Nexodon

Хиора ненавидит своего брата. Но не так, как ненавидят врагов или палачей. Это органическая, клеточная ненависть. Та, что прорастает корнями в самое нутро, когда тот, кто был твоим богом, твоей стеной и твоим законом, сам становится тем, кто эту стену ломает, оставляя тебя беззащитной перед всем уродством мира. Тэхён подарил ей семью, когда она была грязной беспризорницей, собирающей еду на городских помойках. Он — сильный, умный, неуязвимый — научил её драться, метать ножи, никому не доверять. Он кормил, поил и наказывал любого, кто посмел на неё косо посмотреть. Он был её солнцем, её идолом. А потом… потом он просто отвёл взгляд. Подставил. Впервые — не защитил. Бросил на растерзание тем, кого она панически боялась, чьи прикосновения до сих пор снятся по ночам. Каждое его холодное слово, каждый взгляд, полный превосходного, снисходительного унижения, заставляет шрамы на её теле гореть заживо, отзываясь на каждый удар учащённого сердца. Этот огонь ревёт в ушах, выжигая из неё всё, кроме единственного желания: заткнуть ему глотку. Чтобы он давился собственной кровью. Чтобы он прочувствовал на себе каждую сломанную кость, каждый порез, каждую секунду унижения, как прочувствовала она два года назад. Чтобы он, этот всегда уверенный, всегда контролирующий всё циник, ползал у её ног и просил о пощаде, которую она сама так отчаянно ждала от него. Когда Чонху вместо Чимина пригнал «Порше», она едва не пристрелила его на месте. Но, увидев номерной знак с тремя семёрками, ярость сменилась ледяной решимостью. В награду она пообещала Чонху отдать парня по имени Чонгук, если тот окажется рядом с братом. И каково же было её изумление, когда выяснилось, что этот самый Чонгук связан с её братом не просто дружбой или сотрудничеством, а чувствами. Самыми настоящими. Потому что она на себе знает, каким Тэхён может быть, когда человек ему не безразличен. Этот парень занял её место и стал главной уязвимостью самого Тэхёна. Найти деревню было несложно — она отмечена на карте недалеко от трассы, где был найден «Порше». Осмотр домов ничего не дал, кроме кружки с недопитым, ещё свежим чаем. Они успели сбежать. Но благодаря Джихёку и его выдрессированным псам, они нашли в лесу следы и шли прямо по ним. Осторожно, как тени, чтобы не спугнуть добычу раньше времени. Хиора хотела сделать всё красиво. Чтобы её появление стало неожиданным и изящным, а не просто нападением, как у стаи дикарей. Они нагнали их, когда те с умилением разглядывали обычного зайца. Благодаря портативной системе прослушки, она слышала каждый их шёпот. И как же ей хотелось рассмеяться, когда этот самый Чонгук сравнил её брата с несчастным, пугливым зверьком. Но она придумала лучше. Изящнее. Она приказала поймать зайца и свернуть ему шею, раз уж для кого-то это животное стало символом Тэхёна, и забрала с собой. Она слушала все их разговоры в пути, держась на безопасном расстоянии. Слышала, как они сомневаются, боятся, строят наивные планы. А когда они остановились на этой поляне, измученные и подавленные, решила дождаться рассвета. Выйти к ним с первыми лучами солнца, свежая, улыбчивая, неотвратимая, как сама судьба. О, это было бы просто шикарно. Но потом этой дурочке приснился кошмар, и она не удержалась. Решила стать живым воплощением их самых тёмных предчувствий. И вот Хиора здесь. В центре их маленького, хрупкого мирка, который она желает разбить вдребезги. Но, глядя в ледяные, бездонные глаза Тэхёна, она чувствует не триумф. Сквозь ярость и ненависть пробивается давно забытый страх. Потому что она знает: если разозлит его по-настоящему, сорвёт с той самой опасной черты, за которой он перестаёт быть человеком, он будет готов пожертвовать всеми этими людьми. Растоптать их, разорвать, сжечь — только ради одного, чтобы добраться до неё и убить. Тэхён — тигр на привязи. И даже с дюжиной стволов, направленных на него и его стаю, он остаётся опаснее любого из них. Но она должна преодолеть этот жалкий страх и показать ему, что прошлой Хиоры больше нет. Она умерла два года назад по его вине. — Ох, ты не даёшь мне разогреться, братик, — вздыхает она с хитрым прищуром. — Но раз ты настаиваешь, начнём с тебя? Минсу, чья жизнь минуту назад была под угрозой, тихо выдыхает и бросает взгляд на спокойного Тэхёна. Он не против, чтобы эта ненормальная убила его. Потому что именно из-за этого анархиста они все к утру могут стать трупами. — Хочешь отрезать мне кисти рук? — деловито спрашивает Тэхён. Его спокойствие обжигает Хиору сильнее, чем любая брань. Он всё ещё смотрит на неё свысока. Всё ещё считает её маленькой глупой девочкой, играющей в жестокость. — Чимин, — не глядя на того, обращается Хиора, её голос теряет сладость, становясь плоским и металлическим, — ты сказал, что будешь слушать меня. Значит, слушай: поставь моего брата на колени передо мной. Приказ повисает в воздухе, чудовищный и неожиданный. Чимин, сжимающий свою перебинтованную ладонь, бледнеет ещё больше. Боль и потеря крови затуманивают сознание, застилая всё пеленой, но этот приказ он слышит с кристальной ясностью. Он бросает короткий, полный отчаяния и вопроса взгляд на Тэхёна, но тот стоит неподвижно, никак не отвечая, его профиль резок и непроницаем, как скала. — Чимин, не смей, — тихо, но чётко, отчеканивая каждое слово, произносит Джин, застывший рядом. Его тело напряжено до предела, каждый мускул кричит о необходимости действовать, но невидимая мушка снайпера на его груди удерживает на месте стальной хваткой страха за жизни остальных. Чимин закусывает губу до крови. Внутри всё разрывается на части, но он решает играть свою роль до конца, понимая, что любое неповиновение сейчас может обернуться мгновенной бойней. Он делает шаг, другой. Ноги ватные, сердце бешено колотится. Он не смотрит ни на кого, чувствуя себя последним предателем, грязным и ничтожным. Позади Тэхёна стоит перепуганный Чонгук с широко распахнутыми от ужаса глазами. Чимин мягко отталкивает его в сторону, и на мгновение поднимает умоляющий взгляд, полный муки и мольбы о прощении. Доверься, словно говорит этот взгляд, доверься своему парню, как сейчас вынужден довериться я. И Чонгук понимает его, а потому слабо кивает. Тэхён не оборачивается. Он продолжает смотреть на Хиору, и в его глазах, помимо ледяной ярости, появляется горькое понимание. — Вот как низко ты пала, сестрёнка? — его голос тих, но режет слух, как стекло. — Использовать сломленного парня, чтобы поставить меня на колени? Я думал, ты хочешь помериться силами. Оказаться сильнее. А ты всё та же маленькая девочка, которая прячется за чужими спинами. Ярость, тщательно скрываемая под маской холодной жестокости, вырывается наружу. Лицо Хиоры искажает гримаса чистого бешенства, обнажая изуродованную болью душу. — Заткнись! — её голос срывается на визгливый, истеричный тон. — Чимин, сейчас же! Чимин дёргается, будто от пощёчины, и против своей воли поднимает здоровую руку, чтобы нажать Тэхёну на плечо. Но не успевает. Тэхён сам, медленно и с убийственным достоинством, опускается на одно колено. Потом на второе. Он не сводит с Хиоры своего тёмного, пылающего холодным огнём взгляда. Он совершает это, как король, принимающий добровольную жертву, а не как пленник. Поляна замирает. Даже бандиты задерживают дыхание, их пальцы непроизвольно ослабляют хватку на курках. Они ожидали ярости, сопротивления, выстрелов. Но не этого леденящего душу самоуничижения, полного силы. — Довольна? — спрашивает Тэхён, голос вновь становится гладким, как обсидиан. — Теперь ты чувствуешь себя сильной, глядя, как твой старший брат стоит перед тобой на коленях? Поздравляю. Ты добилась, чего хотела. Теперь ты точно такая же, как те ублюдки, которые над тобой издевались. Только хуже. Потому что ты знаешь, каково это — быть на моём месте. Стоит на коленях он, а чувствует себя униженной и побеждённой Хиора. Его слова бьют точнее любого удара, разрывая её изнутри. Она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, прожигая его самодовольство ненавистным, ядовитым взглядом. Затем делает резкий, порывистый шаг вперёд и с силой хватает Тэхёна за подбородок, впиваясь острыми ногтями в кожу, заставляя его слегка запрокинуть голову. — Ты пройдёшь тот же ад, через который прошла я, — шипит она, её дыхание, горячее и прерывистое, обжигает его лицо. — Только твой ад будет мучительнее, но красивее моего. Потому что я всё же люблю тебя, братик. — Дважды, Хиора, — сдавленно, сквозь стиснутые зубы проговаривает он, — ты дважды умрёшь от моих рук. — Неужели? — ядовито усмехается она, глаза сверкают ликующим безумием. — Стоит мне только сказать, и в твою умную голову тут же влетит пуля. — Но ты этого не сделаешь, — парирует Тэхён с прежней, раздражающей её уверенностью. — Потому что хочешь убить меня лично, и ты не откажешь себе в этом удовольствии. Хиора замирает на секунду, а затем снова мило улыбается, будто они ведут дружелюбную беседу. Она ласково проводит другой рукой по его лицу. Ноготь задевает тонкое серебряное колечко в его брови. — В этом братец прав, — шепчет она, голос снова становится сладким, как сироп. — Не откажу. И резко, с отвратительным звуком рвущейся плоти, выдёргивает колечко из кожи, разрывая часть брови. Тэхён сдавленно рычит, прикрывая глаза. Из разорванной плоти тут же вытекает густая, тёмная полоса крови. Она заливает веко, капает на скулу, оставляя багровый след на смуглой коже. Хиора наблюдает, грудь вздымается от возбуждения. Она вдыхает запах его крови, как самый изысканный аромат. — Так ты выглядишь лучше, — шепчет ему на ухо, закладывая окровавленное колечко в свой карман, как трофей. — Теперь в тебе есть частичка моего искусства. Стоя в тени, Чонгуку хочется кричать от всесокрушающей боли, что разрывает его изнутри. Каждая капля крови, стекающая по любимому лицу, жжёт его собственную кожу. Он чувствует этот тупой, рвущий звук, с которым металл вырвался из плоти, будто это с него самого вырвали кусок. Губы дрожат, подступающие слёзы туго сжимают горло. Но он глотает их, с силой сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не почувствует боль, отвлекающую от душевной пытки. Чонгук не понимает, какую сложную, смертельную шахматную партию затеял Тэхён, и почему одна из фигур в ней — его собственное тело, его боль, его унижение. Он верит ему. Верит так же слепо и отчаянно, как дышит. Но видеть, как тот, кто всегда был символом несокрушимой силы и дерзкого превосходства, стоит на коленях, истекая кровью, и позволяет этой... этой сумасшедшей обращаться с ним, как с вещью... Но больше всего, острее боли и страха, его злит — нет, бесит — то, с каким сладострастным, животным удовольствием на это смотрит Хиора. Этот блеск в её глазах, влажная улыбка на губах. Она не просто наказывает брата. Она наслаждается процессом. Она пьянеет от его боли, как от дорогого вина, и этот голод в её взгляде вызывает у Чонгука тошноту и слепую ярость. Он стоял рядом с Тэхёном, когда тот голыми руками убивал заражённого. Видел, как шутил, глядя в лицо смерти. И, глядя на него сейчас, Чонгук внезапно осознаёт: Тэхён не сломлен. Он позволяет ей играть. И в глубине его тёмных, полных крови глаз, видит не боль, а расчёт. Холодный, безжалостный и бесконечно терпеливый. Это понимание заставляет сжать зубы ещё сильнее. Чонгук выдержит, не нарушит правила его игры. Будет смотреть, глотать свои слёзы и ждать. Ждать того момента, когда расчётливый тигр, играющий роль бессильной овцы, наконец, покажет когти. Хиора с лёгким вздохом отворачивается от Тэхёна, наглядевшись на его окровавленное лицо. Хочется поиграть и с другими участниками её незатейливой, но такой увлекательной игры. От этой мысли она тихо хихикает. Затем достаёт из ножен на бедре длинный, изящный нож и проводит подушечкой пальца по блестящему в свете фонарей лезвию. Её довольный, томный взгляд скользит по перекошенным от страха и ненависти лицам, задерживаясь на каждом, смакуя их отчаяние. — Мой братик меня порадовал, а потому я проявлю милосердие, — слова её звучат тягуче, приторно до тошноты. — Я никого из вас не убью. Но есть пара условий. Первое, — она поднимает указательный палец, — я забираю с собой моего брата, любимца и Чонгука — его я обещала в подарок Чонху. Обещания я всегда выполняю. Чонгук стреляет взглядом в Чонху, который смотрит на него с широкой ухмылкой, полной собственнического ожидания. Мерзко, отвратительно. Он не позволит собой торговаться, как на распродаже для садистов. — Второе, — продолжает Хиора, поднимая средний палец к указательному, образуя подобие пистолета, — кто-то из вашей группы убьёт своего. Чтобы закрепить эту выгодную сделку и... очистить ряды от лишнего рта. Как вам такое предложение? — Катись к чёрту, — ядовито выплёвывает Юнги. Он делает шаг вперёд, кулаки сжаты, и, кажется, вот-вот кинется на неё, невзирая на стволы. Хиора дует губы, чуть наклоняя голову набок, как капризный ребёнок, которому отказывают в конфете. — Мы не согласны, — сдержанно, но с непререкаемой твёрдостью поддерживает Джин. — Те, кого ты перечислила, — наши люди. Мы никого не отдадим. — А-ах, вы такие старомодные, — Хиора морщит нос, будто чувствует неприятный запах гнили, исходящий от их принципов. — Вы всё ещё цепляетесь за призраков прошлого. Вы забываете о том, что происходит вокруг. Все ваши правила, мораль, честь — пуф! — исчезли, — она делает лёгкий, раздражающий взмах рукой. — А новое правило, единственное, которое имеет значение, лишь одно: каждый сам за себя. Выживает сильнейший. — Ты ошибаешься, — прямо говорит Джин. — «Каждый сам за себя» — это не правило нового мира. Это то, что превращает людей в стаю падальщиков, грызущихся за кость, пока их самих не сожрут более крупные хищники или они не передерутся насмерть сами. Ты называешь это силой? Это — слабость. Это хаос, который пожирает сам себя. Он делает решительный шаг вперёд, бросая вызов невидимой мушке на своей груди. — Наши правила... мораль... это не призраки. Это единственное, что отделяет нас от тварей, что бродят в лесу, и от таких, как ты. Это каркас. И пока мы держимся за него, пока мы защищаем своих, мы — не стая. Мы — люди. И это даёт нам единственную силу, которая имеет значение в новом мире. Силу не просто выживать, а оставаться людьми. А ты, — его взгляд, тяжёлый и безжалостный, скользит по её лицу, — ты просто ещё одна тварь, которая не поняла, что одиночки в этом мире обречены. Рано или поздно тебя сожрут твои же. Потому что твоё правило — это правило крыс. А крысы всегда кончают тем, что пожирают друг друга. Хиора внимательно смотрит на него, голова слегка наклонена. Затем с её губ срывается короткий смешок, будто она не удержалась. А за ним звонкий, безудержный смех. Она закидывает голову, эхо от её смеха разносится по ночному лесу, звуча неестественно и жутко в гробовой тишине поляны. — О, боже! — выдыхает она, вытирая несуществующую слезу с ресниц. — О, ты так... трогательно наивен! Ты говоришь это с таким пафосом, будто читаешь проповедь на руинах церкви. «Оставаться людьми»? — она повторяет эту фразу с притворным благоговением, а затем её лицо резко становится серьёзным, холодным. — Люди — это слабость. То, что ты называешь «каркасом» — это гроб. А в конечном счёте все мы — просто мясо. Просто одни пока ещё дышат, а другие уже нет. — Хватит! — внезапно вскрикивает Минсу, его тонкий, надтреснутый голос приковывает к себе всеобщее внимание. Плечи его подрагивают, а взгляд за стёклами разбитых очков напуган до глубины души. — Если… если мы выполним твоё условие… ты даёшь слово, что никого из оставшихся не тронешь? Глаза Хиоры загораются живым, хищным интересом. Она медленно, словно кошка, подходит к нему сзади и нежно обнимает, ладонь ложится на его влажную, холодную щеку. — О да, — шепчет она прямо в ухо, и её голос звучит как самое искреннее обещание на свете. — Я отпущу всех, кроме тех, кого назвала. Свободными и невредимыми. Клянусь. — Минсу, не слушай её! — выкрикивает Кэнди. Она пытается сделать шаг, но один из бандитов тут же прижимает ствол к её виску. — Она манипулирует, — сквозь стиснутые зубы бросает Юнги. — Не ведись на это, очкарик! Очнись! Чонгук замирает, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хосок вообще перестаёт дышать. Они оба, рискуя жизнью, спасали этого человека. Вытащили из лап тварей, не бросили в огне и на крыше. А теперь он готов пожертвовать кем-то из них? Но это же не спасение. Это просто отсрочка. Минсу не слышит отчаянных возражений Кэнди и ядовитых предупреждений Юнги. Только свой внутренний панический крик. Он видит только один выход из этого ужаса — повиноваться. — Тогда… я согласен убить, — выдавливает он. — Кого? — щебечет Хиора, в глазах пляшут весёлые огоньки. Она наблюдает, как трепещет её новая игрушка. Минсу медленно отрывает взгляд от своих грязных кроссовок. Глаза, полные слёз и животного страха, находят размытый силуэт Юнги. Тот застывает, оцепенев от стремительного осознания. Этот долбанный, трусливый очкарик… выбрал его. — Убей, — ласковый голос Хиоры льётся прямо в его мозг, обволакивая, усыпляя последние остатки сопротивления. — И я всех отпущу. Ты будешь героем. Она вкладывает в его дрожащую, влажную ладонь рукоять своего холодного ножа. Её пальцы сжимаются поверх его пальцев, направляя, подталкивая его к Юнги, чьё лицо искажено не столько страхом, сколько яростным неверием. — Очкарик, ты этого не сделаешь. Я не позволю. — Минсу, не делай этого! — голос Джина срывается на крик, он делает шаг к нему, но бандит бьёт его прикладом по плечу, отчего он припадает на колено. Он не верит. Минсу делает шаг. Нож в руке подрагивает, но он упрямо смотрит на искажённое собственным зрением лицо колючего засранца, который всегда угрожает ему, оскорбляет. Всё накопившееся за недели унижений и страха поднимается в нём едкой, чёрной волной. — Я ненавижу тебя, Юнги, — голос его звучит плохо, ровно и страшно искренне. Хосок срывается с места, как пружина. Он не думает, не рассчитывает. Тело двигается само, повинуясь единственному импульсу: не позволить. Он грубо отталкивает Минсу, заставляя того упасть и выронить нож, и заслоняет собой Юнги, как живой щит. — Ты не тронешь его, — жёстко отчеканивает каждое слово. — Никого не тронешь. Свист пули рассекает воздух. Она вонзается в бок Хосока, чуть выше таза. В глазах на мгновение пляшут чёрные искры, а мир превращается в кашу из боли и оглушительного звона в ушах. Он прижимает ладонь к горячему, пульсирующему месту на своём боку, чувствуя, как сквозь пальцы сочится что-то тёплое. Он выглядит растерянным, почти глупым, словно не понимает, что только что произошло. Просто стоял... а теперь... — Хосок! — в один голос кричат Юнги и Джин. Юнги ловит Хосока, когда его ноги подкашиваются. Он медленно опускает его на землю. Собственная ладонь накрывает ладонь Хосока, крепко прижимая её к ране, пытаясь остановить поток крови, который кажется бесконечным. — Нет, нет, нет... — бормочет он. Сердце в груди истерически бьётся, вышибая из лёгких весь воздух. Перед глазами встаёт лицо деда — бледное, безжизненное. Юнги не может. Не может потерять ещё одного человека, который стал ему дорог. Который своей глупой, наивной настойчивостью и этой чёртовой улыбкой начал отогревать что-то замёрзшее и мёртвое внутри него. Вторую потерю он не вынесет. Его рассудок не выдержит. — Держись, пожалуйста, — шепчет он, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкасаются. Пальцы, испачканные кровью Хосока, дрожат. — Держись. Не уходи. Слышишь? Приказ. Хиора делает губы бантиком, наблюдая за ними. — Ой-ой-ой, — проговаривает она с наигранной печалью. — Какая досадная помеха. Но раз уж один из вас добровольно вызвался быть мишенью... может, остальные станут благоразумнее? Чонгук в ужасе бросает взгляд на притихшего Тэхёна, который смотрит на дерево. Он должен что-то сказать, достучаться до него! Он делает порывистое движение в его сторону. Но Чонху, словно тень, встаёт на пути. Он резко отталкивает Чонгука. Тот, не ожидая такого удара, летит назад и с глухим стуком бьётся лопатками о шершавый ствол дерево, резко выдыхая от боли и шока. Прежде чем Чонгук успевает опомниться, Чонху впивается пальцами в его горло, сильнее прижимая к дереву. Ненавистное лицо оказывается так неприятно близко, что он видит каждую пору на его коже, чувствует его тяжёлое, возбуждённое дыхание. Он обхватывает его руку, крепко сжимает, желая переломать её. — Не мешай, брекет, — шипит Чонху. — До тебя очередь дойдёт, не волнуйся. Будешь у меня на поводке. Сначала посмотрим шоу. — Мечтай, ублюдок, — хрипит Чонгук, чувствуя, как голова идёт кругом от нехватки воздуха, а в висках стучит ярость. Вдруг голова Чонху резко запрокидывается назад, а изо рта вырывается короткий, обрывающийся визг. Хватка на шее ослабевает, и Чонгук резко обрывает его руку, жадно хватает ртом воздух, откашливаясь. — Мне не нравится, как ты на него смотришь, — низко, с рычащей ноткой проговаривает Тэхён на ухо Чонху. Стальное лезвие мачете с мокрым, чавкающим звуком режет ему по переносице, проходя прямо через глазницы. Кровь хлещет фонтаном, алые брызги окропляют лицо и шею Чонгука. Оглушительный крик бьёт по барабанным перепонкам, разносясь жутким эхом по ночному лесу. Чонху падает на колени прямо перед Чонгуком, продолжая нечеловечески выть, и судорожно прижимает ладони к изуродованному лицу. Чонгук застывает в оцепенении, не в силах издать и писка, смотря на кровавую картину широко раскрытыми глазами. Но сквозь душераздирающие вопли он слышит голос Тэхёна, столь холодный и безжалостный, как и лезвие мачете: — Мне не нравится, что ты его трогаешь. Мачете взмывает в воздух и со страшной силой обрушивается на плечо Чонху. Рука, что минутой ранее душила Чонгука, с влажным хрустом отрывается и падает на землю. Крик обрывается. Тело Чонху безвольно валится набок, обливая мох тёмной, быстро растущей лужей. Вся поляна застывает в гробовом молчании. Воздух звенит от только что отзвучавших криков и запаха свежей крови. Даже самые отпетые бандиты смотрят на Тэхёна с немой дрожью, отступают на шаг. Их лица выцветают до серого оттенка. Хиора в ужасе распахивает глаза. Понимает, что этот придурок Чонху не просто сорвал её игру. Он по-настоящему разозлил брата, заставил его переступить ту самую черту, за которой уже нет ни правил, ни расчёта, только тотальная разруха. Она специально не трогала Чонгука, хотя могла. Потому что знает, где проходит эта красная линия. И Чонху, своим тупым животным желанием, только что пересёк её. Тэхён стоит над телом, грудь тяжело вздымается. Вся его фигура, подсвеченная дрожащими лучами фонарей, источает тёмную, неконтролируемую угрозу, от которой стынет кровь в жилах. С лезвия мачете медленно, словно расплавленный рубин, стекают густые капли крови, каждая из которых отсчитывает секунды до неминуемой расплаты. Хиора следит за ними заворожённым взглядом, чувствуя, как всё внутри сжимается в ледяной ком. Она видит это в его глазах, пустых и бездонных, и понимает с кристальной ясностью: она следующая. — Одиннадцать часов, — Тэхён переводит свой тёмный взгляд на окаменевшего Джина, который всё ещё стоит на коленях под прицелом. Джин хмурится, не сразу понимая, о чём тот говорит. Но через мгновение его мозг словно прошибает электрическим зарядом. Одиннадцать часов. Направление. Как на циферблате. Прямо за ним, в густой темноте за спинами ошеломлённых бандитов, где стоит высокий, кривой дуб. Боль в рёбрах мгновенно меркнет, её поглощает внезапная уверенность, которой поделился с ним этот безумный бунтарь своим взглядом. Он резко бьёт локтем назад, в пах стоящему за его спиной бандиту. Раздаётся приглушённый, захлёбывающийся стон. Тот непроизвольно нагибается, хватая себя за промежность. Джин, не теряя и доли секунды, разворачивается и наносит короткий, хлёсткий удар ребром ладони в его челюсть. Хруст кости отдаётся в его руке. Автомат выскальзывает из ослабевших пальцев бандита. Джин ловит его на лету. Пальцы нащупывают спусковой крючок. Он разворачивается и вжимает его, отправляя длинную очередь в густую тень высокого дуба на «одиннадцать часов». Трассирующие пули, словно разъярённые светляки, пронзают ночь, впиваются в кору, срывают ветки. Они не должны убить Джихёка — опытного снайпера не взять в лоб сходу. Но они должны заставить его замереть, укрыться, отвлечься. Пока стволы остальных бандитов рефлекторно разворачиваются в сторону неожиданно ожившего Джина, пока Хиора вскрикивает от ярости, Тэхён уже двигается. Он скользит по самому краю поляны, сливаясь с густыми тенями, окровавленное мачете прижато к бедру. Другая часть группы, до этого парализованная страхом, тоже оживает, воспользовавшись этим замешательством. Звуки выстрелов заполняют тишину леса, приковывают к себе внимание. Юнги, не раздумывая, хватает Хосока и из последних сил отползает с ним к ближайшему толстому стволу, скрываясь в спасительной тени. Он прижимает Хосока к дереву, а своим телом накрывает его, подобно куполу, чтобы ни одна пуля не настигла. — Не оставляй меня, — хрипит он на ухо. Приглушённое, хриплое дыхание Хосока обжигает щёку. И тут резкая, жгучая боль пронзает его собственное плечо. Шальная пуля, выпущенная в общей панике, насквозь пробивает мышцу. Юнги глухо стонет, тело непроизвольно дёргается, но он не отстраняется. Лишь сильнее прижимается к Хосоку, стискивая зубы до скрипа. Он стерпит всё. Он молится на это хриплое, неровное дыхание у своего уха. Молится, как никогда в жизни не молился ни о чём. Только бы не оборвалось. Только бы не оборвалось. Этот шёпот в его сознании заглушает всё: крики, выстрелы, собственную боль. Пока Хосок дышит, мир ещё не рухнул окончательно. Один за другим, фонари на оружии бандитов гаснут. То ли чьи-то меткие выстрелы, то ли они сами в панике от невидимого противника роняют их или ломают в суматохе. Непроницаемая тьма заволакивает собой поляну, поглощая фигуры, лица, кровь. Теперь её прорезают лишь оглушительные вспышки выстрелов, предсмертные хрипы, вопли ужаса и яростные рыки тех, кто борется за жизнь. Джин, прижавшись к земле, продолжает методично, короткими очередями, стрелять в сторону дуба. Каждый выстрел отдаётся в его сломанных рёбрах тупым, разрывающим ударом, заставляя сжимать зубы. Белые искры боли пляшут перед глазами, но он не останавливается. Он создаёт шум, хаос, прикрытие. Не обращает внимания, как чьи-то ботинки в давке бегущих и падающих тел, бьют его по лицу, ногам, рёбрам. Это ничего не значит. Они отвоюют своё право на жизнь в этом идиотском, сломанном мире. Сталью, свинцом, кровью и этой слепой тьмой, которая скрывает их и обнажает истинную суть врагов — трусливых крыс, теряющих голову, когда их лишают привычного преимущества. А когда фонарь снова разрывает тьму, его луч скользит по диким, окровавленным лицам — все замирают вместе со временем. Кэнди дрожащей рукой удерживает этот фонарь, не решаясь нарушить звенящую тишину, что наступила с последним выстрелом. Она смотрит на Чонгука, застывшего с окровавленным ножом в руке, а рядом с его ногой — труп одного из бандитов. На Чимина, чьи светлые волосы приобрели красный оттенок, а бледная кожа на фоне этого выглядит жутко, как у ожившей статуи. На Минсу, сжавшегося в комок на залитой кровью траве, очков на его переносице больше нет. На Юнги, который продолжает мёртвой хваткой прикрывать собой Хосока. И на Джина, который смотрит на неё в ответ одичалым, пустым взглядом солдата, заглянувшего в самое пекло. Тэхёна, как и Хиоры, среди разбросанных трупов нет. Они исчезли. Охотник и его добыча растворились в ночи, оставив после себя лишь кровавую бойню, раненых, мёртвых и звенящую тишину, в которой медленно рождается осознание: битва выиграна, но война для них только начинается. — Помогите, — хрипло просит Юнги, оборачиваясь к ним. Лицо искажено такой мукой, что смотреть невыносимо. — Он умрёт, если не вытащить пулю. Эти слова срывают всех с места. Кэнди, поборов дрожь в руках, подхватывает свой рюкзак, где лежит аптечка, и на коленях подползает к ним. Чимин и Чонгук, переглянувшись, осторожно перекладывают бессознательное тело Хосока на относительно ровный участок поляны. Чонгук задирает окровавленную футболку. Из небольшого, но страшного отверстия в боку кровь сочится небольшими толчками с каждым слабым ударом сердца. — Что… нам делать? — растерянно спрашивает Чонгук. — Я видел… как это делает Намджун, — Чимин пытается собрать мысли в кучу, пальцы нервно перебирают содержимое аптечки: бинты, антисептик, пачку хирургических ниток. — Надо… надо сделать разрез, найти пулю и зашить. Но если она пробила кишечник… мы ничего не сможем сделать в таких условиях. — Сделайте что-нибудь! — Юнги срывается, голос ломается, а из глаз на щёки падают слёзы. Он крепче сжимает руку Хосока, которая становится всё холоднее. — Пожалуйста! Не дайте ему умереть! В его крике столько отчаянной мольбы, что Кэнди, стиснув зубы, достаёт из ножен чистый нож. — Джин, — тихо говорит она, — мне нужен свет. И… держите его. На всякий случай. Джин кивает и, превозмогая собственную боль, встаёт над ними, направляя луч фонаря на окровавленный бок Хосока. Чимин берёт антисептик. Чонгук сглатывает ком в горле и кладёт ладони на плечи Хосока, готовясь держать, если тот придёт в сознание. Кэнди делает аккуратный надрез, расширяя раневой канал. Пальцы дрожат, но она заставляет их подчиниться. Затем бегло обмывает свои грязные руки водой из бутылки и щедро выливает на них антисептик, шипя от холода и едкого запаха. Она не уверена, что делает всё правильно, но следует чёткому указанию Чимина. — Юнги, держи края раны, — просит она с удивительной твёрдостью. Юнги, не раздумывая, обмывает свои окровавленные руки и, сжав зубы, всовывает пальцы в тёплую плоть, разводя края в стороны. Лицо искажается от отвращения и ужаса, но он не отводит взгляда. Джин чуть опускает фонарь, чтобы луч падал ровно в образованное кровавое отверстие, выхватывая из тьмы тайны тела. Кэнди промакивает чистым бинтом накопившуюся кровь, и среди багровой плоти видит тусклый блеск металла. — Вот она, — выдыхает она. Она быстро роется в своём рюкзаке, достаёт пинцет, которым Тэхён ловко вытащил из ноги Хосока щепку. Обмывает его антисептиком и, затаив дыхание, аккуратно заводит концы за пулю. Раздаётся тихий, металлический скрежет. Она тянет на себя, миллиметр за миллиметром, извлекая пулю из тела. — Кишка не задета, — констатирует Джин, и тут его осеняет. — Джихёк... он стрелял так, чтобы не задеть органы. Остановить, но не убить. — Я всё равно убью его, — с плоской, лишённой всяких эмоций ненавистью, выплёвывает Юнги. Кэнди уже берётся за иглу с хирургической нитью. Пальцы неумелые, шов ложится криво, неровно, стежок за стежком. Но она изо всех сил старается, её язык зажат между зубов от концентрации, а на лбу выступают капельки пота. И когда она завязывает последний узел и отрезает нить лезвием ножа, на поляне наступает тяжёлая тишина. Все смотрят на бледное лицо Хосока, затаив дыхание. Они не знают, смогли ли спасти, не усугубили ли всё своим вмешательством. Но его грудь слабо, едва заметно поднимается. — Ему нужна капельница хотя бы с физраствором, — чётко говорит Чонгук, взгляд прикован к Хосоку. — Он потерял много крови. Без восполнения жидкости... — У нас осталась одна, — вспоминает Кэнди и снова роется в рюкзаке, доставая прозрачный пакет с раствором и систему. — Но я боюсь, что она ненадолго поможет. Возможно... ему понадобится переливание. Чимин поднимает серьёзный взгляд на Джина. — Нам нужно вернуться в деревню, — твёрдо говорит он. — И забрать Намджуна. Как можно скорее. Он сможет помочь ему по-настоящему. — У леса стоят наши машины, — раздаётся позади хриплый голос. Все оборачиваются. Джин резко направляет луч фонаря в сторону звука. В свете возникает Джихёк. Он опирается на ствол дерева, лицо бледное, а на бедре тёмное, мокрое пятно. Джин срывается с места. Все ярость, боль и чувство вины вырываются наружу в одном порыве. Он с силой бьёт Джихёка в лицо. Тот с глухим стоном отскакивает от дерева, но удерживается на ногах, прижимая руку к окровавленному носу. — Циничная сволочь, — выплёвывает Джин. — Ты прав, — хрипит Джихёк, выпрямляясь. — Мне жаль. Но вы можете помочь своему другу. У нас в лагере есть всё необходимое, чтобы спасти его. Вопрос теперь только во времени и в вашем выборе. Джина перекашивает от этого заявления. Принять помощь от врага? От человека, который выпустил эту пулю в Хосока? Это немыслимо. Но он оборачивается на Хосока. Видит дрожащие руки Кэнди, которая пытается найти вену, чтобы поставить капельницу. Видит отчаяние в глазах Юнги. Сейчас он ненавидит Джихёка больше, чем когда-либо. И себя ненавидит за беспомощность ещё сильнее. — Почему? — сквозь стиснутые зубы шипит Джин. — Почему ты предлагаешь помощь? Какой в этом для тебя расчёт? Джихёк медленно вытирает кровь с губ. — Потому что я тоже устал хоронить своих, — его голос звучит неожиданно искренне. — И потому что Хиора, оставшись без контроля, сожрёт всех. Включая меня. Её брат пошёл за ней. И если он убьёт её... мне понадобятся союзники, чтобы выжить в хаосе, который за этим последует. Это не милосердие, Джин. Это холодный расчёт. Соглашайся или нет. Но твой друг умрёт, если откажешься. — Чонгук, — резко, как удар хлыста, зовёт Джин, не сводя стального взгляда с Джихёка, — ты едешь со мной на базу к Мясникам вместе с этим выродком. Прямо сейчас. Кэнди, помоги Юнги и Чимину с ранами, постарайтесь перенести Хосока обратно в деревню. Минсу, чёрт бы тебя побрал, ты идёшь с ними. Чонгук с дрожью в коленях поднимается, не осмеливаясь перечить. Внутри всё сотрясается от пустоты, оставленной исчезновением Тэхёна, и дикого порыва броситься в тёмный лес на его поиски. Но он верит, сжимая эту веру в кулак, как талисман, что Тэхён вернётся к нему живым. А сейчас… сейчас он должен помочь спасти Хосока. — Если это ловушка и Хосок умрёт, — голос Джина низок и опасен, словно взведённый курок, — я лично перебью всех вас. Ты знаешь, я не шучу. — Он не умрёт, если мы, наконец, сдвинемся с этой проклятой поляны, — на равных отвечает Джихёк. Они собирают разбросанное по земле оружие, подбирают валяющиеся фонари. Каждое движение даётся Джину через боль, но он движется с железной целеустремлённостью. Впереди — кромешная тьма леса и логово врага. Но он не сомневается в своём решении ни на секунду. Если придётся, вырвет Намджуна у «Мясников» силой. Костьми ляжет, но доставит его к Хосоку.