Nexodon

Хрипы доносятся со всех сторон. Кажется, будто они оказались внутри зловещего купола, сотканного из голода и ярости, где каждый шаг вперёд грозит не упереться в стену, а угодить прямо в разинутую пасть. Дыхание не слышно даже собственным ушам. Они замирают перед каждым новым шагом, выжидая по нескольку мучительных секунд, вглядываясь в непроглядную тьму. Сердца колотятся, а по спинам струится ледяной пот. Один звук — и они покойники. Чонгук крепче сжимает ноги Тэхёна, боясь уронить. Он хочет, чтобы тот поскорее пришёл в себя, но только не здесь. Не сейчас, когда они со всех сторон окружены ненасытными тварями. Глаза выхватывают из мрака очертания деревьев, как и их корни, которые так любят служить роковой подножкой. Позади него Кэнди двигается как тень, её дыхание замерло в груди. Свой пистолет она променяла на нож. В такой близости его лезвие надёжнее, чем громкий выстрел. Каждый её нерв натянут струной. Она впитывает темноту, читает её как книгу, улавливая малейшее движение в периферийном зрении. Пальцы так крепко сжимают рукоять ножа, что суставы побелели. Так они доходят до болота. Хрипы становятся приглушёнными, но всё ещё нависают над ними грозовым облаком. Они решают ненадолго остановиться. Чонгук аккуратно укладывает Тэхёна на землю и опускается рядом, пытаясь надышаться. Болотная вонь от разлагающихся водорослей и тины заставляет сморщиться, но лучше она, чем вовсе без кислорода. — Если они разбрелись по лесу, будет тяжело вернуться в деревню, — шёпотом произносит Кэнди, подсаживаясь к нему почти вплотную. — Может, снова создадим шум? Только подальше отсюда. Чонгук прикрывает глаза, обдумывая её слова несколько секунд. Когда снова открывает, взгляд становится твёрдым, но голос звучит ещё тише: — Слишком рискованно. Один может нас заметить, подать сигнал... и перетянуть всю толпу. — Предлагаешь просто оставаться здесь и ждать чуда? Чонгук поджимает губы, ничего не отвечая. Риски слишком высоки, а собственная голова, затуманенная усталостью и страхом, отказывается работать. Сидеть и ждать нельзя, он это прекрасно понимает. Это пассивное ожидание смерти. В любой момент к ним может вынырнуть одна тварь, её хрип привлечёт других. Мысль о том, чтобы снова стать причиной чьей-то гибели, заставляет его содрогнуться. — Нет, — наконец выдыхает он, и в его голосе появляется хриплая решимость. — Мы не можем ждать. Нужно... нужно идти тихо. Продолжать двигаться. Медленно, но постоянно. И вновь Чонгук погружает бесчувственное тело Тэхёна на спину. Каждый мускул кричит от напряжения, но он заставляет себя выпрямиться. Они продолжают идти, превратившись в призраков, скользящих в ночи. Кэнди спереди осторожно раздвигает руками ветки, чтобы те не хлестали по лицу. Каждый шаг — отдельное, выверенное решение: куда поставить ногу, как перенести вес, чтобы не хрустнула ветка. Они движутся медленнее, чем течёт смола по коре старой сосны. А хрипы так и не стихают. Они висят в воздухе, как ненасытный хор, что окружает со всех сторон. Кажется, будто твари знают о них, чувствуют страх. Они выжидают, терпеливые и безжалостные, подходящего момента, чтобы разом сорваться с места и наброситься, разорвать на куски три хрупкие жизни. Почти так и происходит, когда они возвращаются к маленькой поляне. Путь к спасению отрезан пятью тварями, которые синхронно оборачиваются на звук их шагов и издают низкое, голодное рычание, делая первый шаг. Кэнди решает действовать на опережение. Она решительно идёт на ближайшего и, ловко увернувшись от цепких рук, вонзает нож ему прямо в глазницу. Тварь издаёт хлюпающий звук и безвольно падает к её ногам. Но остальные четверо тут же окружают её, смыкая кольцо. И тогда громовой раскат выстрела разрывает ночную тишину. Чонгук, быстро опустив Тэхёна на землю, начинает палить по тварям, уже не думая о скрытности и последствиях. Кэнди, сжав зубы, добивает ножом ещё одного, пока пули находят свои цели. Но хрипы вокруг нарастают, сливаясь в оглушительный гул. Самый верный путь к спасению теперь только один — бегство. Тэхён снова на спине у Чонгука, его тело подпрыгивает на каждом отчаянном шаге. Чонгук держит его мёртвой хваткой и, несмотря на тяжесть, бежит вслед за Кэнди, которая прокладывает путь. Заражённые выныривают из-за кустов, тянут к ним руки и несутся следом, создавая кошмарный живой занавес. В груди горит огнём, дыхание сбивается, ноги подкашиваются. Но они бегут, потому что другого выхода нет. Бегут, даже когда в глазах начинает темнеть. Бегут, спотыкаются о корни, но тут же поднимаются и снова бегут. Внезапно Кэнди резко разворачивается, выхватывает из кобуры пистолет и стреляет по самым быстрым тварям. Две из них валятся на землю, а следующие спотыкаются об их тела, создавая кратковременную задержку. Довольно улыбнувшись, она тут же срывается с места и бежит дальше, догоняя Чонгука. Твари отстают от них на несколько десятков метров, но не думают останавливаться. Пусть они и потеряли рассудок, сознание, но их первобытный голод безошибочно направляет их прямо к деревне, к источнику свежего мяса. Кэнди резко распахивает дверь дома, пропуская внутрь выбившегося из сил Чонгука. — Все сюда! — кричит она, и её голос звенит тревогой в тишине гостиной. Тут же слышится топот ног. Из кухни вылетает встревоженный Джин, а Чимин и Юнги почти слетают по лестнице со второго этажа, лица их искажены вопросом и страхом. — Что такое? — резко спрашивает Джин, наблюдая, как Чонгук укладывает Тэхёна на диван. — Берите оружие, там толпа! — отвечает Кэнди, указывая большим пальцем за дверь. — Они идут сюда! Джин хмурится, взгляд на секунду задерживается на бледном лице Тэхёна, но долг лидера берёт верх. — Юнги, скажи Намджуну, чтобы немедленно осмотрел Тэхёна, — отчеканивает он. — Остальные на улицу! Не пускать их в дом! Они готовы уже через минуту, сжимая в руках оружие, и выходят по одному на улицу. А из леса, словно извергнутое самой преисподней, вываливается голодное стадо. Чонгук, переведя дух, собирается выйти за остальными, но Джин резко обхватывает его за плечо, пригвождая к месту: — Оставайся тут. — Нет, — резко отрезает он. — Это мы привели их сюда. Я не буду сидеть сложа руки, пока другие рискуют. — Ты на ногах еле стоишь, — жёстко констатирует Джин. — Я в порядке, — сквозь зубы бросает Чонгук, сбрасывая его руку со своего плеча, и выскальзывает на улицу, где гремят первые выстрелы. Джин на секунду оборачивается в сторону Намджуна, который уже склонился над Тэхёном. Сдавленно выругавшись, он громко захлопывает дверь и присоединяется к начинающейся бойне. Свист пуль и яростные хрипы сливаются в единую оглушительную мелодию смерти, разрывающую ночную тишину деревни. Каждый занял свою позицию, рассредоточившись так, чтобы не мешать секторам обстрела друг друга. Джин встаёт на самом опасном направлении. Его автомат работает короткими, экономными очередями, и ни одна тварь не может подобраться ближе к дому, чем на пять метров. Каждый его выстрел — точный и выверенный, каждая смена магазина — отработанное до автоматизма движение. Юнги резко оборачивается на болезненное сжатие на раненом плече. Лицо искажается гримасой боли и ярости. Рывком он отталкивает тварь, та отлетает, спотыкаясь, но тут же снова тянется к нему. Не давая ей опомниться, Юнги точным движением вонзает клинок ей в висок. Выдернув окровавленный нож, он делает шаг назад, тяжело дыша, и взгляд снова бешено сканирует окружающее пространство. Чимин, стоя чуть поодаль, работает с холодной эффективностью. Пистолет в его руках не дрожит, несмотря на боль в ладони. Он не тратит патроны понапрасну, целясь исключительно в головы. Тела от его выстрелов грузно оседают на землю. Лицо его сосредоточено и бледно, в глазах — пустота человека, выполняющего неприятную, но необходимую работу. Кэнди действует с отчаянной дерзостью. Она постоянно перемещается по периметру, подстраховывая то Чимина, то Юнги. Её выстрелы громче, резче, она стреляет на ходу, полагаясь на интуицию. Когда тварь подбирается слишком близко, она без колебаний бьёт прикладом по голове, создавая себе пространство для смертельного выстрела. Чонгук, несмотря на дрожь в уставших ногах, сражается с ожесточённой энергией. С каждым своим выстрелом он выплёскивает накопившийся страх и боль. Он не так точен, как другие, но ярость компенсирует недостаток навыка. Он прикрывает спину Кэнди, стреляя в тварей, которые пытаются подобраться к ней с фланга. Но взгляд время от времени возвращается к двери дома, за которой остался Тэхён. И пока снаружи гремит бойня, по дому ходит своя тихая угроза. Минсу аккуратно спускается по лестнице, крепко держась за перила, чтобы не упасть. Он прищуривается, пытаясь сфокусировать размытое зрение на фигурах у дивана. Намджун, склонившись, с профессиональной точностью вводит иглу капельницы в вену на руке Тэхёна. «Вернулся, — с горькой усмешкой проносится в голове у Минсу. — Этот анархист всё-таки вернулся. Ничто его не берёт. А этот… человек ему помогает». — Почему вы помогаете убийце? — ровным, бесстрастным тоном спрашивает он. Намджун оборачивается, его брови ползут вверх. Несмотря на отсутствие очков у Минсу, он прекрасно помнит этого нервного, испуганного парня. Помнит и того, кого тот только что назвал убийцей. — Он ведь ваш товарищ, — спокойно отвечает он, возвращаясь к капельнице, чтобы надёжно закрепить её пластырем. — Он не наш товарищ. Он психопат, который режет людей. Его сестра напала на нас из-за него. Намджун замирает, взгляд застревает на лице Тэхёна. Значит, вот кого Хиора искала всё это время. И если её брат здесь живой, значит, она сама мертва. Но это его волнует меньше. Несмотря на пройденное время и слова этого парня, Намджун всё так же не видит в Тэхёне «психопата». В бункере тот был резок, циничен, но предупреждал их об опасности, и он уважает его. Пусть и не знает его как личность. — Зачем ты мне это говоришь? — он выпрямляется и оборачивается к Минсу. — Может, он и брат Хиоры. Но это не значит, что они одинаковые. — Они одинаковые, — настаивает Минсу, и в его голосе прорывается что-то острое, почти истеричное. — Вы не видели того, что видел я. Он... он ещё хуже, чем она. А Джин... Джин его просто боится, поэтому и не прогоняет. Он трус. Намджун хмурится. Что этот парень несёт? К чему клонит всей этой тирадой, пока за стенами идёт бой? Он неосознанно отходит чуть в сторону, закрывая своим телом лежащего Тэхёна, как бы защищая его от этих слов. — Я врач, — твёрдо говорит он. — Я не отнимаю жизни, а помогаю их спасти. И если этот человек в чём-то провинился и больше не является членом вашей группы, то его судьбу решит Джин. Не я, и уж тем более не ты, пока он лежит без сознания на этом диване. — Вы не понимаете, — Минсу делает шаг вперёд, голос срывается на шёпот, полный отчаянной убеждённости. — Если убить его сейчас, пока он слабый, мы обезопасим группу. Навсегда. Если он проснётся... он убьёт нас всех. Вы не видели его глаз. В них нет ничего человеческого. Намджун застывает на месте, ощущая холодную волну, пробежавшую по спине. Это уже не просто жалобы или предубеждение. Это прямой призыв к убийству. Пальцы сжимаются, и он отчётливо осознаёт хрупкость ситуации. Перед ним отчаявшийся человек, требующий смерти его пациента. А за спиной — тот, кто не может постоять за себя. — Отойди, — говорит Намджун низким, предупредительным тоном. — Ты переходишь черту. Я не позволю тебе это сделать. Минсу не отступает, но и не делает нового шага вперёд. Лицо, искажённое синяками и без очков, выглядит потерянным и в то же время фанатично решительным. Все думают, что он сошёл с ума от страха. Это не так. Он единственный, кто видит угрозу такой, какая она есть. Если не убить анархиста сейчас, они все умрут. Он проснётся, улыбнётся своей хищной улыбкой, и начнётся бойня. А Джин будет слишком слаб, чтобы остановить его. Все они слишком слабы. — Вы все слепы, — выдыхает Минсу. — Я пытался... я пытался быть частью вашей группы. Следовать вашим правилам. Но они ведут в могилу. Взгляд скользит мимо Намджуна, пытаясь разглядеть лицо Тэхёна. В глазах плещется леденящая смесь страха, ненависти и ужасающей, искажённой убеждённости в собственной правоте. Он похож на загнанного зверя, который готовится к последнему отчаянному прыжку. Выстрелы снаружи затихают, оставляя после себя звенящую тишину. Она резко вырывает Минсу из фанатичного транса. Он бросает короткий, испуганный взгляд на дверь, а затем резко разворачивается и стремительно устремляется наверх. Намджун провожает его хмурым, обеспокоенным взглядом, пока тот не скрывается из виду. В груди тяжело. Он думал, что в этой группе мир, взаимовыручка, хрупкая гармония среди хаоса. Но то, что он только что увидел и услышал... Здесь почти так же, как среди «Мясников». Тебе улыбаются в лицо, делятся едой, а в тени кто-то уже точит нож и строит планы на твою жизнь. Дверь открывается с тихим скрипом, и в гостиную по одному заходят уставшие победители, пахнущие порохом, потом и смертью. Чонгук, едва переступив порог, подходит к дивану и опускается на колени. Он тихо выдыхает, ощущая, насколько тяжёлое его тело. Но в душе не лучше. Там царит кромешная тьма, усеянная острыми иглами. Каждое воспоминание о сегодняшнем дне, каждое движение — и одна из этих игл пронзает душу, заставляя её кровоточить. Он берёт тёплую руку Тэхёна и мягко прижимает к своим губам, закрывая глаза. — Он скоро должен прийти в себя, — тихо говорит Намджун, прерывая его тяжёлые раздумья. — Если позволишь, я продолжу обрабатывать раны. Чонгук медленно отпускает руку Тэхёна и поднимается на ноги, чувствуя, как дрожат колени. — Спасибо вам за всё, — искренне, но слабо улыбается он. Намджун в ответ кивает с понимающей улыбкой и возвращается к рассечённой брови Тэхёна. Остальные тем временем рассаживаются на пол, прислоняясь к стенам, пытаются отдышаться, осознать свою победу. Сегодня никто не умер, это уже грандиозное достижение. — Их нельзя оставлять на участке, — хрипло, вытирая лицо рукавом, произносит Чимин. — Завтра соберём их и сожжём, — кивает Джин, голос звучит устало, но твёрдо. — Простите нас, — тихо говорит Кэнди, опуская голову. — Но там, в лесу… Всё было слишком сложно. Мы бы не смогли отбиться от них и не создать шум. — Главное, что вы вернулись живыми и нашли Тэхёна, — глухо отвечает Юнги, не поднимая глаз от пола. — Не за что тут извиняться. Джин согласно кивает. В голове всплывают ядовитые обвинения Минсу в адрес Юнги. Он с ещё большей ясностью понимает, насколько тот не прав. Даже после внеплановой бойни Юнги не ищет виноватых, не сыпет упрёками, не лезет в драку. Напротив, успокаивает Кэнди. Он объективен и спокоен. И, чёрт возьми, как же хорошо, что такой человек есть в их группе. Спустя время все постепенно расходятся, поглощённые собственными нуждами: кто-то в душ, кто-то просто рухнул на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, чтобы дать телу передышку. Тэхёна бережно перенесли в комнату, и Чонгук теперь не отходит от него ни на шаг, сидя на краю кровати и не сводя глаз с его лица в надежде увидеть признаки возвращения сознания. Джин тем временем стоит за кухонным столом, перед ним разложены оставшиеся магазины. Он пересчитывает патроны, и картина вырисовывается безрадостная. Запасы тают на глазах. Нужно снова делать вылазку, искать оружие и боеприпасы. К нему бесшумно подходит Намджун и опирается поясницей о край стола, скрестив руки на груди. Взгляд скользит по скромным стопкам патронов, а затем поднимается на сосредоточенное лицо Джина. Красивое, пусть и уставшее до глубины души, с резкими чертами и тенью ответственности в глазах. — Как твои рёбра? — тихо спрашивает он. Джин проводит ладонью по груди, которую под футболкой туго стягивают эластичные бинты. Боль, тупая и навязчивая, отзывается при каждом движении, но он уже привык к ней. Однако новое обезболивающее, которое дал ему Намджун, смягчает самые острые её грани. — Срастаются, надеюсь, — коротко отвечает он. — Тебе бы отдохнуть, — говорит Намджун, и в его голосе слышится не просто врачебная рекомендация, а искренняя забота. — Знаю, — безрадостно усмехается Джин. — Но мой отдых — это бомба замедленного действия. Никогда не знаешь, когда рванёт от новой опасности. Намджун понимающе улыбается и опускает голову. Так приятно разговаривать, когда его не пытаются упрекнуть в предательстве и за «Мясников». Но сейчас ему предстоит рассказать то, что может взорвать эту идиллию. По-другому нельзя. — Тот парень в очках... но уже без очков... не знаю его имени, — начинает он осторожно, подбирая слова. Джин мгновенно напрягается, словно пружина. Он отрывает взгляд от патронов и впивается в Намджуна пристальным, тяжёлым взглядом, в котором читается готовность к худшему. — Пока вы там бились, — продолжает тот, встречая его взгляд с тревогой, — он нёс ерунду. Мол, Тэхён псих и если придёт в себя, то убьёт всех. Короче... мне показалось, что он хотел его убить. — Ты кому-нибудь ещё говорил об этом? — резко выпаливает Джин, понижая голос до опасного шёпота. — Нет, конечно, — тут же отвечает Намджун, чувствуя, как напрягается атмосфера. — Я пришёл сразу к тебе. — Хорошо, — он коротко кивает, взгляд становится непроницаемым. — Никому об этом не рассказывай. Особенно Чонгуку. Понял меня? Намджун кивает, понимая всю серьёзность ситуации. Но чувство профессиональной и человеческой ответственности заставляет его уточнить: — Я не вмешиваюсь в дела вашей группы, Джин. Но... за этим парнем лучше присматривать. То, что я увидел в его глазах... это была не просто истерика. Это было нечто другое. Холодное. Джин ничего не отвечает. Он отворачивается, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Внутри всё сотрясается от гнева. Чёртов Минсу! Как он вообще мог додуматься до такого? Допустить саму мысль об убийстве Тэхёна. Пока все сражались… а если бы Намджуна не было рядом… В него стреляет внезапное осознание — Минсу сходит с ума от собственной обиды и ненависти, которые разъедают его изнутри, как кислота. А такие люди, пусть внешне слабые и беззащитные, становятся самыми опасными. Их не остановит ни логика, ни долг, ни благодарность. Их боль слепа и беспощадна. В этот момент, глядя на разложенные патроны и чувствуя тяжесть ответственности за каждого под этой крышей, Джин принимает единственно возможное решение. Минсу не может оставаться с ними. Ни дня, ни часа больше. Его присутствие — это та самая бомба, о которой он говорил. И она уже тикает. — Я могу попросить тебя об услуге? — Джин переводит на Намджуна серьёзный взгляд, в котором читается непоколебимая решимость. — Конечно, — немедленно отвечает тот, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Присмотри за всеми, пока я не вернусь. Намджун непонимающе хмурится, стараясь прочитать в его глазах то, что не сказано словами. — Что ты задумал, Джин? — Парня зовут Минсу, — твёрдо говорит он, — и я не могу его оставить здесь. Я увезу его подальше. Сейчас. — А если он что-нибудь выкинет? — испуганно спрашивает Намджун, представляя себе возможные сценарии. Джин на секунду замирает, и его взгляд становится абсолютно пустым, холодным, как сталь клинка. — Тогда я его убью. Слова повисают в воздухе тяжёлым, безвозвратным приговором. В них нет злости, нет желания мести. Только суровая необходимость. Джин давно уже не солдат, следующий уставу, и даже не куратор. Он — лидер, который ценой своей души готов заплатить за безопасность тех, кто ему стал дорог. Намджун провожает его встревоженным взглядом. Несмотря на собственные моральные принципы, он не осуждает за столь жестокое решение. Когда один человек готов убить другого только потому, что уверен в его опасности, это по-настоящему страшно. Он давно понял, что в новом мире больше всего стоит бояться не тварей с их безмозглым голодом. Люди — вот главная угроза. Потому что тот, кто был тебе сегодня другом, завтра может стать самым страшным врагом. И Намджун надеется, что Джину не придётся заплатить за эту необходимость последней частью себя, что ещё оставалась человеком. В комнате настолько тихо и темно, что на первый взгляд кажется, будто здесь никого нет. Но стоит пролить свет, как два перепуганных, широко распахнутых глаза впиваются в дверной проём. Джин переступает порог и видит Минсу, сидящего на кровати с поджатыми к груди коленями. Волк в потрёпанной шкуре овечки. Он больше не хочет проводить с ним никаких бесед, выяснять мотивы или выслушивать оправдания. В этом нет нужды. — Пойдём со мной, — ровно произносит Джин. — Куда? — чуть слышно выдыхает Минсу. — Я хочу с тобой поговорить. Но не здесь. Тот прищуривается, пытаясь рассмотреть подвох, но в итоге молча кивает и покорно идёт следом. В коридоре пусто и тихо, будто дом вымер. Он не отрывает взгляда от напряжённой спины Джина. Они выходят на улицу, где в предрассветной мгле повсюду лежат неподвижные тела тварей. Минсу видит лишь размытые очертания, но даже они заставляют дрожь пробежать по коже. Когда Джин открывает дверь пикапа, он замирает на месте, охваченный плохим предчувствием. — Вы же сказали, что хотите поговорить, — слышна дрожь в его голосе. — Садись в машину, Минсу, — Джин не оборачивается, рука всё ещё лежит на ручке двери. — Не усложняй. Минсу поджимает губы, но повинуется этому тону, не оставляющему выбора. Внутри всё переворачивается, сжимается в тугой, болезненный комок. И когда с ожившим гулом заводится двигатель, его худшие подозрения подтверждаются. — Вы меня всё-таки убьёте? — прямо спрашивает он, глядя в профиль Джина. Тот ничего не отвечает, разворачивает пикап и уезжает прочь от деревни. Джина утешает лишь одно — он не чувствует ни капли жалости к своему бывшему студенту. Да, он хотел решить всё иначе — собранием, где каждый выскажется, и они, возможно, дадут Минсу шанс на искупление. Но после сегодняшнего так рисковать нельзя. Одна искра, и весь хрупкий мир в группе вспыхнет. — Почему вы мне не отвечаете? — настаивает Минсу. — Ты хотел убить Тэхёна, пока мы сражались с тварями? — вопрос, который он надеялся не задавать, всё же срывается с губ. — Да, — без тени раскаяния отвечает тот. — Вы должны понимать, что без него группе будет лучше. Хосок пострадал из-за него. Чимин пострадал из-за него. Мы все пострадали из-за него! Джин снова ничего не отвечает, лишь слабо покачивает головой. Теперь он видит всё совершенно ясно. Минсу полностью, до фанатизма, возложил всю вину на Тэхёна. Оставь его в группе, завтра найдёт нового «виноватого» — Чонгука, Чимина, его самого... Это продолжится до бесконечности, пока все вокруг не станут врагами. Все, кроме самого Минсу. Он навсегда останется в своей роли жертвы, невинной овечки среди стаи волков. И эту иллюзию Джин обязан развеять. С первыми лучами рассвета, окрашивающими город в бледно-золотистые тона, пикап плавно останавливается на пустынной окраине. Джин глушит двигатель, и в наступившей тишине поворачивается к затаившему дыхание Минсу. — С этого дня ты сам по себе, — ровно, без колебаний произносит он. — Может, тебе повезёт найти новую группу. А может, ты справишься в одиночку. Это уже не моя забота. — Вы не можете меня так просто оставить здесь! — голос Минсу срывается, в нём слышны паника и неверие. — Я же ваш студент! Единственный, кто пытался вас найти, когда вы пропали! Джин смотрит на него, и в его глазах видна лишь пустота беспристрастного решения. — У меня больше нет студентов, — отчеканивает он. — И меня не волнует, кто пытался меня найти, а кто нет. Всё изменилось, Минсу. Ты сам это понимаешь. Выходи из машины. Минсу дрожащими, почти не слушающимися пальцами нажимает на ручку и выталкивает дверь. Он медленно выходит на прохладный воздух и делает пару неуверенных шагов в сторону безмолвных зданий, затем оборачивается. Пикап уже плавно разворачивается, поднимая лёгкое облачко пыли. Без лишних слов, без последнего взгляда. Просто уезжает, оставляя его на краю мира. И он остаётся. Совершенно один. Без очков, в которых мир обретал чёткость. Без еды. Без оружия. Без тех, кого он, пусть и в своём искажённом восприятии, считал своей группой. Они предали. Оставили умирать. Горечь и ярость поднимаются в нём едким, удушающим потоком. Минсу делает шаг вперёд, сжимая кулаки, и его голос, хриплый и полный ненависти, вырывается в тишину: — Вы пожалеете об этом! — он почти кричит, глядя на удаляющийся пикап. — Все! Это клятва мстительного призрака, которого они сами создали и выпустили в этот безжалостный мир. А тем временем в комнате, залитой мягким утренним светом, к Тэхёну возвращается сознание. Первой на него обрушивается тупая, пульсирующая боль в затылке. Он морщится, не открывая глаз, и тянется рукой к источнику дискомфорта. Но тут же отчётливо ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Тэхён медленно приоткрывает веки, и мир проплывает перед ним, пока не фокусируется на лице. В свете, падающем из окна, он видит Чонгука. Его алые губы искусаны от волнения, а влажные волосы растрёпаны. Этот вид — одновременно такой измученный и самый желанный на свете — вызывает на губах слабую, но самую искреннюю улыбку. — Как ты? — тихо выдыхает Чонгук, голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Ничего не болит? Не тошнит? Может, Намджуна позвать? Да, я сейчас же позову его. Пусть тебя ещё раз осмотрит. Он порывисто вскакивает, но Тэхён успевает ухватиться за его руку. Затем с усилием приподнимается на локте и мягко тянет Чонгука к себе. Тот поддаётся и снова опускается на край кровати. Его взгляд, полный неподдельной тревоги, впивается в уставшие, но тёплые глаза Тэхёна. — Прости, что оставил тебя, — хрипло, пробиваясь сквозь сухость в горле, произносит Тэхён. Чонгук замирает. Губы слегка приоткрываются, но слова застревают глубоко внутри, не в силах вырваться. Неужели... неужели Тэхёна волнует только это? Не собственная боль, не раны, не столкновение с сестрой, а то, что он ненадолго оставил его? От этой простой, безрассудной заботы что-то сжимается в груди, становится тепло и невыносимо больно одновременно. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, но через мгновение его лицо озаряется мягкой, сияющей улыбкой. — Всё хорошо, Тэ, — шёпотом произносит он, смахивая со щеки первую слезу. — Теперь ты в безопасности, рядом со мной. Это главное. Тэхён смотрит в его тёмные глаза, как они светятся безграничным облегчением. И собственная душа тает под этим светом. — Ты спас меня, лапуля. — И сделаю это снова, если придётся, — уверенно заявляет Чонгук. Тэхён медленно садится на кровати, и, не говоря ни слова, притягивает Чонгука к себе. Обнимает крепко, как грезил, сидя на иве, когда отчаяние и усталость пытались сломить его. И мягко прикасается губами к его виску, зажмуривается и глубоко вдыхает успокаивающий запах цветочного мыла с его волос. Он никогда не сомневался в своём лапуле, и сердце своё для него открыл. Не побоялся нового удара в спину, безоговорочно доверившись этому чистому, сияющему взгляду, в котором не было ни капли лжи. И сейчас, чувствуя, как Чонгук отвечает на его объятие с той же силой, Тэхён знает — это единственный по-настоящему верный выбор в его жизни.