Nexodon

Фонари яркими лучами прорезают лесную темень, выхватывая корявые стволы и пугающие, искажённые тени их ветвей. В тишине слышится треск цикад и шелест листвы. Чонгук аккуратно, почти крадучись, переступает через цепкие корни, змеящиеся по земле. Помнит, как любит цепляться за них. Меньше всего сейчас хочется упасть и замедлить мрачное шествие, впереди которого Джин, не выпуская из рук оружия, буквально волочит за собой Джихёка. Джихёк заметно хромает, с каждым шагом на его лице проступает гримаса боли из-за раненого бедра. Но для Джина, чья спина напряжена как тетива, это не имеет никакого значения. Его хватка безжалостна, а шаг не сбавляет темпа. И Чонгук с удивлением понимает, что не испытывает к хромающему человеку ни капли жалости. Даже не пытается найти в своём уставшем уме оправдания его поступку. Вместо этого он прислушивается к монотонному стрекоту насекомых, всматривается в густую тень за очередным поворотом тропы, надеясь услышать низкий, насмешливый голос. Услышать, как его окликнут. Хотя бы краем глаза увидеть бесшумную тень, узнаваемую из сотен других. Ту, чьё отсутствие ощущается острее любой раны. Вместе с этим желанием в голову ползут недавние воспоминания: как Тэхён, не раздумывая ни секунды, лишил Чонху зрения и руки. Жестокий, хлюпающий звук, брызги крови на его лицо, оглушительный крик — всё проносится перед взором, заставляя сердце больно сжиматься. Это было предельно жестоко, животно, невыносимо. Но в тот же миг, сквозь тошнотворную волну отвращения, приходит ясное понимание: Тэхён сделал это ради него. Чтобы защитить. Чтобы тот, кто посмел прикоснуться к нему, больше никогда не смог этого сделать. Эта мысль не оправдывает жестокость, но придаёт ей чудовищный, неоспоримый смысл. Тэхён своей безжалостностью выковал для него неприкосновенность, заплатив за неё кусками чужой плоти и собственной человечностью. И тут же Чонгук задаёт сам себе вопрос: а смог бы он сделать то же самое, чтобы защитить Тэхёна? Не просто оттолкнуть или ранить, а переступить последнюю черту с той же безжалостной решимостью? После этой бойни его руки омыты не только кровью тварей, но и людей. Он смотрит на свои грязные, окровавленные пальцы, и ему кажется, что они горят. Он — убийца? Тело покрывается неприятной дрожью, будто изнутри омывается ледяной водой. Эта мысль — ядовитая змея, кусающая за самое сердце. Но следом, преодолевая дрожь, приходит другая, более твёрдая и трезвая: он был вынужден это сделать. Чтобы спасти собственную жизнь и жизни тех, кто стал ему дорог. В новом мире больше нет законов, судов и тюрем. Здесь правят сталь и свинец, а кровь льётся рекой, омывает каждого и обнажает истинную суть, скрытую в самих людях — инстинкт выживания любой ценой. Чонгук сжимает кулаки. Он не считает себя убийцей. Он — выживший. Один из тех, кто, стиснув зубы, продолжает бороться за жизнь, потому что по-прежнему хочет жить. Дышать. Любить. И если придётся замарать руки в крови до локтей, чтобы спасти любимого человека... он это сделает. Возможно, его методы не будут столь виртуозно жестокими, не проявят в себе леденящего душу мастерства, с которым Тэхён обрушил свой гнев на Чонху. Его руки будут дрожать, а сердце разрываться от ужаса. Но Чонгук найдёт в себе силы спустить курок или вонзить лезвие. Потому что мир, в котором нет Тэхёна, для него страшнее, чем мир, в котором ему придётся кого-то убить. Из размышлений его вырывает слабый, но ощутимый удар лбом о напряжённую спину Джина. Чонгук хлопает глазами и отходит на шаг, пытаясь понять причину остановки. Тут до слуха доносятся приглушённые хрипы. Они исходят спереди, сливаясь в единый зловещий хор. — Они идут к поляне, — сквозь зубы, едва слышным шёпотом произносит Джин. Чонгук замирает, сердце заходится в груди. Он выключает фонарь, и через мгновение луч Джина тоже гаснет. Их поглощает абсолютная тьма. Крики и выстрелы не могли не привлечь лишнее внимание. Но больше всего страшит то, что на поляне остались раненые. — Их надо отвлечь, направить в другую сторону, — хрипло говорит Джихёк. — Сделай одолжение — захлопни пасть, — ядовито выплёвывает Джин, затем чуть поворачивается, и Чонгук чувствует на себе его тяжёлый взгляд. — Ты как? Порядок? — Да, — кивает он, хотя колени предательски подрагивают. — Сможешь пробежать в сторону и создать шум? Бросить что-нибудь, крикнуть. Я буду ждать тебя здесь, в кустах. — Ну… наверное. — Ты хочешь отправить мальчишку на целую толпу в одиночку? — сухо, с оттенком презрения спрашивает Джихёк. — Я тебе что сказал? — Джин резко притягивает его за воротник к себе. — Захлопнуть пасть. Внезапное поднявшееся раздражение сметает остатки страха в Чонгуке. Он не мальчишка. — Я отвлеку их, — и на этот раз его голос звучит решительно. Не дожидаясь ответа, он резко разворачивается и убегает в сторону. Нога по привычке спотыкается о ненавистный корень, но он удерживает равновесие и бежит глубже в чащу. Сердце колотится где-то в горле, но руки действуют на автомате. Он достаёт из-за пояса пистолет и стреляет в воздух. Оглушительный выстрел эхом разносится по лесным просторам. Курс изголодавшихся тварей меняется. Чонгук бежит дальше и снова стреляет. А затем резко меняет направление, продираясь через колючий кустарник. Ещё один выстрел в сторону. Он создаёт шумовой коридор, уводя угрозу подальше. Но прежде чем вернуться, нужно убедиться, что твари попадутся в эту ловушку. Затаившись за толстым стволом, Чонгук старается дышать как можно тише, вжимаясь в кору, не шевелясь. Он слышит нарастающие хрипы, топот десятков ног, треск ломающихся веток. Он закрывает глаза с верой, что справится. Должен. Твари — не люди. Их можно обмануть, отвлечь, перехитрить. В этой мысли меньше ужаса, чем в необходимости смотреть в глаза человеку, желающему тебе смерти. Джин, затаившийся в кустах вместе с Джихёком, наблюдает, как длинная, шевелящаяся волна заражённых, словно единый организм, движется в сторону выстрелов. Он не дышит, не шевелится. Но внутри всё кричит от волнения за Чонгука. Если с ним что-то случится, он не сможет себе этого простить до конца своих дней. Но и рискнуть оставить Чонгука наедине с Джихёком он не мог. Мало ли что этот циничный идиот удумал бы без присмотра. Когда последние твари исчезают из поля зрения, они медленно поднимаются и выходят на тропу. Но глаза Джина беспокойно сканируют пространство, выискивая в непроглядной тьме знакомый силуэт, надеясь, что Чонгук вот-вот появится целым и невредимым. — С каких пор ты пускаешь в расход своих студентов? — Джихёк, так и не научившийся затыкаться, нарушает тишину. Его голос звучит устало, но с едва уловимой издёвкой. Джин сжимает челюсть так, что сводит скулы, кулаки белеют от напряжения. Ох, как же ему хочется снова раскрасить эту физиономию кровью и синяками. — Он больше не мальчишка, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, произносит он. — И я никогда не оставлю его с тобой наедине. — Я бы не причинил ему вреда. — Хорошая шутка, — фыркает Джин, не глядя на него. — Это правда, — пожимает плечами Джихёк. — Не хочу повторить судьбу Чонху. Джин хмурится, но ничего не говорит. Дикий, жестокий поступок Тэхёна, по меньшей мере, впечатлил, но больше — шокировал. Он знал, что этот бунтарь опасен, и сегодня это подтвердилось с лихвой. Но не в том ключе, о котором он думал изначально. Тэхён направил свою безжалостную жестокость на врага, который пытался убить того, кого он любит. И Джин, к своему собственному удивлению, оправдывает его. Более того — он понимает. Это кардинально меняет мнение о Тэхёне. Да, он опасен. Но лишь для тех, кто переходит ему дорогу и причиняет вред его близким. В ином случае он… почти божий одуванчик. Или колючая лоза, что обвивает свой ствол, защищая от чужих посягательств. Джин сплёвывает под ноги эти мысли. В любом случае, он зауважал Тэхёна. Потому что в тот момент, когда они все были парализованы, когда казалось, что выхода нет, этот «одуванчик» проявил решимость и уверенность, которых в тот миг не хватало ему самому. Тэхён сделал то, что не сделал он. Поступил как истинный лидер. Чонгук выбегает из чащи на тропу и сразу же сгибается пополам, упирая ладони в колени. Сердце готово выпрыгнуть из горла, а в лёгких горит огнём каждый вдох. Но в душе разливается волна гордости за свой поступок. — Ты в порядке? — с нескрываемым напряжением спрашивает Джин, делая шаг вперёд. — Да, — выдыхает он и с трудом выпрямляется. — Они пошли дальше. Если ребята не привлекут их внимание, то всё будет хорошо. Джин смотрит на этого юнца с перепачканным лицом, взъерошенными волосами и глазами, всё ещё полными адреналина, но уже без тени прежней неуверенности. И произносит просто, без пафоса, но так, что от этих слов по спине у того бегут мурашки: — Горжусь тобой. Чонгук замирает на секунду, а затем его лицо озаряется широкой, сияющей улыбкой. Она смывает всю усталость и страх, словно первое весеннее солнце. В голове проносится мысль: а гордился бы им Тэхён за этот поступок? Скорее всего, да. Только, наверное, его гордость тут же потонула бы в волне страха. Он бы испугался за него до безумия и тут же накинулся на Джина с претензией и, возможно, кулаками: «Ты послал его одного против толпы?! Я тебе доломаю оставшиеся рёбра, солдатик!» После истории с Чонху этот вариант кажется самым верным и... неизбежным. Поэтому лучше об этом тактично умолчать, когда тот вернётся. Если, конечно, Джин сам не проболтается. А если проболтается… что ж, Чонгук уже мысленно готовится их разнимать. Вскоре они благополучно выходят из леса обратно в деревню. Четыре чёрных внедорожника, похожие на спящих хищников, стоят вдоль домов, но никого постороннего в округе не наблюдается. Чонгук окидывает взглядом их дом, не веря, что им удалось вернуться. Пусть и вынужденно. Джин открывает дверь самого последнего внедорожника с пассажирской стороны и грубо заталкивает туда Джихёка, затем поворачивается к Чонгуку. — Поедешь сзади и держи ствол наготове. Чонгук кивает и забирается на заднее сиденье. Джин садится следом, заводит двигатель, и внедорожник с глухим рычанием плавно разворачивается, направляясь прямо к трассе. Ехать в самое логово врага за помощью всё ещё кажется ему немыслимой идеей, но необходимой. В гнетущей тишине они проезжают несколько километров, пока Джихёк снова не открывает свой поганый рот: — Почему ты не задаёшь мне вопросы? — его голос звучит спокойно, почти задумчиво. — Потому что хочу сломать тебе шею, — Джин не поворачивает головы, лишь крепче сжимает руль. — И каждое твоё слово приближает этот момент. Чонгук крепче сжимает пистолет во влажных ладонях, затаив дыхание. Напряжение, исходящее от двоих солдат, давит на него со всех сторон, гляди и сплющит его в лепёшку. — Возле бункера ты меня ими засыпал, — сухо отзывается Джихёк, никак не реагируя на откровенную угрозу. — Теперь всё стало неважно? Джин на секунду отрывается от дороги, бросая на него быстрый, но острый взгляд. — Всё, что мне нужно было знать, я узнал, глядя на тебя, — его голос низок и опасен. — Ты — солдат, следующий приказам, даже когда они ведут в ад. Ты позволил твари вершить суд, потому что это было выгодно. И ты боишься её теперь больше, чем меня. Вся твоя стратегия и сила рассыпались в прах, когда твой снайперский взгляд перестал быть козырем. О чём нам ещё говорить, полковник? О погоде? — Например, почему я работал вместе с Хиорой, — предлагает Джихёк. Джин чувствует, как у него непроизвольно дёргается левый глаз только от имени этой психопатки. Ему неинтересно, почему, зачем и как такое вообще могло произойти. Его волнует только помощь для Хосока. Поэтому он молча сжимает челюсть и не сводит взгляд с освещённой фарами дороги, будто надеется сжечь её своим ненавидящим взглядом. Но Чонгуку это интересно. Не из праздного любопытства, а потому что он чувствует — сквозь усталость и боль Джихёк хочет им рассказать что-то важное. — Почему? — тихо спрашивает он. Джин резко бросает взгляд в зеркало заднего вида, но Чонгук не отводит глаз от затылка Джихёка. Тот медленно выдыхает, глядя в боковое окно на мелькающие деревья. — Потому что она — хаос, — начинает Джижёк ровно, без эмоций. — А хаос, если его направить в нужное русло, становится оружием. Мои люди были солдатами, дисциплинированными, предсказуемыми. Её головорезы — стая диких псов, готовая разорвать кого угодно по её слову. Вместе мы были... сбалансированной силой. Я обеспечивал стратегию, выживание, порядок. Она — абсолютный страх, который ломает волю любого противника ещё до начала боя. Это был... симбиоз, — он на мгновение замолкает. — Этот симбиоз должен был помочь найти ублюдков, которые превратили людей в выродков. Джин слегка прищуривается, пальцы чуть ослабляют хватку на руле. Он обдумывает эти слова. Но вместо него снова говорит Чонгук, его голос дрожит от смеси страха и надежды: — Ты имеешь в виду создателей этой заразы? — Да, — кивает Джихёк, всё так же глядя в окно. — Они скрываются в безопасном месте, где спряталась вся власть, врачи и учёные. Я не знаю, где оно находится. Но оно точно есть. Чонгук приоткрывает рот от неожиданности, вспоминая, что Джин ещё в самом начале тоже упомянул это загадочное «безопасное место». Однако больше всего, с колотящимся сердцем, он цепляется за одно слово, вырвавшееся из уст Джихёка, как спасательный круг: — Врачи? Какие врачи? — Все врачи, со всей Кореи, — обречённо отвечает Джихёк. — Когда всё вышло из-под контроля, поступил приказ высшего командования — вывести всю медицинскую элиту. Куда — не знаю. Мой приказ был... зачищать город. — И... стоматологов? — шёпотом, с безумной, наивной надеждой спрашивает Чонгук. Джихёк на секунду оборачивается, внимательный взгляд скользит по его лицу, и в нём мелькает что-то похожее на понимание. — Наверное, — он пожимает плечами, отвернувшись. — Они ведь тоже врачи. Чонгук задерживает дыхание. Внутри всё трепещет от мысли, что среди всех спасённых медиков может оказаться его отец. Он вспоминает их последний телефонный разговор. Связь обрывалась, но отец сказал чётко, что кто-то кого-то забирает. Если это правда... если отец жив... он должен найти это безопасное место. Рука непроизвольно прижимается к карману на джинсах, где лежит потрёпанная семейная фотография. Он должен увидеть отца, узнать, что с ним всё хорошо, рассказать ему всё... и просто обнять. Крепко-крепко. — Что за заразу они изобрели, которую вы называли «гриппом»? — всё же поддерживает разговор Джин. — Нексодон, — слово повисает в воздухе, холодное и бессмысленное. — Я не знаю, что это такое. Биологическое оружие, сбежавший вирус, неудачный эксперимент... Нам сказали только это слово. И всё. Наступает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь монотонным гулом двигателя. Джин и Чонгук прокручивают эту информацию в голове, как люди, имеющие знания в науке. Биологическое оружие. Сбежавший вирус. Неудачный эксперимент. Три формулировки, но для их подготовленного сознания они сливаются в одну чудовищную картину. «Нексодон» — это не просто болезнь. Это созданное нечто, целью которого, судя по эффекту, было не лечение, а тотальное уничтожение с последующим превращением в... тварей. Их мысли, словно щупальца, тянутся к следующим страшным вопросам, на которые у Джихёка явно нет ответа. Имеется ли лекарство? Логика подсказывает: если это оружие, то создатели вряд ли озаботились разработкой противоядия для тех, кого должны были стереть с лица земли. Если же это утечка — то, возможно, антидот где-то существует. В том самом «безопасном месте». Но это лишь призрачная надежда. И зачем? Этот вопрос жжёт изнутри сильнее всего. Зачем кому-то понадобилось создавать этот ад? Ради власти? Очищения планеты? Безумного научного эксперимента? Чонгук смотрит в темноту за окном, и его охватывает новый, незнакомый ему до этого ужас перед замыслом, стоящим за всем этим хаосом. — Неужели, — потерянно начинает он, — они нарочно допустили утечку? Чтобы... стереть с лица земли всё человечество? Джин не отвечает. Он лишь сильнее сжимает руль, а взгляд, устремлённый вперёд, становится твёрже. Ответ, каким бы он ни был, ничего не меняет для них здесь и сейчас. Выжить — вот что имеет значение. Но теперь у их выживания появляется новая пугающая перспектива: они могут оказаться не просто жертвами катастрофы, а целенаправленного истребления. Их враг — сама природа нового мира, кем-то созданная и выпущенная на волю. Они приезжают в Вонджу, когда тёмное небо на горизонте начинает сереть, предвещая новый день. На пустынных улицах, среди разбитых витрин и брошенных машин, их встречают твари. Услышав рёв двигателя, они срываются с места и несутся следом, вытягивают руки, словно надеясь ухватиться за ускользающую жизнь. Но внедорожник мчится быстрее. Чонгук смотрит на них через запылённое стекло, но теперь видит их иначе. Не просто как монстров или безликих заражённых. Он видит в них чудовищное оружие, пленников чужой безжалостной воли. А ведь раньше они были людьми. У каждого из этих искажённых лиц была своя семья, тёплый дом, работа, хобби. У кого-то на телефоне хранились фотографии с котиком, у кого-то в гараже стоял недоделанный мотоцикл, а кто-то просто любил смотреть по вечерам сериалы с чашкой чая. Теперь всё, что у них осталось — это ненасытный голод, вбитый в них, как программа. И они так же не виноваты в этом, как и те, кто стал их жертвой. От этих мыслей внутри холодеет. Но Чонгук понимает. Настоящий враг не твари. Он где-то там, в недосягаемом «безопасном месте» наблюдает за тем, как его творение пожирает мир. Часовые у школы, заметив приближение знакомого внедорожника, поспешно открывают ворота. Джин плавно заезжает на территорию и выключает двигатель. Но не успевает выйти на улицу, как их тут же окольцовывает банда. Его брови взмывают вверх, когда каждый человек опускает голову, словно в почтении. Но он понимает, что это выдрессированный, рабский жест приветствия своим лидерам. Среди склонённых голов он также замечает и Намджуна, но тот стоит прямо, встречает на равных. — Ничего не говорите, — предупреждает Джихёк. — Если это западня… — начинает Джин. — Ты уедешь отсюда вместе с моим врачом и всеми необходимыми медикаментами, — со спокойной уверенностью обрывает тот. — Я не желаю вам смерти. Сейчас мне нужен порядок, а не новые трупы. Джин резко открывает дверь и выходит на улицу, его осанка выпрямляется, несмотря на боль в рёбрах. Чонгук следует за ним, крепко сжимая пистолет, спрятанный за спиной. Некоторые члены банды тайком поднимают головы и выглядят искренне удивлёнными, увидев незнакомцев. Один из них, коренастый мужчина со шрамом на щеке, выкрикивает: — А где Хиора? Намджун ловит взгляд Джина, и в его глазах мелькает настоящее потрясение, будто он видит призраков. Джин сразу же отводит холодный взгляд на Джихёка, пока тот, опираясь на дверцу, обращается к толпе: — Хиора нашла своего брата и ушла с ним. Удивлённый, встревоженный гул проносится по рядам, но Джихёк никак не реагирует. Он продолжает, его голос обретает металлический отзвук власти: — Не рассчитывайте, что она вернётся. С этого дня здесь будет новый порядок. Мой порядок. — А это кто такие? — выкрикивает тот же со шрамом, указывая пальцем на Джина и Чонгука. — Союзники, — резко отрезает Джихёк. Джин кривит губы, словно его только что оскорбили. Но понимает тактику — представить их своими, чтобы избежать немедленного бунта. Поэтому с силой сжимает челюсть и держит язык за зубами. Они вошли в логово зверя. Теперь их безопасность зависит от хитроумия и авторитета человека, который ещё недавно держал их на прицеле. — Разойтись всем по постам! — чётко командует Джихёк, затем переводит взгляд на Намджуна: — А ты идёшь следом за нами. Джихёк, превозмогая боль, хромает впереди, за ним — Намджун. Чонгук старается держаться вплотную к Джину, ловя на себе десятки удивлённых, подозрительных, а иногда и откровенно враждебных взглядов. В спину летят неразборчивые, шипящие перешёптывания. Ему не нравится эта удушающая, пропитанная страхом и жестокостью атмосфера. Всё его существо рвётся назад в их скромный, но ставший уютным домик в деревне и надежда увидеть там Тэхёна. Несмотря на всю кашу в голове, на страх и усталость, он не может перестать думать о нём. Неизвестность гложет изнутри, протыкает душу острыми иглами тревоги. Он глубоко вздыхает, сжимает кулаки, пытаясь собраться с силами. Они входят в медкабинет. Чонгук, повинуясь беззвучному приказу Джина, плотно закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, чувствуя себя последним рубежом обороны. Джихёк с облегчением опускается на медицинскую кушетку, Джин останавливается рядом с ним, скрестив руки на груди, его поза излучает готовность к взрыву. Молчание нарушает Намджун: — Теперь объясните, что происходит? — слегка неровно спрашивает он, взгляд мечется между Джином и его невольным «союзником». — Они нас победили, — Джихёк говорит лишь самую важную часть, опуская кровавые детали расправы. — Я ранил одного человека из группы Джина. Ему нужна срочная медицинская помощь. Ты должен взять всё самое необходимое и поехать с ними. Намджун замирает, медленно переводит взгляд на мрачного, неподвижного Джина. Всё это время он тайно молился всем богам, чтобы его группа выжила, ушла подальше и оставалась в безопасности. И теперь видит, как Джину мучительно неприятно здесь находиться. Как он вообще, со своим упрямым, принципиальным характером, согласился на помощь от Джихёка? Наверное, только от безысходного отчаяния. Намджун тяжело вздыхает, откладывая все вопросы на потом, и говорит уже ровным, профессиональным голосом: — Какое ранение? Первую помощь оказали? — Пулевое ранение в бок, чуть выше таза, — Джин отвечает сухо, словно зачитывает полевой рапорт. — Извлекли пулю, зашили, поставили капельницу с физраствором. Внутренние органы, по нашим наблюдениям, не задеты. Но он потерял много крови. — Как давно его ранили? — уточняет Намджун, мысленно составляя список необходимого. — Часа три-четыре назад. — Вы сможете ему помочь? — тихо спрашивает Чонгук, отрываясь от двери. Намджун переводит на него строгий взгляд. Обоих мгновенно прошибает молнией узнавания. Бункер. Ветеринар. Студент. — Если не повреждены крупные сосуды, возможно, ещё есть время, — уже гораздо мягче отвечает Намджун и переводит взгляд на Джихёка. — Я могу взять с собой кислородный баллон, анестезию и антибиотики широкого спектра действия? — Бери всё, что считаешь необходимым, — без колебаний отвечает тот. — И позови Тэсона, пусть мне бедро подлатает, пока ты в отъезде. Намджун кивает и, не теряя ни секунды, быстро удаляется из кабинета, чтобы собрать спасительный груз. Джин и Чонгук остаются в тягостном молчании с человеком, который является их врагом, но теперь по воле судьбы становится единственным шансом. Возвращение в деревню теперь видится не просто дорогой домой, а гонкой со временем, где на кону жизнь товарища. — «Пока ты в отъезде»? — уточняет Джин. Джихёк поднимает на него уставший, но абсолютно трезвый взгляд. — Я не отдаю вам Намджуна навсегда. Лишь на время, чтобы он стабилизировал твоего раненого. Он вернётся ко мне. — А если он не захочет возвращаться? — парирует он, глаза сужаются. — Тогда я верну его сам, — просто отвечает Джихёк. — Я не могу позволить себе лишиться врача, когда их вообще не осталось. Это не прихоть, Джин. Это вопрос выживания моих людей, — он делает паузу, взгляд становится оценивающим. — Ты сам обладаешь полевыми медицинскими навыками. Я видел, как ты работал. Но если в будущем случится что-то серьёзное и потребуется полноценная операция, можешь обратиться к Намджуну. Мы никуда не уедем из Вонджу. Джина не радует эта «великодушная» новость. Напротив, его изнутри заливает волной едкой горечи. Несмотря на то, что он до сих пор считает Намджуна предателем, ему дико не нравится, что Джихёк говорит о нём, как о своей собственности. Словно Намджун — это всего лишь ценный ресурс, аптечка повышенной эффективности, которую можно одолжить, но которую обязательно нужно вернуть на полку. Он отворачивается, уставившись на дверь. В новом мире специализированные знания обрели невероятную цену. Джин понимает, что Джихёк прав в своём циничном расчёте. Но от этого собственная ярость становится только острее. Через полчаса всё необходимое загружено в багажник внедорожника. Чонгук уже собирается занять место на заднем сиденье, как вдруг краем глаза замечает в дальнем углу двора знакомые очертания. «Порше» Тэхёна. Только теперь автомобиль почти неузнаваем. Изуродован. Лобовое стекло выбито, бока исцарапаны до серого металла глубокими бороздами, словно гигантский зверь оставил на нём следы когтей. Шины проколоты. Он стоит там, как призрак былой гордости и свободы, а теперь служит всего лишь символом обезображенного торжества. Чонгук резко прикусывает губу до боли и отворачивается, чувствуя, как в горле встаёт ком. Внутри рождается и укрепляется плохое предчувствие. Если так поступили с его автомобилем, что же тогда сделали с ним самим? Тэхён может быть до сих пор в непроглядной чащобе леса наедине с психопаткой. Раненый, измотанный… А что, если она его уже… Чонгук трясёт головой, выбрасывая прочь эти мысли. Он поспешно забирается в салон и глухо захлопывает дверь. Внедорожник срывается с места, увозя прочь от логова «Мясников», навстречу надежде на спасение Хосока и в объятия давящей невыносимой неизвестности о судьбе того, кто остался в лесу. Остальные уже находятся в доме, застыв в тревожном ожидании. Джин резко открывает дверь, пропускает вперёд Намджуна с медицинским кейсом. Взгляд того сразу падает на бледного Хосока, лежащего на диване. Рядом с ним сидит Юнги с красными, опухшими от слёз глазами, не выпуская его холодной руки из своей. — Как он? — сходу спрашивает Намджун. — Пульс слабый, — быстро отвечает Кэнди, голос дрожит от напряжения. — Мы поставили капельницу, но… мне кажется, там внутри что-то не так. — Мне нужен какой-нибудь длинный стол, чистая простыня, — командует он. — И света побольше! Перенесите всё необходимое из машины в дом. Сейчас же! Джин и Чонгук, не теряя ни секунды, разворачиваются и выбегают обратно. Кэнди пулей взлетает наверх в поисках чистой простыни, а Юнги лихорадочно осматривает дом, взгляд цепляется за кухонный стол. — Он подойдёт? — Да. Кэнди уже спускается со стопкой чистых простыней, и по указке Намджуна аккуратно накрывает одной кухонный стол. Юнги и Намджун бережно, как хрустальную вазу, переносят бесчувственное тело Хосока с дивана на твёрдую поверхность и снимают с него окровавленную одежду. И когда Джин и Чонгук заносят всё необходимое, он решительно захлопывает дверь кухни, оставаясь в одиночку бороться за жизнь Хосока. Остальные рассаживаются по углам гостиной, погрузившись в тягостное молчание, мысленно подбадривают и Хосока за закрытой дверью, и Намджуна, ведущего свою тихую битву. Джин бегло осматривает их, и его внутренняя тревога нарастает. Если с Тэхёном всё более-менее понятно — он сам выбрал свою охоту, — то отсутствие двоих других не даёт покоя. — Где Чимин и Минсу? — Наверху, — тихо отвечает Кэнди, кивая в сторону лестницы. — Чимин следит за ним… Юнги сжимает челюсть и резко отворачивается к окну, словно в самой комнате ему не хватает воздуха. Джин замечает на его костяшках свежие кровавые ссадины. — Вы подрались? — прямо спрашивает он. Тот упрямо молчит, плечи напряжены. — Да, — снова отвечает Кэнди. — Еле растащили. Юнги чуть не забил его насмерть. Поэтому Чимин сейчас приглядывает за Минсу. Джин медленно кивает. Понять ярость Юнги он может. А вот мотивы Минсу… они ускользают от него. Трусость, переросшая в готовность принести другого в жертву? Или холодный, бесчеловечный расчёт, который он считал единственно верным? Неважно. Его дальнейшее пребывание в группе становится миной замедленного действия, чреватое не просто ссорами, а расколом и новыми кровопролитиями. Но что с ним делать? Выгнать? Это равносильно смертному приговору. Джин не палач для своих, какими бы они ни были. Убить? Он солдат, а не холодный убийца, исполняющий казни за мысли и страх. Он закрывает глаза, чувствуя тяжесть ответственности на своих плечах. Сначала — Хосок. Нужно удостовериться, что его жизни ничего не угрожает. Только затем, с холодной головой, можно будет разобраться с судьбой Минсу. Но откладывать этот вопрос в долгий ящик нельзя. Рана, нанесённая его предательством, может загноиться и убить весь организм изнутри, если её не прочистить.