебя искать, если бы не была уверена в своих силах? Тэхён качает головой, на его губах играет та же безрадостная усмешка. — Самоуверенность — это не всегда плохое качество. Но оно должно быть подкреплено холодным расчётом и реальной силой. Без этого, — он делает короткую паузу, — это просто пустая бравада, которая неминуемо приведёт к проигрышу. А Хиора всегда была слишком эмоциональна для трезвой оценки своих шансов. Чонгуку потребуется время, чтобы уложить эту информацию в голове, разложить по полочкам все обрывки тяжёлого прошлого, которое Тэхён неохотно открыл для него. Но он безоговорочно доверяет его суждениям. Всё же тот знает Хиору лучше, видел её душу изнутри. Это понимание немного притупляет остроту страха, однако некая тяжесть на душе остаётся. Он глубоко, с лёгкой дрожью, вздыхает и обнимает себя за плечи, будто пытаясь согреться. — Вернёмся в дом? — тихо спрашивает он, переводя взгляд на тёмный вход. — Или ты хочешь побыть один? — Хочу побыть с тобой, — без малейших колебаний отвечает Тэхён. Он притягивает Чонгука к себе, обнимая за плечи, но в его объятиях и во всей позе остаётся непривычная серьёзность, почти замкнутость. Ворошить прошлое, вытаскивать его на свет и демонстрировать кому-то, даже самому дорогому человеку, для Тэхёна похоже на хирургическую операцию без анестезии. Где-то в самой глубине, куда он сам боится заглядывать, живёт страх, что Чонгук испугается и оттолкнёт его. Но чувствуя, как Чонгук доверчиво прижимается к нему, внутри крепнет невероятная уверенность: лапуля принимает его всего. Таким, какой он есть. Со всем грубым прошлым, циничным настоящим и неясным будущим. Пожалуй, это осознание — самое тёплое и лучшее, что происходило в его жизни за долгие, долгие годы. Несколько дней они проводят в этом доме, давая себе небольшую передышку и... время для траура. Тишина здесь тяжёлая, приглушённая, наполненная невысказанной скорбью. Хосок, движимый тихим, но настойчивым желанием помочь, всё же нашёл подходящее место для захоронения старика — у одного из домов был ухоженный сад. Теперь среди диких яблонь и нежно-алых роз стоит самодельный крест, на котором ножом выведено имя «Мин Джун-Гон». В тот момент, когда всё было закончено, Юнги не смог сдержать слёз и в благодарном порыве крепко обнял Хосока, вложив в этот жест всё, что не мог выразить словами. Но после похорон он вновь заперся в своей комнате наверху и с тех пор не показывается. Никто не настаивает и не пытается прервать его одиночество. Все понимают — некоторые раны нужно зализывать в темноте и тишине, и любое вторжение, даже с самыми благими намерениями, рискует сорвать тонкую плёнку заживления и вызывать лишь ядовитую колкость в ответ. Чонгук тоже стал затворником, укрывшись в другой комнате. Он пытается смириться со смертью деда и перестать винить себя. Пока получается плохо. Каждую ночь его мучают кошмары, но теперь он научился обрывать их, просыпаясь с резким вздохом, в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем. Каждое такое пробуждение Тэхён встречает уже бодрствующим. Он не говорит лишних слов, просто крепко обнимает Чонгука, чувствуя, как тот дрожит. Гладит его по спине, пока учащённое сердцебиение не замедлится, а дыхание не станет ровнее. И сам не смыкает глаз до тех пор, пока не убедится, что всё относительно спокойно. На третий день Джин собирает всех, кто готов выйти из плена своих тревожных мыслей в реальный мир. Скорбеть и винить себя можно долго, но выживать нужно здесь и сейчас, пока очередная угроза не застала их врасплох. На кухонном столе лежит потрёпанная карта, на которой простым карандашом подчёркнуты несколько ключевых точек. — Итак, — Джин обводит присутствующих строгим взглядом, — утром я обошёл местность. Увидел пикап. Он в рабочем состоянии и, что важнее, с полным баком, — он указывает пальцем на отмеченные места на карте. — Также я обозначил ближайший город, где мы можем найти огнестрельное оружие и военную базу. База находится дальше, путь займёт день туда и обратно. — Джихёк мог уже зачистить базу, — мрачно замечает Чимин. — Мог, — кивает он, нисколько не сбавляя решимости. — Но проверить её нужно. Потому что она не единственная и находится далеко от Вонджу. Шансы, что «Мясники» добрались туда, малы. — Не все умеют стрелять, — осторожно вставляет Минсу, поправляя очки. — Это чревато… последствиями. Для всех. — Это не проблема, — парирует Джин, голос звучит твёрдо и уверенно. — Я научу вас обращаться с оружием. Оно необходимо нам для защиты. Нож эффективен в ближнем бою, а в толпе тварей, вы сами понимаете, не всегда можно выйти целым и невредимым. Нам повезло в лесу, смогли отбиться. Но эта удача не может быть вечной. — Я согласен, — решительно поддерживает Хосок. — Всегда хотел научиться стрелять из винтовки. — Сначала с обычным револьвером научишься обращаться. Если нам удастся найти хотя бы его. Тэхён, прислонившись к дверному косяку, крутит в пальцах не зажжённую сигарету. На губах играет лёгкая усмешка, пока он наблюдает за слегка расстроенным Хосоком. Он согласен с каждым словом Джина, хотя и не высказывает этого вслух. Огнестрельное оружие в неопытных руках может стать куда большей угрозой, чем любая толпа тварей. Одна случайная очередь и можно лишиться последних союзников, даже не успев понять, что произошло. — Моё предложение такое, — продолжает Джин, его палец скользит по карте. — В пикапе два места в кабине и есть кузов. Три-четыре человека съездят в город для начала. Найдут еду, топливо, возможно, ещё транспорт и проверят полицейский участок, спортивные магазины, оружейные. Потом определимся с базой. — Я поеду, — тут же отзывается Хосок, глаза горят решимостью. — Я тоже, — поддерживает Кэнди. Остальные молчат в нерешительности, взгляды устремлены в пол. Джин переводит тяжёлый, оценивающий взгляд на Тэхёна, всё так же безучастно вертящего сигарету в пальцах. — Ты поможешь нам? — прямо спрашивает он, и в наступившей тишине этот вопрос звучит особенно громко, разрывая напряжённую атмосферу в комнате. Тэхён медленно поднимает взгляд. На его лице расцветает та самая язвительная ухмылка, которая раздражает Джина ещё с первой встречи. — Почему нет? — он пожимает плечами. — Я добрый, отзывчивый парень, который очень любит помогать. Только вот эту помощь не всегда ценят. Особенно когда она приходит не в той упаковке, которую некоторые ожидают. Джин старается сохранять хладнокровие, хотя каждый мускул в его теле напряжён. Он по-прежнему не доверяет Тэхёну, но эти несколько дней заставили его наблюдать. Он видел, как бережно тот относился к Чонгуку, как поддерживал хрупкое равновесие в группе, пусть и своими колкими методами. Возможно, он и ошибается насчёт него. Но бунтарская натура Тэхёна, эта вызывающая независимость, не даёт покоя, и нутром Джин чует какой-то подвох. — У тебя есть возможность продемонстрировать это, — после краткого, взвешивающего молчания говорит он. — Я тебе что, цирковая собачка, чтобы что-то демонстрировать? — Тэхён вздёргивает бровь, и в его глазах вспыхивают знакомые искорки насмешливого огня. — Мне жаль, что ты сравниваешь себя с цирковой собачкой, — парирует Джин, не моргнув глазом. — Но я верю тому, что вижу. И пока это лишь слова. — Тогда я найду для тебя очки, — язвительно бросает тот, — чтобы ты начал видеть мир реальным, а не сквозь призму своих заезженных принципов. Может, тогда заметишь, что я веду себя как образцовый мальчик-скаут. Ну, почти. — Об очках, — деликатно вставляет Минсу, прочистив горло. — Я буду весьма благодарен, если вы найдёте для меня новые. Без них я практически бесполезен. — Найдём, — ободряюще кивает Хосок, стараясь вернуть собранию практический настрой. — Если мы закончили с обменом любезностями, пора приступать к делу, — подводит итог Джин. — Тогда мы пойдём собираться, — соглашается Кэнди, уже направляясь к выходу из кухни. Джин кивает и провожает взглядом спину удаляющегося Тэхёна. В голове мелькает мысль: интересно, сможет ли тот хоть одну минуту продержаться без язвительных комментариев, или мир перевернётся с ног на голову? Впрочем, это не самая продуктивная тема для размышлений. Он снова переводит взгляд на карту, полностью погружаясь в планирование маршрута и оценку рисков. Тэхён заходит в комнату и прислоняется плечом к дверному косяку, наблюдая, как Чонгук сидит на полу, склонившись над разложенными деталями мозаики. Они нашли её в детской, которую сейчас занимает Джин со своими сломанными рёбрами. Тэхёну не хочется оставлять Чонгука одного в его подавленном состоянии, но понимает, что должен поехать. Не ради того, чтобы доказать что-то упрямому солдатику, а чтобы обеспечить реальную безопасность. Чимин и Джин ранены, от них будет мало толку. Минсу в своих разбитых очках — слепой крот. А Хосоку и Кэнди вдвоём будет нелегко обследовать незнакомый город, хотя даже втроём задачка выглядит непростой. — Что там, принцесса или черепашки-ниндзя? — спрашивает Тэхён, разрывая тишину. Чонгук оборачивается, зажав один цветной пазл в пальцах. На его лице появляется мягкая, чуть усталая улыбка. — Здесь пони в лесу, — отвечает он, показывая на почти собранное изображение сказочного единорога среди ярких деревьев. Тэхён кивает с усмешкой. — Хочешь, найду тебе ещё этой ерунды? Чонгук ненадолго задумывается. Мозаика помогает ему расслабиться и отвлечься от тягостных мыслей, и это предложение кажется заманчивым. Но тут до него доходит суть вопроса. Он отбрасывает пазл и встаёт на ноги, лицо внезапно становится серьёзным. — Ты куда-то уходишь? — спрашивает он с лёгкой тревогой в голосе. — Еду на вылазку в город вместе с Хосоком и Кэнди, — отвечает Тэхён, стараясь, чтобы его тон звучал максимально буднично. — Нам нужно оружие и прочие ресурсы. А мы втроём единственные, кто не слепой и не ранен. — Я вообще-то тоже не слепой и не ранен, — бурчит Чонгук, скрещивая руки на груди. — У тебя колено ранено, — напоминает он, указывая взглядом на его ногу. — Просто ссадина, через пару дней заживёт. — Я понимаю, к чему ты клонишь, но оставайся здесь. Я вернусь к вечеру. Целым и невредимым. Чонгук отводит взгляд, уставившись на почти собранного единорога на полу. Он осознаёт, что ещё не готов снова выходить наружу, брать в руки оружие и встречаться лицом к лицу с угрозой. Но мысли о Мясниках, которые могут подстерегать их в городе, заполоняют голову, как стая неугомонных ворон. И хотя Тэхён убедил, что Хиора лично для него не опасна, а Чонху и вовсе не стоит всерьёз воспринимать, но отпускать его одного — или почти одного — всё равно безумно страшно. Это глупый иррациональный страх, но он сжимает горло ледяными пальцами. Тэхён, видя его молчаливую борьбу, делает шаг вперёд. Он мягко кладёт ладони на щёки Чонгука, заставляя того поднять встревоженный взгляд. — Я вернусь, — тихо повторяет он. Прежде чем Чонгук успевает что-то ответить, Тэхён наклоняется и накрывает его губы своими. Он целует его не спеша, глубоко и успокаивающе, словно пытается вдохнуть в него часть своей уверенности. Чувствует, как напряжение в теле Чонгука растворяется в тепле его тела, когда тот прижимается ближе, кладёт ладони на его шею. С шумным вздохом он нехотя отстраняется, прижавшись лбом к его лбу. — Чёрт, я каждый раз забываю, — с лёгкой хрипотцой произносит Тэхён, губы чуть касаются уголка рта Чонгука, — как трудно отлипнуть от твоих губ. Чонгук выдыхает сдавленный смешок, пальцы слегка сжимают волосы на его затылке. — Тогда и не отлипай, — шепчет почти неслышно, и его собственные губы вновь находят губы Тэхёна в коротком, стремительном поцелуе. — Просто вернись ко мне. — Обещаю, — Тэхён отвечает следующим поцелуем, более глубоким и выразительным, в котором сливаются и обещание, и тоска от предстоящей разлуки. Он медленно отрывается, дыхание слегка сбито. Лоб снова прижат ко лбу Чонгука, образуя хрупкий мостик между ними. Затем медленно отходит, чувствуя, как всё его существо сопротивляется этому расставанию. Он понимает, что если задержится ещё на парочку таких головокружительных поцелуев, то уже точно никуда не захочет уходить, забыв обо всех угрозах и необходимости добывать оружие. Чонгук провожает его тёплым взглядом, на алых, слегка припухших губах играет смущённая, но безмятежная улыбка. Он уже начинает отсчитывать минуты до долгожданного воссоединения. Тэхён спускается по лестнице, где в прихожей его уже ждут Кэнди и Хосок. Последний где-то умудрился найти и надеть на себя потрёпанную бейсболку с выцветшим логотипом какой-то заправки. Не говоря ни слова, он подходит к нему и ловким движением снимает находку с его головы. — Эй! — возмущённо восклицает Хосок, но Тэхён уже надевает бейсболку себе на голову, развернув козырёк назад — Расслабься, — бросает он, подхватывая своё мачете, что скромно стояло у стены. — Я поеду в кузове. Не хочу, чтобы волосы растрепало. — Нашёл время, чтобы беспокоиться о своём внешнем виде, — фыркает Кэнди, закатывая глаза, но в уголках её губ прячется улыбка. — Ага, — усмехается Тэхён. — Вдруг встретим по дороге зубастиков с хорошим вкусом. Обидно будет их разочаровать. Он выходит на улицу, направляясь к пикапу, а Хосок и Кэнди задерживаются в прихожей, обмениваясь многозначительными взглядами. В их глазах читается одна и та же мысль, смесь предчувствия хаоса и смирения с неизбежным. С Тэхёном в составе любая вылазка обещает быть... интересной, если не сказать больше.