Nexodon

Хосок стоит посреди тёмной комнаты, до сих пор ощущая на запястье тепло и силу, с которой Юнги втащил его внутрь. Сердце в груди отчаянно колотится от этого неожиданного порыва. Но соврёт, если скажет, что ему не понравилась эта решимость. Пусть толчком для этого и послужила всего лишь бутылка виски. Юнги щёлкает выключателем, и мягкий свет прикроватной лампы заливает комнату, выхватывая на его лице усталость, когда он поворачивается. — Уговор помнишь? Хосок кивает и протягивает ему бутылку. Их пальцы на мгновение соприкасаются, и он чувствует лёгкую дрожь в руке Юнги. — Но если тебе нужна будет компания… — Я выпью всё один, — отрезает Юнги и решительно откупоривает бутылку. Первый глоток, обжигающий и резкий, заставляет его сморщиться, глаза непроизвольно зажмуриваются. Но второй уже приносит долгожданное расслабление, разливаясь по жилам жгучей волной. Юнги тяжело вздыхает и опускается на кровать. Затем, не глядя, похлопывает ладонью по свободному месту рядом с собой. Хосок осторожно садится. Он невольно осматривает Юнги при тусклом свете, отмечая глубокие, синеватые тени под глазами, резче проступившие скулы. Все эти дни они не виделись, не говорили. И, несмотря на улыбку, которую он героически демонстрирует остальным, внутри тягостно и пусто. Но сейчас он искренне рад находиться рядом. Пусть и в такой мрачной обстановке. — Как ты? — спрашивает почти шёпотом. Юнги делает ещё один глоток, взгляд устремлён в пустоту перед собой. — Нормально, — отвечает он сухо, безлико. Хосок кивает и опускает голову, начиная разглядывать узоры на деревянном полу. Вот почему он стоял под дверью — понятия не имеет, что говорить. Слова, обычно дающиеся ему так легко, сейчас кажутся пустыми и фальшивыми, как бутафорские декорации. Хочется отвлечь Юнги от тревожных мыслей, вернуть в реальность, где есть не только боль и утрата. Но тот сидит рядом, словно окружённый со всех сторон бронированными дверями. А на этих дверях ещё цепи и тяжёлые засовы, опущенные изнутри. Как прорваться сквозь эту крепость? Хосок возвращает взгляд на Юнги, смотрит, как он делает очередной глоток, и замечает, как его тело слегка раскачивается. Алкоголь начинает делать своё дело. Возможно, это его единственный шанс. — Эй, — он осторожно касается его плеча, — оставь немного на завтра. А то голова будет болеть так, что даже ругаться не сможешь. Юнги медленно поворачивает голову. В его глазах, обычно таких колючих, сейчас плавает туманная дымка боли и виски. — А мне... и не надо ругаться, — выдыхает он. — Джин завтра будет учить нас стрелять, — говорит Хосок, пытаясь найти хоть какую-то нейтральную тему. — Не хочешь присоединиться? — Я ходил в тир с друзьями, поэтому умею. Хосок ощущает, как бьётся лбом об эту бронированную дверь. Но не отступит. Не сейчас. — Ну, может, просто посмотришь? — вновь пробует он. — А то я, наверное, буду выглядеть как полный идиот с пистолетом. Мне понадобится кто-то, кто будет надо мной смеяться. Чтобы было не так страшно. Он позволяет себе лёгкую улыбку, бросая вызов мраку Юнги с помощью единственного оружия, которое у него остаётся — своего собственного, немного дурашливого, но искреннего «Я». — Можешь попросить Тэхёна, он в этом деле мастер, — говорит Юнги, отводя взгляд и вновь делая глоток, словно пытаясь смыть горечь не только виски, но и этого разговора. — У него на уме только Чонгук, — парирует Хосок. — Да и с Джином снова тёрки какие-то. Он не собирается уговаривать или давить. Просто хочет напомнить, что есть «мы» — все остальные, кто остаётся в реальности, где нужно учиться выживать и держаться вместе, несмотря ни на что. И что в этом «мы» есть место и для Юнги. — Понятно, — кивает Юнги. Хосок тихо вздыхает, пальцы начинают бессознательно барабанить нервную дробь по коленям. Слова предают его, оставляя наедине с гнетущим молчанием. Он продолжает думать, перебирать в голове возможные темы для нового разговора, но находит лишь пустоту. И так он продолжает наблюдать, как Юнги пьёт в одиночестве. Тишину разрывает приглушённый, но ясный крик Джина из-за стены. Видимо, Чимин что-то учудил во сне или наяву. Потом слышатся чьи-то торопливые шаги в коридоре, спешащие на помощь или просто проходящие мимо. Жизнь в доме продолжается со своими большими и малыми драмами. Бутылка между тем пустеет, а взгляд Юнги становится всё более туманным, остекленевшим, устремлённым в какую-то точку внутри себя, куда Хосоку доступа нет. Но вдруг он медленно переводит на него взгляд и говорит: — Ты говорил… что пел для трёх человек в баре, — голос тягучий и немного заплетающийся. — Спой мне то, что пел им. Хосок замирает на секунду, поражённый неожиданной просьбой. Затем на его лице медленно расцветает тёплая улыбка. — Ну… хорошо, — соглашается он, слегка смущённо проводя рукой по затылку. Он делает небольшой вдох, прикрывает глаза, собираясь с мыслями, и начинает тихо напевать. Голос льётся негромко, заполняя тишину комнаты, как тёплый солнечный свет:

Дай мне свою руку, я покажу тебе мир.

Обещаю, больно не будет. Я стану твоей защитой, поверь.

Мы пройдём сквозь метели и проплывём океаны.

Я научу тебя снова смеяться.

Юнги вслушивается в приятный голос, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. И оно не от выпивки. Это осознание пронзает алкогольный туман пугающей ясностью. Но ощущать это тепло... так же приятно, как и слушать Хосока. Как будто кто-то осторожно прикасается к самым запрятанным, самым больным уголкам его души, и они отзываются не болью, а тихим, почти забытым облегчением.

Не бойся темноты — я зажгу в ней созвездья.

И даже в песчаную бурю найдём мы средь бедствия место.

Лишь доверься мне, молю.

Мы эту вечность вдвоём покорим.

Когда последние слова затихают, Юнги не открывает глаз. Он просто сидит, прислушиваясь к эху песни и к этому новому тревожному, но такому желанному теплу внутри. — Для кого ты её написал? — тихо спрашивает он. — Я никому не посвящал свои песни, — Хосок пожимает плечами. — Это просто... вдохновение. Капля алкоголя, струны гитары и чувство, что нужно выдохнуть что-то наружу, пока оно не разорвало грудь изнутри. Он переводит взгляд на Юнги, улыбка становится чуть грустнее. — Они были просто... для всех и ни для кого одновременно. Пока... — и замолкает. — Пока что? — Юнги смотрит на него с лёгким прищуром. — Пока не появился парень, ради кого захотелось петь не для всех, а только для него одного, — шёпотом признаётся Хосок, не отводя взгляда. — И чьё молчание стало важнее любых аплодисментов. — Почему ты не говоришь прямо, что я нравлюсь тебе? — слова Юнги вырываются грубо, но в его глазах, затуманенных алкоголем, плавает что-то хрупкое и беззащитное. Хосок замирает, брови взмывают вверх. Воздух в комнате сгущается, становится тяжёлым. Он видит, как пальцы Юнги судорожно сжимают бутылку, словно тот и сам испуган тем, что вырвалось наружу. — Потому что тебе не было до этого дела, — просто, без упрёка отвечает Хосок. — Сказал бы я это раньше, и что? Ты бы послал меня. У тебя были... другие заботы. А я не хочу быть навязчивым и всё такое. Это горькая правда, которую он носил в себе всё это время. Быть рядом, но не переступать черту. Поддерживать, но не давить. Любить так, чтобы не стать ещё одной обузой в жизни, и без того переполненной болью. Юнги оставляет бутылку на тумбочке и подсаживается ближе, его движения слегка плавучие, неуверенные. Он заглядывает прямо в глаза Хосоку, и в его взгляде, помутневшем от виски, пляшут отблески лампы и новорождённая решимость. — Ты прав, — тихо выдыхает он, — я бы послал тебя. А затем резко притягивает Хосока за футболку и целует. Жёстко, влажно, но желанно. Он прижимает его так близко, будто пытается одновременно оттолкнуть и приковать к себе. Хосок на мгновение замирает, но уже через секунду уверенно отвечает на поцелуй, чувствуя под своими губами дрожь, исходящую от Юнги. Ладонь ложится на его щёку, большой палец медленно проводит по коже, пытаясь сгладить резкость, внести в этот порыв каплю нежности. Где-то на задворках сознания мелькает мысль: возможно, завтра Юнги пожалеет об этом. Возможно, утром он снова возведёт свои стены и сделает вид, что ничего не произошло. Но сейчас ощущать его губы — солёные, горячие, требовательные — чувствовать его близость, слышать его сбивчивое дыхание... это просто потрясающе. Это стоит любого возможного последующего отчаяния. И Хосок решает отдаться этому хмельному, горько-сладкому безумию, целуя Юнги так, словно завтра не существует. Наутро они лежат в обнимку поперёк кровати в странных, неудобных позах, как сброшенные куклы. Юнги просыпается первым. Голова раскалывается на тысячи острых осколков. Он протяжно стонет, прежде чем осознаёт себя. В горле сушит, словно он наглотался песка, а тело ощущается непомерно тяжёлым. С трудом приподнявшись на локтях, Юнги чувствует, как один упирается во что-то твёрдое и тёплое. Оборачивается, и его глаза расширяются. Локоть упирается прямо в грудь Хосока, которому хоть бы хны. — Твою ж мать, — хрипло, шёпотом выдавливает он и быстро сползает с кровати, запуская дрожащую руку в спутанные волосы. — Ну, хотя бы не голые… Взгляд скользит по пустой бутылке на тумбочке, потом снова возвращается к Хосоку. Несмотря на раскалывающуюся голову, он лихорадочно пытается прокрутить в памяти обрывки ночи. Песня... Тишина... Глаза Хосока... Губы... Губы! Они целовались. Юнги бьёт себя кулаком по лбу, отворачиваясь от безмятежно спящего Хосока. Он всегда, всегда был сдержанным, когда пил. Даже когда валился с ног и чуть ли не носом землю рыл, в нём всегда оставался холодный стержень, который тащил его до дома. А тут... Поцелуй! Нет, ну это ни в какие рамки не вписывается. Что бы он ни делал пьяным — а делал он разное, — до такого никогда не опускался. Это провал. Полное и безоговорочное поражение всех его защитных механизмов. И хуже всего смутное, глубоко запрятанное воспоминание о том, что в тот самый момент... ему этого хотелось. — Хосок, просыпайся! — Юнги тянет его за ногу, голос звучит хрипло и раздражённо. Тот заламывает брови, не открывая глаз, и с недовольным мычанием отворачивается на другой бок. Юнги упирает руки в бока и сам хмурится, отчего головная боль пульсирует с новой силой. Он сдохнет, если не выпьет хоть глоток воды, а потому машет рукой в полном бессилии и выходит из комнаты, пошатываясь. На кухне его встречают удивлённые взгляды Кэнди и Чимина, а также испуганный, виноватый взгляд Чонгука. Но Юнги не обращает на них внимания, проходит прямо к раковине, с силой открывает кран и присасывается к струе холодной воды, как пиявка. — Похмелье, — констатирует Чимин, с интересом наблюдая за этим зрелищем. — Но хотя бы живой. — Затухни, — бросает Юнги, на секунду отрываясь от крана, и снова припадает к воде. — Юнги, ты как? — осторожно спрашивает Чонгук, подобравшись чуть ближе. — Как пережёванный мусор, — вновь бросает он, но уже выключает кран и вытирает мокрые губы тыльной стороной ладони. Вода немного освежает, но голова по-прежнему раскалывается. — Может, тебе лучше чаю крепкого сделать? — предлагает Кэнди. — С большой порцией сахара, чтобы давление поднять. — Лучше пристрели меня, — хрипит Юнги, начиная массировать виски, будто пытаясь вдавить боль обратно внутрь. — А зачем пил так много? — усмехается Чимин. Он ничего не отвечает, лишь недовольно кривит губы, чувствуя, как желудок сжимается от тошноты. Чонгук внимательно смотрит на Юнги, но, к своему удивлению, не чувствует исходящей враждебности. Может, это из-за похмелья, а может... может, Юнги и правда не винит его в смерти своего деда, как он сам это делает ежедневно. Этой ночью он спал, как младенец. Ни одного кошмара. Возможно, если осмелиться предположить, дело в... сексе, который помог снять накопившееся за недели напряжение. На лице расплывается лёгкий румянец от этих сладких воспоминаний. Но затем взгляд скользит по Чимину, стоящему рядом. Он тихо выдыхает и отводит взгляд, делая вид, что очень заинтересован потрёпанной деревянной столешницей. На кухню заходит Джин. Его внимание сразу же приковывает выползший из своей берлоги Юнги с видом великого мученика. — Ты готов вернуться к нам? — прямо спрашивает он. Юнги медленно поднимает взгляд, глаза непроизвольно цепляются за нижнюю губу Джина, где алеет свежая, небольшая, но отчётливая ранка. В памяти, затуманенной похмельем и собственными проблемами, сразу же всплывают слова Хосока о «тёрках» между Джином и Тэхёном. Неужели они подрались? Если эти два столпа, на которых держится хрупкое равновесие группы, начали бодаться по-настоящему, то их положение куда опаснее, чем ему казалось. Собственное горе внезапно отступает на второй план, вытесненное холодной тревогой. — Вы что, всё-таки подрались с Тэхёном? — решает спросить. Чонгук отрывается от изучения стола и бросает настороженный взгляд на Джина, тоже замечая свежую рану. Тот застывает в немом недоумении, но быстро приходит в себя. Взгляд скользит по их тревожным лицам, и Джин понимает, что именно навело их на такие мысли. — Чимин ночью пяткой в губу зарядил, — ровно отвечает он. Все переводят взгляды на Чимина, который делает вид, что полностью поглощён созерцанием чего-то за окном. — Это как так получилось? — спрашивает Кэнди. — Больше похоже на ранку от неудачного поцелуя, — скептично поднимает бровь Юнги, и тут же корит себя мысленно. Чёртов Хосок, уже и его болтливость заразительна. Чонгук и Кэнди приоткрывают рты, непроизвольно представляя себе эту сомнительную картину. Однако взгляд Джина становится откровенно недовольным. — Это была пятка, — настаивает он. — Мы спим валетом, а он ворочается постоянно. Чимин, — он поворачивается к тому, — скажи им. Чимин медленно отрывает взгляд от окна и, не глядя ни на кого, подтверждает: — Это была моя пятка. — Пятка, значит, пятка, — заключает Юнги, разводя руками. — И чего нервничать? Он оставляет всех присутствующих наедине с этим неудобным вопросом и уходит наверх с мрачным видом выгонять Хосока из своей комнаты. Несколько секунд на кухне продолжает висеть неловкая тишина, нарушаемая лишь бульканьем закипающего чайника. Джин чувствует себя так, будто попал под обстрел из-за сомнительных взглядов студентов. Но ему, в сущности, неважно, что они думают. Потому что это и правда была всего лишь пятка. Он расправляет плечи и говорит: — Жду вас за домом. И разбудите Хосока. После разворачивается и выходит из дома. Вскоре все четыре ученика собираются в указанном месте. В пяти метрах от них стоит импровизированный стол, созданный из двух стульев и длинной доски. На нём, словно мишени на ярмарке, стоят пустые банки из-под консервов. На этот раз зрителей нет. Джин раздаёт им заранее проверенные пистолеты. — Ваша цель простая — сбить банку, — объясняет он. — Примите стойку, сосредоточьтесь на цели, снимите предохранитель и выстрелите. Не расстраивайтесь, если сразу не попадёте. — А если… выйдет толпа? — осторожно предполагает Чонгук, крепче сжимая рукоять пистолета. — За все эти дни здесь не было ни одной твари, — говорит Джин, но его взгляд на секунду скользит по опушке леса. — Будем надеяться, что толпы не будет. А с парочкой мы справимся. Будьте уверены в себе. Трое кивают, но Минсу, помедлив, возвращает ему свой пистолет. — Моё зрение не позволит точно прицелиться, — говорит он, поправляя треснутые очки. — Я постараюсь усвоить урок позже, когда достану новые очки. — Хорошо, я научу тебя позже, — соглашается Джин и отводит его в сторону, подальше от линии огня. — Остальные, как будете готовы — стреляйте. Несколько минут они собираются с духом под безмятежное пение птиц и тихий шелест тёплого ветра, который кажется таким неестественным на фоне того, что они собираются делать. Чимин стреляет первым. Банка с лязгом отскакивает от доски. В этот момент он представляет лицо Хиоры, и палец судорожно дёргается, желая спустить всю обойму в это ненавистное воображение. Следом стреляет Хосок, но пуля с визгом рикошетит от доски, оставляя на дереве зазубрину. Он всё ещё чувствует сонливость от прерванного сна и сладковатое послевкусие ночи. Противиться ворчанию Юнги он не стал, но воспоминания об их поцелуе, о тёплом теле рядом заставляют витать в облаках, а не сосредотачиваться на мишени. После стреляет Чонгук. Пуля слегка сдвигает банку с места, но всё же пролетает мимо. Он тихо выдыхает, чувствуя, как дрожь поднимается от кистей рук к плечам. Затем вновь поднимает пистолет, заставляя себя дышать ровнее, и стреляет. На этот раз банка с грохотом отскакивает и катится по траве. — Молодцы! — поддерживает Джин. — Хосок, а ты сосредоточься. Дыши ровнее, не дёргай курок, а плавно нажимай. Они продолжают тренировку около пятнадцати минут. Воздух постепенно наполняется запахом пороха, а земля вокруг мишеней усеивается свежими вмятинами и следами рикошетов. Выстрелы уже не кажутся такими оглушительными, а руки понемногу привыкают к отдаче. Из дома вываливается полусонный Тэхён. Он стоит на крыльце, щурясь от яркого света, в одних лишь джинсах, волосы всклокочены. В руке кружка с дымящимся чаем. Его взгляд скользит по тренирующейся группе, надолго задерживается на сосредоточенном Чонгуке с пистолетом в вытянутых руках. На губах играет лёгкая, едва заметная улыбка. Чтобы не отвлекать от урока, Тэхён подходит к Джину и Минсу, стоящим чуть в стороне, и отхлебывает чай. Солнце играет на его обнажённом торсе, подсвечивая старый шрам на боку и свежий желтоватый синяк на плече. — Ты бы хоть футболку надел, — сухо отзывается Минсу, бросая короткий взгляд на его неприкрытый торс и тут же отводя глаза, будто увидел что-то неприличное. — Или ты решил, что твари будут так смущены твоим видом, что сами разбегутся? Тэхён окидывает его насмешливым, но пристальным взглядом. Что-то в очкарике изменилось после того побега. Раньше был ходячим комком нервов, закутанным в статистику и научные формулировки, как в кокон. А сейчас... стал более человечным, что ли? Способным на суховатую, но всё же шутку. Или он его так сильно напугал на крыше, когда подтолкнул к самому краю и заставил посмотреть страху в глаза, что тот забыл все свои теории и вспомнил, что значит просто дышать и язвить? — А может, они просто оценят мой бесстрашный вид и решат, что связываться не стоит, — парирует он, намеренно выпрямляясь так, чтобы солнце ярче легло на тело. Джин бросает на Тэхёна короткий, но тяжёлый взгляд. Их недавний разговор, предложение, отказ — всё это всё ещё держится в его голове, отягощённое крепкой надеждой, что тот передумает. Что холодный расчёт, в конце концов, возьмёт верх над упрямой привязанностью. Но ничего не говорит. Просто отводит взгляд обратно на стрельбище. Лицо становится каменной маской, за которой скрывается беспокойство, слишком хорошо знакомое бремя лидера, вынужденного полагаться на тех, кого он не до конца понимает и не может контролировать. — Что насчёт военной базы, солдатик? — вдруг спрашивает Тэхён. — Хочешь проверить её? — Джин не отрывает внимательного взгляда от Хосока, который наконец-то попал в банку, и на его лице расцветает довольная улыбка. — Я устал просто сидеть. — Вечером это обсудим. Нам нужно топливо, чтобы вернуться обратно. — Я схожу сегодня к «Порше». Может, пригоню его сюда или же просто солью бензин в канистру. — Как пожелаешь, — ровно бросает Джин. — Хосок, стойка! Ноги шире! Тэхён задерживает взгляд на Чонгуке, который сегодня выглядит гораздо увереннее, чем вчера с разобранным пистолетом. Плечи не подрагивают, спина прямая, а в глазах читается сосредоточенная решимость. Ему это нравится. Очень. Он надеется, что лапуля потихоньку приходит в норму, что тяжёлый камень вины наконец-то начинает по крошке откалываться. И что выпивка и неловкий, но искренний порыв Хосока всё-таки расшевелили Юнги, вытащили из скорлупы, чтобы они с Чонгуком наконец смогли поговорить и прояснить ситуацию. Из леса появляются двое заражённых. Их движения резкие, порывистые, а низкое хрипение тут же натягивает воздух, как струну. Троица опускает оружие и делает шаг назад, несмотря на приличное расстояние. Чонгук бросает нервный взгляд на Джина, ища подтверждения своим действиям, но взгляд на секунду задерживается на полуобнажённом Тэхёне, который внимательно следит за незваными гостями. Он приоткрывает рот от неожиданности, но быстро берёт себя в руки. Сейчас важнее — двое заражённых, плетущихся прямо на них. — Спокойно, — твёрдо говорит Джин, доставая из кобуры свой пистолет. — Поднимите стволы и постарайтесь попасть в голову. Я буду прикрывать. Заражённые, почуяв добычу, ускоряются, их хрип становится громче, навязчивее. Раздаются нервные, торопливые выстрелы. Пули вонзаются в плечи, груди, но не останавливают тварей. С третьей попытки пуля Чимина находит глазницу, и тварь грузно падает. Вторая лишь пошатывается, истекая тёмной кровью, но продолжает двигаться вперёд, вытягивая костлявые руки. Джин держит её на прицеле, но не стреляет. Взгляд бегло скользит между Хосоком и Чонгуком. Это их шанс преодолеть страх не на бездушных банках, а на тех, кто представляет реальную угрозу. Две пули одновременно вылетают из дул пистолетов, со свистом прорезая воздух. Одна из них залетает прямо в открывшийся хрипящий рот твари. Вторая впивается точно меж бровей. Тварь падает, разрушая своим телом импровизированный стол. На стрельбище опускается тишина. Чонгук и Хосок медленно переводят взгляд друг на друга, не веря, что смогли это сделать, а затем хлопком ладоней закрепляют совместную победу. Джин опускает пистолет и медленно выдыхает воздух, который держал всё это время в себе. Он знал, что они справятся. Но видеть, как теория превращается в смертоносную практику, — это совсем другое. В его строгом взгляде проскальзывает тень удовлетворения. Они сделали свой первый, но самый важный шаг. Троица подходит к нему, всё ещё чувствуя в руках отдачу выстрелов и адреналиновую дрожь в коленях. — Вы не просто молодцы, — говорит Джин, и в его обычно строгом голосе звучит редкое, почти отцовское одобрение. — Вы действовали слажено, хладнокровно. Это был настоящий бой, который вы выиграли. Они улыбаются, довольные не только этой похвалой, но и собой. Своей способностью не растеряться, победить страх и действовать как одно целое. Чонгук не может сдержаться и бросает сияющий взгляд на Тэхёна, ища в его реакции подтверждение своей маленькой победы. А тот смотрит на него с откровенной гордостью, которая заставляет сердце биться чаще и громче, чем от только что пережитой опасности. Этот взгляд лучше любой похвалы командира. — Может, на сегодня закончим? — предлагает Чимин, смотря на разбросанные банки и тела заражённых. — Ну, чтобы не тревожить других тварей. Если они где-то поблизости бродят. — Да, толпу собирать не будем, — соглашается Джин. — Продолжим тренировку завтра. Успехов на сегодня достаточно. Все кивают, чувствуя одновременно усталость и прилив странного возбуждения, и разворачиваются, чтобы вернуться в дом. Хосок, идя позади всех, вдруг чувствует на себе чьё-то пристальное внимание. Он замедляет шаг и осматривается по сторонам. Взгляд находит в кухонном окне Юнги, который всё это время наблюдал за их сражением. Их взгляды встречаются. Юнги поднимает руку и показывает ему большой палец. На губах Хосока тут же расплывается лучезарная улыбка, которая, кажется, способна затмить солнце. Они заходят в дом, их тут же встречает Кэнди с взглядом, полным восхищения. — Это было круто! — провозглашает она, размахивая руками. — Я знала, что вы справитесь! Даже Юнги сказал, что Хосок положит тварь на лопатки! Юнги, оставшийся на кухне, слышит это и прикрывает ладонью лицо. Хосок этого не увидел, как и все остальные, но он готов расплыться в лужицу от этих слов, его улыбка становится ещё шире. Пока всех накрывает бурное обсуждение случившегося, Тэхён бесшумно выскальзывает из этого круга и вместе с пустой кружкой уходит на второй этаж. Он искренне рад, что у всех получилось, но его мысли уже на трассе. Нужно добраться до «Порше» ещё до того, как стемнеет. В комнате он оставляет кружку на столе, натягивает на себя чёрную футболку и одной рукой бегло поправляет волосы. Подхватив мачете, открывает дверь и замирает, встречая на пороге Чонгука. Тот осматривает его с ног до головы и задерживает взгляд на оружии. — Хочешь проверить лес? — предполагает он с лёгкой тревогой в голосе. — Сходить за «Порше», — отвечает Тэхён, пропуская его в комнату. — Нам нужен ещё транспорт на всякий случай. Думаю, там хватит бензина, чтобы доехать сюда. — Ты же собирался мне сказать об этом? Тэхён усмехается и покачивает головой. Всё же лапуля до сих пор боится, что он может тихо ускользнуть от них, как призрак. Эта мысль одновременно и трогает, и забавляет. — Вообще-то, — говорит он, глядя ему прямо в глаза, — я собирался предложить тебе пойти со мной. — Правда? — не верит Чонгук. — Она самая, — усмехается Тэхён, и в его глазах пляшут весёлые искорки. Чонгук решительно берёт его за запястье и вытягивает из комнаты в коридор. На душе у него радостно и светло. Ведь Тэхён, вопреки всей своей осторожности и привычке действовать в одиночку, не боится брать его с собой. Не видит в нём обузу или слабое звено. Это доверие дорогого стоит. И он твёрдо знает, что не подведёт. Под настойчивые, но сдержанные напутствия Джина быть осторожными и вернуться живыми, они покидают дом и направляются в сторону леса, из которого выбрались к деревне. Там их встречает густая, почти осязаемая тишина и приятная прохлада, пахнущая хвоей и влажной землёй. Тэхён закидывает руку на плечо Чонгука, наслаждаясь его компанией. На самом деле он немного боится, потому что их путь лежит через не самые приятные для памяти места. Но, бросив на Чонгука короткий взгляд, он видит радость от их совместного выхода и спокойную сосредоточенность. Это успокаивает. Вскоре они натыкаются на тела заражённых, которых тогда перебили. Чонгук останавливается, а затем медленно опускается на корточки, начиная досконально осматривать их. Тэхён вздёргивает бровью, наблюдая за ним с малоприятным интересом. — Лапуль, хочешь ещё правды? — спрашивает он и, получив отстранённый кивок, добавляет: — Меня пугает твоя заинтересованность трупами. — Они не разлагаются, — вдумчиво отвечает Чонгук, не отрывая взгляда от серой, но удивительно целой кожи на руке твари. — Любой живой организм, не считая некоторых бактерий, со временем разлагается. А на этих тварях, — он проводит пальцем в сантиметре от холодной кожи, — даже трупных пятен нет. И запах... он не такой, как должен быть. Это что-то другое. Тэхён трёт переносицу, слыша в его голосе лекционный тон, который напоминает, что Чонгук учился на биотехнолога. Его, конечно, тоже изредка посещает мысль об анатомии этих тварей — взять хотя бы тот случай в лесу, когда он голыми руками разорвал одной лицо. Но вдаваться в такие подробности, рассматривать их как научную загадку, ему до тошноты неприятно. Для него они — угроза, которую нужно устранить, а не объект для изучения. — Лапуль, я ценю твой пытливый ум, — говорит он, наклоняясь, и мягко, но настойчиво приподнимая его за локоть. — Но давай оставим вскрытие на потом. Мне ещё хочется поужинать, а от твоих наблюдений аппетит как-то не просыпается. — Но мы должны выяснить, что это за зараза, — настаивает Чонгук, хотя и позволяет вести себя дальше вглубь леса. — Возможно, её можно побороть и вернуть нормальный мир. Ну, или создать лекарство. — Мне нравится твой оптимизм, — Тэхён фыркает, но в его голосе слышится восхищение способностью смотреть вперёд, когда сам он привык жить сегодняшним днём. — Я стараюсь мыслить научно и найти этому всему объяснение, — бурчит Чонгук, нахмурившись. Он спотыкается о корень, но Тэхён не даёт ему упасть, подхватывая за талию. — Понимаешь, — продолжает он тише, — если у этого есть причина, значит, может быть и решение. Пусть даже не сейчас. Но если мы сдадимся и перестанем искать ответы, то мы действительно станем просто... мясом. Ожидающим, когда его съедят. Тэхён не отвечает сразу, пропуская эти слова через себя. Он давно принял новый мир как данность — жестокую, несправедливую, но единственно реальную. Идея найти некую первопричину и «исправить» всё ещё кажется ему сладкой, но опасной утопией, детской верой в сказку со счастливым концом. Но, глядя на решительное, озарённое внутренним светом лицо Чонгука, чувствуя его упрямую веру буквально кожей, он понимает: возможно, именно такая утопия и даёт силы не просто выживать, а жить. Возможно, она имеет право на существование. — Ладно, мой учёный, — наконец говорит он, крепче прижимая Чонгука к себе. — Сначала найдём «Порше», а потом будем строить гипотезы и спасать мир. Договорились? — Договорились, — улыбается Чонгук, и в его глазах зажигаются огоньки надежды. Тэхён наклоняется и оставляет лёгкий, быстрый поцелуй на его виске, и вместе они идут дальше. Широкое поле золотистых колосьев горит ярким светом под обеденным солнцем. Ни одного заражённого на пути, что, с одной стороны, облегчает задачу, но с другой — настораживает. Однако они продолжают идти вперёд, расталкивая стебли. Но, выйдя на трассу, замирают. «Хёндэ» так и стоит на том же месте, мёртвый и пыльный. А вот «Порше» позади него нет. Тэхён хмурится, предчувствуя неладное, и проходит чуть дальше. Взгляд выхватывает на асфальте россыпь осколков стекла, поблёскивающих на солнце, и тёмное пятно, похожее на подтёк масла или бензина. — Его угнали… — шёпотом произносит Чонгук, не веря, что в такой глуши такое вообще могло произойти. Тэхён поднимает взгляд на ленту дороги, уходящую в сторону Вонджу. Мысли в его голове складываются в мрачную картину. Если его «Порше» попадёт в поле зрения Хиоры… Она узнает его по номерному знаку с первой же секунды. И тогда она бросит всех своих людей прочесать каждую щель вдоль этой трассы. Или, что более вероятно, явится сама, предвкушая долгожданную встречу. Убегать от неё он не стал бы — эта мысль даже не возникает. Их встреча неизбежна, и Тэхён готов к ней. Но… Он оборачивается на Чонгука, который в растерянности осматривается по сторонам, пытаясь найти хоть какие-то подсказки. Но оставлять здесь лапулю больше не вариант. Безопасность рушится, превращаясь в осколки стекла на асфальте.