Nexodon

Первые солнечные лучи пронизывают кроны деревьев, выхватывая из полумрака маленький нежно-голубой цветок. Прохладный утренний ветерок с почтительной лаской колышет его хрупкие, совершенные лепестки. Но грубая подошва ботинка в грязи и запёкшейся крови накрывает цветок тяжёлой тенью и безжалостно втаптывает его нежную красоту и изящество в холодный грунт. Тэхён медленно осматривается по сторонам, улавливая каждый шорох пробуждающегося леса. Солнечные лучи, коснувшись лезвия мачете, слепяще вспыхивают и тут же отскакивают, будто брезгуя прикасаться к орудию, несущему лишь смерть. Но только не Тэхён. Для него холодная сталь в руке служит продолжением воли. Праведным судом. Лезвие должно впитать в себя кровь Хиоры, вобрать её последний вздох, омыться её страхом, который он чувствовал кожей долгую ночь. Она бегала от него, как перепуганная мышь, пряталась, пыталась запутать следы. Но она где-то здесь. Совсем рядом. Тэхён чувствует её прерывистое дыхание в каждом дуновении ветра, слышит бешеный стук сердца, приглушённый толщей деревьев. — Тебе нужно было оставаться для меня мёртвой, — голос его низкий, ровный. Он делает шаг вперёд, и хруст ветки под ботинком звучит слишком громко в утренней тишине. — Не высовываться из своей конуры. Не пытаться найти меня. Справа мелькает тень. Тэхён молниеносно бросает туда взгляд. Но это всего лишь белка, деловито скачущая по стволу старой сосны. Встретившись с его пустым взглядом, зверёк замирает, а затем пулей устремляется вверх. Тишина снова сгущается, но теперь она заряженная, как воздух перед ударом молнии. Тэхён делает ещё шаг, взгляд скользит по окружающим деревьям, будто читая невидимые строки, оставленные на коре её страхом. — Ты знала, что тебе не убить меня. Это вопрос не силы и не мастерства. А воли. У тебя её хватило только на то, чтобы бегать и прятаться. Потому что в той яме, куда ты засунула всё, что когда-то было человеком, ты всегда знала. Знала, что страх передо мной — единственное, что в тебе по-настоящему живое. И сегодня я заберу его. Последнее, что у тебя осталось. Треск веток доносится прямо над головой. Тэхён резко отпрыгивает в сторону. В ту же секунду на его место приземляется Хиора. В руке у неё сверкает узкий нож. Теперь на ней нет короткой косухи, лишь короткий топ. На фоне бледной кожи ярко выделяются грубые шрамы, тянущиеся вдоль предплечий и пересекающие сами плечи, словно следы от невидимых пут. Но её взгляд, горящий чистой ненавистью, перетягивает всё внимание на себя. Она ловко перехватывает нож, разворачивая лезвие назад. — Когда я убью тебя, — шипит Хиора, и каждый звук пропитан ядом, — я перебью всю твою стаю. Каждого. Начиная с того милого парня. Тэхён не меняется в лице. Взгляд остаётся таким же пустым и бездонным. — Ты забыла, чему я тебя учил? — он слегка наклоняет голову вбок. — Никогда не раскрывай своих планов. Это звучит дёшево. Он медленно поворачивает запястье, лезвие мачете ловит солнечный луч, отвечая молчаливым блеском на сверкание её ножа. — Вместо этого, — голос становится тише, — делай. Хиора срывается с места, как разъярённая оса. Воздух свистит, рассекаемый ножом, который она заносит для точного удара в горло. В глазах, горящих лихорадочным блеском, пляшет торжество: он не сдвинулся с места, он — её! Тэхён мягко уходит в наклон, не отступая. Лезвие ножа проходит в паре сантиметров от его шеи, и Хиора чувствует, как холодная сталь опаляет воздух. Вся её техника, каждая мелочь, каждый перенос веса — ему всё это известно. Он учил её сам. А потому каждая её попытка дотянуться до него лишь отдаляет развязку, как в дурном сне. И когда Хиора делает очередной, но уже отчаянный замах, Тэхён отвечает ей жёстким, точным ударом ноги в солнечное сплетение. Воздух вырывается из лёгких с хриплым, болезненным стоном. Хиора, словно пушинка, сорванная порывом ветра, отлетает назад и с глухим стуком ударяется спиной о шершавый ствол сосны. Она обмякает, судорожно пытаясь вдохнуть, и резко, беззвучно выдыхает. — С тобой скучно, — бросает Тэхён, утомлённый от предсказуемости. Её ярость так и не смогла перерасти в нечто большее. Хиора, прижав ладонь к животу, пытается дышать глубже, но сковывающая боль парализует тело. По её грязным щекам медленно скатываются слёзы от осознания полного поражения. От того, что её ненависти недостаточно. Тэхён медленно опускается перед ней на корточки. Смотрит на её слёзы с холодным безразличием. Когда-то они могли растрогать его, вызвать жалость, напомнить о хрупкой девушке, которую он когда-то знал. Но сейчас выглядят так же жалко и нелепо, как и сама Хиора, размазанная у подножия дерева — истеричный, сломленный ребёнок в теле убийцы. Он глубоко вздыхает и опускает голову, чувствуя тупую боль в рассечённой брови. — Почему ты не убиваешь меня? — голос Хиоры сдавлен, хрипл от боли и нехватки воздуха. — У тебя есть шанс. Тэхён поднимает взгляд. В его тёмных глазах лишь пустота. — У меня к тебе есть один вопрос, — голос холодный и прямой. — Та побрякушка этого стоила? Хиора судорожно вздыхает, но не поднимает головы, уставившись в землю перед собой. Пальцы впиваются во влажную траву, и она чувствует под мизинцем холодную сталь своего ножа. — Ожерелье было красивым, — выдыхает она, и в её голосе слышны отголоски старой обиды. — Очень красивым. Камни переливались на свету, и… меня бесило, что ты запретил его брать, — она замолкает, сжимая траву так, что костяшки белеют. — Но я всё равно решила украсть его, потому что всегда мечтала носить такое. Тому вдовцу оно было ни к чему. Просто пылилось в шкатулке. — То ожерелье принадлежало его погибшей жене, — говорит Тэхён, в его ровном тоне впервые появляется что-то тяжёлое, каменное. — Последним, что он сделал для неё перед смертью, был этот подарок. Оно было памятью о ней. Для тебя оно было просто красивым украшением. Блестяшкой. А для него — самой дорогой вещью в этом мире. И я говорю не про цену в долларах. Хиора ничего не отвечает. Стыд — это чувство, слишком сложное для её изуродованной души. Она не испытывает его. Но когда Тэхён, не меняя интонации, добавляет: — Шрамы на твоей коже оставило украденное тобой ожерелье, а не я. Её охватывает слепая ярость. Отрицание собственной вины, её роли в собственной трагедии. Рука, как молния, взмывает и хватает нож, лежащий в траве. Она с силой проводит им вперёд, желая вонзить в Тэхёна, в его слова, в невыносимую правду. Лезвие рассекает подставленное запястье Тэхёна, и алая кровь тут же обильно стекает по его коже, капая на пожухлую хвою. Но Хиора не успевает воспользоваться моментом, не успевает даже подняться. Её торжество длится долю секунды. Он перехватывает её руку с ножом и одним резким движением выгибает запястье под неестественным углом. Раздаётся глухой хруст, от которого сводит зубы, а следом из груди Хиоры вырывается громкий вскрик. Её рука безвольно застывает в уродливой, нерабочей позе, пальцы разжимаются, выпуская нож. Всё, что остаётся — это боль и пустота там, где секунду назад была ярость. Тэхён поднимается на ноги, на мгновение слегка морщится от пульсирующей боли в рассечённом запястье. Он вонзает мачете в землю, разматывает бандану с другого запястья и, зажав конец в зубах, туго перетягивает рану. Затем переводит взгляд на Хиору. Та сидит на земле, сгорбившись, рыдает, бережно прижимает сломанную руку к груди, словно птенца. Её плечи судорожно подрагивают от громких, неуправляемых всхлипов. Тэхён грубо хватает её за волосы и резко запрокидывает голову, заставляя посмотреть на него. — Смотри на меня и запоминай, — его голос низок и безжалостен. — Вся твоя ярость, ненависть и все шрамы, что ты с гордостью носила... Они привели тебя не к силе. Не к мести. Они привели тебя в грязь, к моим ногам. Ты не королева. Ты — пустышка, Хиора. Тэхён резко разжимает хватку, и она валится на бок, как тряпичная кукла, судорожно хватая ртом воздух. Он выдёргивает мачете из земли, счищая о край подошвы комья влажной почвы. Разворачивается к ней спиной и отходит на пару шагов к густой растительности. И тогда к утреннему щебету птиц и шелесту листьев добавляется насвистывание незатейливой мелодии, мотив которой режет слух леденящим безразличием. Этот свист громче любого крика, больнее любого удара. Он даёт Хиоре понять, что её боль, как и сама её жизнь — всего лишь фон, не стоящий внимания старшего брата. Тэхён больше не видит в ней ни врага, ни сестры. Он видит пустое место. В этом — её самое страшное поражение. Потому что в самой глубине своего искалеченного сознания, под всеми слоями ненависти и жестокости, она всегда, всегда хотела одного — чтобы Тэхён ею гордился. Она жаждет его признания даже сейчас. И если бы он извинился… если бы в его глазах мелькнула хоть капля теплоты… возможно, она смогла бы отступить. Простить. Забыть о ненависти и мести и, может быть, даже… измениться. Но Тэхён никогда не простит её. Ни за пытки, ни за убийства, ни за охоту на его группу. Он не простит ей украденное ожерелье. Ту самую «побрякушку», из-за которой пострадал не только он, но и его мать, заплатившая за проступок приёмной дочери своим благополучием и кровью. В тот день Хиора предала его доверие, надеясь, что он ничего не узнает и продолжит заботиться о ней, как о своей младшей сестрёнке. Она хотела и пирог, и власть, и его любовь. Но так, чтобы не отказываться от своей жадности. На свист из чащи выходят двое заражённых. Их рты распахиваются в беззвучных хрипах, руки тянутся к Тэхёну. Первому он даже не смотрит в лицо. Мачете описывает короткую дугу, голова отлетает в сторону. Второго он встречает ударом ноги в грудь. Тварь падает на спину. Тэхён пригвождает её к земле коленом и оборачивается на Хиору. Та смотрит в ответ, и в её глазах, полных слёз и боли, вспыхивает мгновенное понимание. Она видит не человека, а олицетворение самой Судьбы — холодной, неумолимой и карающей. — Нет... — выдыхает она. Хиора содрогается в немой мольбе, мотает головой, пытаясь отползти. Но сломанное запястье вспыхивает болью, не позволяя оттолкнуться от земли. С широко распахнутыми глазами она наблюдает, как Тэхён отрезает заражённому руки чуть ниже плеча. Из образованных культей хлыщет тёмная кровь, как из обезображенного фонтанчика. — Не надо... пожалуйста... — её шёпот полон такого животного ужаса, что его почти не слышно. Тэхён поднимается с земли, хватает дёргающегося заражённого за волосы и тащит за собой, оставляя кровавый след. Хиора с усилием встаёт, опираясь на дерево здоровой рукой, и срывается в бегство. Свист стали — и мачете вонзается ей в бедро. Она падает с коротким, обрывающимся вскриком. Заражённый брыкается, рычит, продолжая истекать кровью. Но вырваться из стальной хватки не может. Тэхён швыряет его прямо на Хиору. Жёлтые зубы впиваются ей в бок, вырывая клок плоти. Слышен хруст, отвратительный звук рвущихся мышц. Кровь хлещет, заливая землю и одежду. Воздух разрывает её пронзительный вопль, полный такой агонии, что птицы в лесу замолкают. Тэхён стоит над ними с непроницаемой маской на лице. Он заносит мачете и со страшной силой обрушивает его на затылок заражённого. Тот брыкается, а затем обмякает с застрявшей плотью в зубах. Затем он ногой сбрасывает его обездвиженное тело с Хиоры. Хиора с хриплым стоном переворачивается на спину. Её мертвенно-бледное лицо искажено невыносимой болью. Она судорожно прижимает ладонь к разорванному боку, словно так сможет излечить себя. Слёзы беззвучно стекают по вискам, смешиваясь с грязью и потом. Каждый вдох даётся ей с мучительным усилием. Перед глазами ясное утреннее небо начинает медленно темнеть. Она пытается зацепиться за сознание, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку. — Ты… — вырывается у неё хриплый звук. Но слова не складываются, мысль распадается, не долетев до языка. Она гулко сглатывает ком в горле и снова пытается что-то сказать — мольбу, проклятие, вопрос. Но выходит лишь тихий предсмертный выдох. Тэхён стоит поодаль и наблюдает за её агонией, как в её глазах угасает свет, как алая лужа растекается вокруг талии. Но не испытывает ни злорадства, ни печали, ни гнева. — Я… — вновь выдыхает Хиора. — Я… не… ненавижу… тебя. Слова, лишённые всякого смысла, кроме отчаянной попытки что-то изменить в самый последний миг. Её взгляд застывает на ясном, безмятежном небе, которого она больше не увидит. Дыхание обрывается. Та, что сама была воплощением хаоса и наводила ужас на других, погибла в страхе и хаосе, ею же порождённом. Тэхён закрывает глаза и глубоко вздыхает. Воздух пахнет хвоей, кровью и смертью. Он чувствует, как по руке скатывается тёплая струйка. Поднимает запястье к глазам. Красная бандана стала на тон темнее из-за впитавшейся крови. Но это ещё не конец. Он бросает взгляд на застывшее лицо, которое больше не сможет строить гримасы ненависти. Уголок его губ чуть подрагивает. Это лишь её первая смерть. Тэхён хватает Хиору за ногу и тащит за собой по лесной тропе, оставляя на земле неровный, кровавый след. Тело подпрыгивает на кочках и корнях. Из чащи выползает заражённый, его рука уже тянется к добыче. Тэхён, не прерывая шага, заносит мачете. Голова отскакивает в папоротник, а тело грузно оседает. Он не останавливается ни на секунду, хотя чувствует, как вся сдержанная до поры усталость, физическая и душевная, обрушивается на него с удвоенной силой. Впереди, сквозь редкие стволы деревьев, простирается болото. Воздух становится влажным и спёртым, пахнет гниющими водорослями и старой тиной. Серо-зелёная вода, покрытая ряской, местами поблёскивает в пробивающихся лучах солнца. Кривые, голые деревья-призраки торчат из трясины, словно кости великана. Тэхён дотаскивает тело до самого края и разжимает пальцы. Сам валится на траву, свешивая голову. Кровь приливает к вискам, пульсируя в такт учащённому сердцебиению. Лёгкое, но настойчивое головокружение настигает его, заставляя мир плыть перед глазами. Он с силой трясёт головой, стараясь отогнать слабость. Через некоторое время, сквозь мёртвую тишину болота, раздаётся тихий хриплый рык. Пожелтевшие глаза Хиоры медленно закатываются, а затем приходят в движение, наливаясь голодным блеском. Пальцы с острыми ногтями царапают землю, пытаясь поднять тело. Тэхён оборачивается. Слушает рычание твари, наблюдает, как она неуклюже поднимается на ноги, ведомая лишь примитивным инстинктом. Он обхватывает рукоять мачете и медленно поднимается сам. Хиора вытягивает руки и делает шаг к нему, рот распахивается в беззвучном хрипе. Он встречает её единственным решающим взмахом. Лезвие рассекает воздух и плоть с чистым, почти музыкальным звоном. Голова слетает с плеч и с глухим стуком катится по траве, застыв с выражением пустого голода. — Я исполнил последнее данное тебе обещание, — хрипло, без тени торжества произносит он, глядя на безжизненное тело. Взгляд цепляется за чёрную бандану на сером запястье Хиоры. Она её не заслуживает. Тэхён наклоняется и срывает её одним резким движением. Затем хватает тело за одежду и оттаскивает к самому краю трясины. Сильным броском он швыряет его в болото, а следом отправляет и голову. Зелёная жижа с громким чавканьем принимает свою добычу, медленно затягивая её вглубь. Он достаёт из кармана зажигалку. Пламя с сухим щелчком вспыхивает и касается чёрной банданы. Ткань вспыхивает удивительно ярко, словно сгорая вместе со всей памятью о хозяйке. Тэхён смотрит, как тело окончательно исчезает из вида, и отбрасывает клочок горящей ткани следом за ним. Огонь шипит, касаясь поверхности болота, и гаснет, оставляя лишь тёмное пятно пепла на ряске. От Хиоры не останется ни могилы, ни памяти. Её имя не будут высекать на камне, по нему не будут лить слёзы, не будут произносить с ненавистью или тоской. Оно просто исчезнет, как исчезает рябь на воде. Её «искусство» растворится в болотной жиже и в безразличии времени. Для той, кто жаждал быть центром всеобщего страха, чьё эго питалось вниманием и ужасом других, не может быть кары хуже. Она мечтала стать кровавой легендой, а стала лишь безымянным призраком, чью историю некому будет рассказать. Тэхён разворачивается и уходит, позволяя болоту поглощать последние следы её существования. Справедливость не всегда громкая. Иногда она безмолвна, как трясина, и беспощадна, как забвение. Однако лес не спешит выпускать из своей гущи. Словно живой, он путает тропы, заводит в буреломные тупики и тихо, насмешливо смеётся своим бесконечным шелестом листвы, будто знает, что даже этот хищник теперь всего лишь заблудившаяся добыча. Час, два… четыре. Тэхён блуждает по лабиринту изо мха и коряг с уставшим, затуманенным сознанием. Кровь на бандане медленно запекается, но пульсация в ране и лёгкое головокружение никуда не уходят, сливаясь с изнуряющей усталостью. Он пытается отыскать хоть что-то знакомое, найти поляну, где оставил Чонгука под защитой Джина. Но все деревья похожи друг на друга, все тропы ведут в никуда. Наконец останавливается, прислонившись лбом к шершавой коре сосны, и закрывает глаза. В ушах стоит звон, а перед внутренним взором мелькает лицо Чонгука, полное упрямой веры, которая сейчас кажется такой далёкой и неуместной. Тэхён сжимает рукоять мачете, но против леса сталь бессильна. Ему нужно найти выход. Не ради себя. Ради того, кто его ждёт. Заблудшую добычу находит голодная толпа, что ночью бродила по шумовому коридору выстрелов. Их хрипы, сначала редкие и отдалённые, сливаются в один оглушительный, нарастающий гул, который врезается в сознание красным, кричащим сигналом тревоги. Тэхён срывается с места, повинуясь животному порыву. Он бежит назад, не разбирая дороги, спотыкается о корни, чувствуя, как за спиной нарастает кошмарный хор. А лес всё так же смеётся ему вслед — шелестом листвы, хрустом веток под ногами преследователей, своим безмолвным, равнодушным торжеством. Он выиграл свою войну, но теперь ему предстоит битва с самой природой и с ордой, у которой нет ни страха, ни жалости. Впереди мелькает широкая поляна, залитая солнцем. В её центре, как одинокий страж, стоит старая раскидистая ива, её длинные, плакучие ветви свисают до самой земли, образуя зелёный шатёр. Тэхён, почти не помня себя от усталости, вываливается на открытое пространство и останавливается под её густой тенью. Он тяжело, сбито дышит, опираясь руками о колени, и оглядывается назад. Сам Голод вываливается из чащи. В его мутных жёлтых глазах горит лишь одна потребность — разорвать. Тэхён сжимает зубы до хруста. Бежать дальше бесполезно — силы на исходе. Он вонзает мачете в землю у корней и прыгает. Пальцы впиваются в шершавую, толстую ветвь. Запястье со свежей раной вспыхивает болью, заставляя чертыхнуться сквозь стиснутые зубы. Но адреналин и воля к жизни сильнее. Он с рычащим усилием подтягивается, закидывает ногу и заваливается на ветвь. Не останавливаясь, карабкается в самую гущу свисающей листвы, которая скроет от голодных глаз. Толпа окружает иву плотным кольцом, десятки когтистых рук тянутся вверх, царапают кору. Их яростное, слившееся воедино рычание заполняет собой всё пространство, оглушительное и ненасытное. Тэхён прижимается спиной к шершавому стволу, ощущая, как бешено колотится сердце. Он в ловушке. Заперт на дереве, как дикий зверь, окружённый морем голодных ртов. Но пока он наверху — он жив. Взгляд, бегущий от искажённых лиц внизу, невольно цепляется за безмятежную лазурь неба, виднеющуюся сквозь кружево листьев ивы. И впервые за всю свою жизнь, полную грязи и цинизма, он находит его особенно прекрасным. Оно не просто голубое — оно дышит миром, которого для него никогда не существовало. Оно такое же чистое, как глаза Чонгука. Мысль обжигает сильнее любой раны. Тёплый, доверчивый взгляд, смущённая улыбка, заставляющая его собственные губы непроизвольно растягиваться в ответ, — образ лапули всплывает перед ним с болезненной, живой яркостью. Он до боли в груди хочет снова увидеть его. Вдохнуть его запах, почувствовать тепло кожи, крепко прижать к себе и больше никогда не отпускать. В этом отчаянном желании рождается новая сила. Усталость отступает, боль в запястье притупляется. Он должен выжить. Ради того, чтобы снова увидеть это чистое небо, отражённое в самых честных глазах на свете. Вечер медленно опускается на деревню. Небо на горизонте окрашено в нежные персиковые тона, и этот мягкий угасающий свет ласково ложится на профиль Чонгука, подсвечивая влажный блеск в его глазах. Он сидит на земле у самого края участка, поджав колени, и неотрывно смотрит на тёмную кромку леса. Ждёт, что вот-вот из чащи выйдет Тэхён. Рядом лежит пистолет. На случай, если появится кто-то чужой. Чонгук сидит так уже около двух часов, не в силах больше выносить тяжёлую атмосферу в доме. Там осталась молчаливая ярость Юнги, усталое напряжение Джина и давящее чувство вины Минсу. Наедине с наступающей ночью ему хоть немного легче дышать. Здесь он может просто ждать, отдав всё своё существо единственной молитве, обращённой к темнеющему лесу: Вернись. Пожалуйста, просто вернись. Скромное, почти медитативное уединение прерывает Юнги, опускаясь рядом на землю. Он свешивает руки с колен, плечи бессильно опускаются. Чонгук украдкой бросает взгляд на его бледное лицо с тёмными кругами под глазами и поджимает губы, чувствуя чужую, но такую же острую боль, какую испытывает сам. — Намджуну удалось стабилизировать его, — тихо произносит Юнги, уставившись в ту же точку на опушке. — Но он всё ещё с ним. Говорит, рано для визитов, нельзя рисковать, — он коротко выдыхает. — Пуля не задела органы, но... задела сосуд. Было внутреннее кровотечение. Чонгук кивает, сжимая собственные колени. Он знает эту часть. — Кэнди... — Юнги замолкает, словно подбирая слова, и в его голосе впервые за день проскальзывает отдалённая теплота. — Кэнди пожертвовала для него свою кровь. Группы совпали. И она... не ранена. Сказала, что это самое малое, что она может сделать. — Хосок поправится, — твёрдо говорит Чонгук. — Он сильный, а Намджун ему поможет встать на ноги. Вот увидишь, уже через пару дней ты снова будешь ворчать на его оптимизм. Юнги слабо улыбается. Он до безумия хочет услышать что-то оптимистичное от Хосока, увидеть его добрую улыбку и, возможно, поворчать. Сейчас это единственное желание, которое позволяет держаться на плаву, а не уйти в пучину отчаяния. Он переводит усталый взгляд на Чонгука и понимает, что они оба являются заложниками одного и того же тяжёлого обстоятельства. Повисает короткое молчание, наполненное стрекотом цикад и отдалённым шёпотом леса. Затем Юнги тихо произносит, глядя куда-то в пространство между деревьями: — Тэхён вернётся. Чонгук вздрагивает, будто от прикосновения. Он не ожидал этих слов, особенно от Юнги. — Я уверен в этом, — продолжает тот, и в его голосе появляется твёрдость. — После того, что он сделал, чтобы защитить тебя... Юнги коротко и беззвучно выдыхает, взгляд на мгновение теряется в темнеющей линии деревьев, вспоминая кровавую сцену. Отчаянный крик, свист стали, рассекающей плоть, и леденящая ярость в глазах Тэхёна — кадры, намертво врезавшиеся в память всем, кто их видел. И хотя в тот момент ему было совсем не до того, но даже у него по спине пробежали холодные, противные мурашки. — Тэхён... — Юнги медленно переводит взгляд на Чонгука. — Он не из тех, кого останавливают пули или толпы тварей. Если нужно, он прорвётся через самый ад. И вернётся. Потому что ты здесь. Губы Чонгука дрогнули, и на его лице, отмеченном усталостью и тревогой, расцветает мягкая улыбка. Она согревает сумерки, как одинокий лучик. — Спасибо. — Брось, — тут же отмахивается Юнги, делая вид, что внезапно очень заинтересовался потрёпанными шнурками своих ботинок. Чонгук опускает взгляд, но улыбка не сходит с его губ. Эта неожиданная поддержка от Юнги бесценна для него. Особенно после случая с дедом. Вина всё так же лежит тяжким грузом на его совести. Однако эти простые слова о Тэхёне становятся тихим, но ясным знаком: Юнги не винит и не таит в душе ядовитой злобы. Хотя в глубине души ему всё-таки хочется услышать прямое подтверждение своей догадки, снять этот камень с сердца окончательно. Но понимает, что сейчас ворошить столь болезненное прошлое нельзя. Так они и сидят вдвоём, плечом к плечу, глядя на темнеющий лес. В их молчании полно тревожного ожидания и утешения в том, что в этом тягостном ожидании они не одни.