Nexodon

Джин неотрывно смотрит на дождь за окном, словно под гипнозом. Ничего не слышит, кроме монотонного стука капель по стеклу. Четвёрки нет уже около шести часов. На улице кромешная темень, размытая в грязную, непролазную слякоть. В голове крутится один и тот же вопрос: где они? Он утешает себя слабыми надеждами: они просто решили переждать ливень в городе. Спрятались в каком-нибудь магазине и совсем скоро вернутся. Или уже в пути. Но тревога пережёвывает эти утешения и плюёт в него предчувствием беды. Ноги в очередной раз сами несут из угла в угол по скрипучему полу, будто шаги способны ускорить время или унять разбушевавшуюся стихию. Джин уже готов даже с бубном танцевать, только чтобы погода стала хоть немного сносной. Горько усмехается про себя. Этот новый мир со своими выходками медленно, но верно доводит до сумасшествия. — Ты похож на загнанного зверя, — раздаётся спокойный голос Намджуна, спускающегося по лестнице. Джин резко останавливается, вскидывает на него беспокойства взгляд. — Они ещё не вернулись, — голос хриплый от напряжения. — Боюсь, что с ними могло что-то случиться. Авария, твари, другие выжившие… Да что угодно. Намджун кладёт тёплую руку на его плечо, ободряюще встряхивает. — Не накручивай себя, — его спокойный голос обволакивает собой пространство, и тревога ненадолго отступает. — Они у тебя толковые ребята. Сообразительные. Даже с такой непогодой справятся. Джин усмехается, но звук выходит безрадостным, вымученным. Он знает, что ребята — молодцы. Видел их в деле, знает, как они умеют реагировать на критические ситуации. И за окном всего лишь ливень, пусть и сильный. Но сейчас даже он кажется смертельной угрозой. — Как там Хосок? — Джин решает сменить тему на менее гнетущую, лишь бы отвлечься от навязчивого стука в стекло. — С ним всё хорошо, — успокаивает Намджун. — Швы чистые, заживают. Давление низкое, но это из-за истощения. Ему нужно что-то поесть. — У нас совершенно ничего нет, — с горечью признаётся он. — Даже горстки риса. Если бы я знал, что он сегодня придёт в себя, оставил бы ему свою утреннюю порцию. — А в других домах вы смотрели? — Ещё в первые дни всё обшарили. Намджун убирает руку с его плеча. Ему тяжело смотреть, как Джина разъедает беспокойство. Хочется его как-то отвлечь, поддержать. Но он понимает, что того может успокоить только возвращение маленькой группы. — Не отчаивайся, — чуть громче и твёрже говорит он, решаясь всё же попробовать влить в него хоть каплю надежды. — Возьми себя в руки и верь в своих ребят. Они сильные. Они обязательно вернутся домой и привезут еду. Всё образуется. Джин поднимает на него взгляд. Он всегда завидовал этой внутренней стойкости Намджуна, его умению оставаться опорой и успокаивать других даже в самые тяжёлые моменты. Вроде бы говорит самые обычные слова, но именно из его уст они обретают вес и значение. В памяти сразу всплывает военная база, тишина после отбоя, их совместные вечера, когда они тайком делили на двоих бутылку вкусного, почти забытого теперь ликёра или коньяка. Намджун обычно пил немного, всегда зная меру, «соблюдая приличие», как он сам с улыбкой говорил. Но разговаривать с ним было невероятно легко и приятно, как и… многое другое. Эти воспоминания накатывают на Джина с такой болезненной остротой, что перехватывает дыхание. Ему кажется, что он упустил те мгновения, что их прожил кто-то другой, более смелый и решительный. И он, отчаянно желая хоть на секунду вернуть ту потерянную, тёплую атмосферу, делает резкий шаг вперёд и крепко обнимает Намджуна. Тот замирает в полной тишине. Но его руки мягко, с осторожностью, чтобы не потревожить сломанные рёбра, отвечают на объятие, а в груди Намджун чувствует лёгкий трепет. Джин закрывает глаза. На самом дне сознания кричат голоса разума, обиды и прошлого. Но он выбрасывает их прочь. — Спасибо, — хрипло произносит он. — Спасибо, что ты… рядом. — Я здесь… — тихо отвечает Намджун, но запинается, вспомнив о своих обязательствах, и поправляет себя: — Пока я здесь, ты можешь рассчитывать на меня. — Оставайся. Намджун отстраняется, отходит на шаг, и между ними снова вырастает невидимая, но прочная стена. Имя ей — Джихёк, который ясно дал понять, что он должен вернуться. И Джин тоже помнит об этом, но от своих слов не отказывается. — Я серьёзно, Наму, — говорит он мягче, используя старое сокращение его имени. — У нас не так… роскошно, как у Мясников. Ты сам всё видишь. Но для тебя здесь есть место. Не как для врача или ценного ресурса, а как для свободного человека. — Ты же считаешь меня предателем, — отстранённо, глядя в сторону, лишь бы не в глаза, говорит Намджун. — Я ошибался, — без колебаний признаёт Джин. — Много в чём ошибался. Прости меня. Но я никогда не считал тебя собственностью, которой можно вертеть, как вздумается. Я уважаю и ценю тебя. Как личность. Как… близкого для меня человека. Но если ты хочешь вернуться к Джихёку… это твой выбор. Я не буду настаивать. И не буду удерживать силой. — Джин, я… Он мягко прерывает его, подняв ладонь. — Не торопись с ответом. Я приму любое твоё решение. Поэтому обдумай всё как следует. Взвесь и определись, чего ты хочешь на самом деле. Не из чувства долга или страха, а для себя. После этого разговора Джин направляется к лестнице. Каждый шаг отдаётся в душе тяжёлым эхом, но спина остаётся прямой. Несмотря на горечь возможной потери, в его голове чётко и ясно стучит другая обязанность: он помнит своё обещание Чонгуку. Разбудить Тэхёна, дать ему лекарство. Позаботиться о том, кто остался с ним, даже когда другие могут уйти. Щёлкает выключатель, тёмная комната заливается тускловатым светом. Джин подходит к кровати, смотрит на большой бесформенный бугор из одеяла. Со стороны можно подумать, что постель просто сбита в кучу, если бы не торчащая из-под края прядь тёмных волос. С обречённым вздохом он откидывает край одеяла, обнажая спящее лицо, и принимается за дело. Несколько раз трясёт Тэхёна за плечо — сначала осторожно, потом с нарастающим усилием. Реакции ноль. Ну точно сурок в самой глубокой спячке. — Тэхён! — пробует он громко позвать. — Подъём, твари напали! Ни в какую. Джин вздыхает, потирая переносицу. Обещание Чонгуку — это серьёзно, но будить этого человека — задача уровня спецназа. Он оглядывается в поисках какого-нибудь вдохновения, отмечая на тумбе бутылку воды рядом с таблетками. Хватает её, открывает крышку и щедро обливает лицо Тэхёна. Тот морщится, но по итогу просто переваливается на соседнюю подушку, утыкаясь в неё мокрым лицом. — Ты издеваешься надо мной, да? — бурчит Джин, чувствуя себя униженным. Становится любопытно, какими методами его будит Чонгук… Хотя нет, ему не интересно. Есть вещи, которые лучше не знать. Джин решает, что дипломатия и гуманные методы исчерпаны. Он сцепляет руки в замок, выгибает пальцы вперёд, отчего суставы издают сухой хруст. Затем хватает Тэхён за лодыжку и резко стаскивает с кровати. Тело с глухим стуком встречается с деревянным покрытием. Тэхён разлепляет глаза, чувствуя под щекой твёрдую, холодную поверхность пола. Он медленно оборачивается, поднимает сонный взгляд на возвышающегося над ним Джина, чей силуэт загораживает свет люстры. — Кошмар, — хрипло произносит он. — Приму за комплимент, — усмехается Джин. — А теперь ты прими таблетку, а потом спи, сколько хочешь. Тэхён поднимается с пола, с ленивой грацией потягивается и протирает глаза ладонью. Температура всегда действует на него как мощнейшее снотворное. Он вытряхивает из баночки таблетку, забрасывает в рот и последней каплей воды из бутылки прогоняет её внутрь. И уже разворачивается, чтобы рухнуть обратно в постель, как вдруг в мозгу что-то щёлкает. Он медленно оборачивается к Джину, смеряет его оценивающим взглядом, в котором не остаётся и следа от сна. — Я не понял, — голос становится тише, но от этого только твёрже, — что ты тут делаешь? Джин натягивает улыбку, хотя внутри тревога бьёт молотом по сердцу, заставляя биться быстрее. Лучше бы Тэхён просто лёг спать, потому что новость о затянувшейся вылазке его вряд ли обрадует. От этой жутковатой, натянутой улыбки Тэхён вздёргивает бровь. Он отходит на полшага в сторону, интуитивно занимая более выгодную позицию. Ему становится не по себе. Было бы менее странно, если бы этот всегда серьёзный солдатик начал на него орать. Но эта фальшивая улыбка... она кричит о проблеме. — Чонгук попросил тебя разбудить, если задержится на вылазке, — ровно отвечает Джин. — На какой вылазке? — У нас закончилась еда, и он вместе с ребятами поехал пополнять запасы. — Как давно? — Тэхён переводит взгляд на тёмное окно, прислушиваясь к шуму дождя. — В обед. — Тогда почему ты такой нервный? Джин ощущает себя как на допросе под пристальным взглядом Тэхёна. Но утаивать что-то не имеет смысла. Он имеет право знать всё. — На улице ливень и темнота, — говорит Джин, стараясь сохранять спокойный тон. — Я волнуюсь за них, это естественно. Думаю, они просто решили переждать непогоду в городе. Тэхён растирает лицо ладонями, замечает бинт на своём запястье вместо привычной банданы. Маленькая деталь, но без неё он будто голый. Но сейчас — чёрт с ней. Внутри неспокойно. Глубоко под рёбрами расползается тревога. Но и раздражение слегка пощипывает от того, что Чонгук не предупредил о вылазке. Поехал в такую хреновую погоду неизвестно куда. Хоть бы дурацкую записку на подушке оставил. «Ушёл за едой. Не волнуйся». Хотя нет, всё равно бы волновался. — Есть машина? — Нет, — тут же отвечает Джин. — Мы вывезли внедорожники Мясников из деревни и слили бензин. — Чёрт, — сквозь стиснутые зубы бросает Тэхён и с размаху бьёт ногой по изножью деревянной кровати. — Какого хрена вы меня не разбудили?! — Не разгоняйся, — тот пытается остудить, подняв ладони. — Надо просто подождать. Они взрослые люди. — Подождать чего? — Тэхён резко поворачивается, глаза горят яростным огнём. — Пока их сожрут? Пока они замёрзнут в какой-нибудь дыре? Или пока мы тут будем «ждать», а Чонгук... Он сжимает кулаки так, что бинт на запястье натягивается. Не может договорить, потому что от одной только мысли начинает трясти. Снова с размаху бьёт ногой по кровати, словно пытаясь вышибить образ мёртвого тела из собственного черепа. Древесина с громким хрустом трескается и замирает в согнутом положении. Джин опускает голову и зажмуривает веки, но это не спасает от нарастающей боли в висках. Страх Тэхёна, перекрытый агрессией, он видит. Чувствует его кожей, перенимает и делает своим, добавляя к собственной тревоге. Сейчас они заложники положения. В комнате повисает тяжёлое молчание, разрываемое лишь рокотом грома за окном. Но в кафе не менее гнетущая тишина. Входные двери завалены баррикадой из нескольких столов, а сами они устроились в глубине зала, укрывшись за другой импровизированной заслонкой. Кэнди раздала им тёплые худи. Теперь лёгкий холод, пробивавшийся с улицы, не страшен. Гораздо страшнее облако вины, нависшее над их головами. Оно висит неподвижно, впитывает в себя все звуки: мерное дыхание, шорох тканей и гул дождя за окном. Каждый молча упрекает себя. Чонгук — за свой промах и неопытность. Юнги — за то, что не вернулся к пикапу раньше. Кэнди — за свою идею с бутиком, из-за которой они и задержались. Чимин — за недосмотр. Они не смотрят друг на друга, уставившись в одну точку на запылённом полу. Ловушкой теперь кажется не кафе, а клетка собственных мыслей, и ключ от неё у незнакомца за рулём их пикапа. Чонгук тяжело вздыхает, вскидывает взгляд на залитое окно. Последние остатки надежды, что ливень быстро закончится, и они смогут двинуться в путь, уже давно погасли, словно промокшая спичка. Скорее всего, придётся сидеть здесь до самого утра. А дома... дома уже наверняка Джин сходит с ума от беспокойства. А Тэхён? Выпил ли он таблетку? Чонгук представляет его спящим, не подозревающим ни о чём. Хорошо, если так и есть. Он уже хочет отвести глаза, как вдруг улавливает в темноте что-то движущееся. Большое. Сердце в груди сжимается, а затем начинает отбивать тревожный ритм. — Эй, — тихо зовёт Чонгук, привлекая внимание остальных и жестом подзывая их ближе. — Что там? — так же тихо отзывается Юнги, уже подползая к нему. Он выглядывает из-за стола и замирает, увидев неясный, крупный силуэт за стеклом. Теперь тот не двигается, словно затаился. Кэнди и Чимин бесшумно присоединяются к ним, чуть пригнувшись. Все взгляды прикованы к тёмному пятну за стеклом. Ветер на мгновение стихает, и в образовавшейся тишине они слышат слабый, но отчётливый рык. Чонгук всматривается, выделяя из темноты знакомые очертания: пара настороженных ушей, удлинённая морда... — Расслабьтесь, — выдыхает он. — Это похоже на собаку. Может, дворняга какая-то выжила. Парни синхронно выдыхают, возвращаясь на свои места. Напряжение в плечах отступает. Всего лишь бродячее животное. Но Кэнди не двигается. Она продолжает сидеть на корточках, впившись взглядом в животное, которое смотрит прямо на неё. В полумраке, пронизанном отблесками молний, глаза животного горят двумя зелёными точками, а в оскале обнажаются окровавленные, острые клыки. Ей чудится, будто собака рычит, но новый раскат грома поглощает любой звук, делая угрозу почти воображаемой. И тут, словно удовлетворившись своим безмолвным предупреждением, собака бесшумно скрывается в промокшей темноте. Кэнди позволяет себе выдохнуть, но холодный осадок остаётся. Что-то в этом взгляде было не так. Слишком умным. Слишком... целенаправленным. Тишину разрывает звон бьющегося стекла. Осколки веером разлетаются по всему помещению, заставляя их резко вздрогнуть и прикрыть головы согнутыми руками. Юнги первым отбрасывает руку и поднимает взгляд, замирая на месте. В метре от баррикады стоит собака. Высокая, на мускулистых лапах, с мощной грудной клеткой и длинными стоячими ушами — всем своим видом она напоминает грозного добермана. Если бы не одно но… Крупное тело обнажено влажной плотью, сквозь которую проступают бугристые красные мышцы и тонкая сеть тёмных, пульсирующих сосудов. Из оскаленной пасти вырывается низкое, хриплое рычание. — Что за… — чуть слышно выдыхает Чимин. — Не двигайтесь, — сквозь зубы приказывает Юнги. Доберман дёргает ушами, чуть опускает корпус, словно готовясь к прыжку. Их колотящиеся сердца для сверхчувствительного слуха звучат слишком громко, заманчиво. Зелёные глаза сверкают при вспышке молнии. Он голоден. С режущим слух рычанием доберман срывается с места. Они бросаются в разные стороны. Юнги молниеносно выхватывает нож, Кэнди вскидывает пистолет. Чимин и Чонгук хватают первые попавшиеся под руку стулья. Скрежет плотных когтей по кафельной плитке — прыжок. Чимин видит летящую прямо на себя огромную, мускулистую тушку. На чистом адреналине он с размаху бьёт её стулом. Доберман с глухим стуком отлетает в сторону, встряхивает головой и издаёт яростный рык. С его оскаленной пасти стекают струйки обильной, тягучей слюны. Кэнди стреляет. Пуля попадает в мощное тело, из раны хлещет тёмная кровь. Но это лишь сильнее злит зверя. Он разворачивается в её сторону. Ещё выстрел, ещё — но доберман прыгает зигзагами, и летит на неё. Она пытается уйти в сторону, но спотыкается о ножку стола и тяжело падает на пол. Острейшие зубы смыкаются на её длинном хвосте. — Кэнди! — кричит Юнги. Доберман мотает головой. Кэнди кричит, пытается вырваться. Зверь рывком отпрыгивает назад, утягивая её за собой, как трофей. Чонгук, бросив стул, хватает её за ноги. Юнги пытается обойти со спины, но доберман тут же поворачивает голову и издаёт угрожающее рычание, не отпуская добычу. Он пятится, таща Кэнди к двери на кухню, словно желая уединиться, чтобы спокойно разорвать её. — Чонгук, не отпускай меня! — умоляет она, слёзы стекают по вискам. Но доберман делает резкий, мощный рывок. Руки Чонгука скользят по ткани штанин, и в его руках остаются только её кроссовки. Дверь на кухню с грохотом распахивается от удара мощного тела. Чимин и Юнги тут же захлопывают её, зажимая поводок из волос в дверном проёме. Доберман остаётся на кухне, а Кэнди — в зале, но тот не отпускает свою хватку. Он продолжает тянуть, и её голова с глухим стуком бьётся о металлическую дверь. — Чонгук, возьми мой нож! — кричит Юнги. Чонгук, сердце которого готово выпрыгнуть из груди, отбрасывает кроссовки и мечет взгляд по полу. Крик Кэнди пронзает его насквозь. Он замечает блеск стали и подбегает. — Отрежь волосы! — командует Юнги, всей тяжестью своего тела наваливаясь на дверь. Чонгук бросает взгляд на Кэнди, её лицо искажено от боли и страха, голова продолжает мотаться и биться о дверь. Он быстро опускается на колени, обхватывает её хвост и одним резким движением перерезает его. С кухни доносится грохот. Кэнди мгновенно отползает. Короткие, неровно обрезанные волосы обрамляют её бледное, залитое слезами лицо. Она тяжело дышит, не в силах вымолвить ни слова. В дверь с новой силой начинают ломиться. Слышен яростный рык и скрежет когтей, сдирающих краску. Чонгук прислоняется плечом к двери, помогая удержать безумный натиск. — Что будем делать? — кричит Чимин. — Он умнее обычных тварей! — Может, убежим? — предлагает Чонгук. — Догонит, — сквозь зубы бросает Юнги. — Ты видел, как он уворачивался от пуль? Инстинкт самосохранения развит лучше, чем у людей. — Я его убью, — вдруг раздаётся тихий, но стальной голос. Они оборачиваются. Кэнди уже на ногах. В заплаканных глазах горит холодный огонь, от которого дрожь по телу проходит. Парни замирают, и на мгновение их коллективное давление на дверь ослабевает. Очередной удар образует опасную щель, но они тут же с рёвом наваливаются снова. Кэнди быстро находит свой пистолет на полу. Она отходит на три чётких шага назад, смахивает с лица пряди, прилипшие к влажным щекам. Твёрдая рука наводит прицел прямо на Чонгука. Точнее на дверь за его спиной, за которой скрывается четырёхлапая тварь. — Ты уверена, что попадёшь? — уточняет Юнги. — Она попадёт, — твёрдо, глядя прямо в глаза Кэнди, отвечает Чонгук. Он отскакивает в сторону, освобождая линию огня. Юнги и Чимин на секунду переглядываются. Решение принято. Юнги резко отступает, прижимаясь к стене. Чимин отпрыгивает в противоположную сторону. Двери с грохотом распахиваются. Доберман выходит в зал плавной, хищной походкой. Он низко опускает голову, из его глотки вырывается глубокий, вибрирующий рык. Зелёные глаза впиваются в Кэнди, принимая вызов. Она не шевелится, палец лежит на спусковом крючке. И тогда доберман срывается с места. Мощные мышцы толкают его тело вперёд в смертельном прыжке. Тут же раздаётся выстрел. Пуля, ведомая самой ненавистью и девичьей волей, прорезает воздух и вонзается в центр лба добермана. Тело грузно падает на пол. Лапы несколько раз судорожно дёргаются и замирают. Кэнди медленно опускает пистолет. Дыхание ровное, но взгляд по-прежнему полон огня. Юнги отталкивает от себя дверь, потирая ушибленный нос. Он молча подходит и садится на корточки перед телом добермана, осматривая его с нескрываемым отвращением. К нему подтягиваются Чимин и Чонгук, чувствуя, как адреналин постепенно отступает. — Что-то новенькое, — безрадостно подытоживает Юнги. — Я думал, зараза действует только на людей, — тихо говорит Чимин, вглядываясь в безжизненную тушу. — Почему мы не встречали их раньше? Чонгук присматривается к шее добермана, замечая тонкий, почти невидимый на фоне красной плоти, ошейник. На нём — маленькая металлическая бирка. Он кончиками пальцев переворачивает её. На тусклом металле чётко выгравировано число «13». — Смотрите. Кэнди, всё ещё сжимая пистолет, подсаживается рядом. — Что это значит? — шёпотом спрашивает она, взгляд переходит с цифры на удивлённые лица товарищей. — Подопытный, — с мрачной уверенностью произносит Чонгук. — Любой экспериментальный препарат тестируют. Скорее всего, под раздачу попали собаки. Просто раньше мы на них не натыкались... или они, — он бросает взгляд на мёртвого зверя, — до сих пор не натыкались на нас. — То есть, — Чимин прищуривается, лицо становится суровым, — таких, как этот, ещё как минимум двенадцать? — Уроды, — с отвращением выплёвывает Кэнди. — Как вообще можно делать из животных подопытных, превращать их в... в это?! — Но почему на нём нет шерсти? — возвращается к осмотру Юнги, водя пальцем в сантиметре от голой, бугристой кожи. — Вообще складывается ощущение, что шкуру с него просто сняли. — Возможно, это побочный эффект дряни, которую ему вкололи, — предполагает Чонгук. — Онкобольные, когда проходят химиотерапию, тоже теряют волосы. Эффект может быть тот же. Но все эти размышления не приносят облегчения. Картина проясняется всё больше, и она ужасна. «Нексодон» порабощает не только людей, но и животных. И, судя по всему, на зверей он действует иначе, наделяя их не просто слепой яростью, но и хитрым, смертоносным интеллектом. И самый главный вопрос: сколько ещё таких мутировавших доберманов, помеченных цифрами, бродит по миру? Двенадцать? Сотня? Острое воспоминание пронзает сознание Чонгука. Лес. Глубокие, рваные царапины на коре сосны. Тогда они с Кэнди грешили на медведя. Но теперь, глядя на мощные лапы и длинные, изогнутые когти мёртвого зверя, он с ужасающей ясностью понимает — это мог быть он. Или кто-то такой же. Они шли по чужой охотничьей территории, даже не подозревая об этом. — Нам нужно как можно скорее вернуться в деревню, — Чимин решительно прерывает затянувшееся молчание. — Предупредить остальных. Я сомневаюсь, что такие твари водятся только в городах. Если их выпускали из каких-нибудь лабораторий, они могли разбежаться куда угодно. — Вы представьте, если их будет целая стая, — делится Юнги внезапно пришедшей в голову мыслью, от которой по спинам проходит ледяной холодок. — Один был умён и быстр. А стая... Они могут быть способны координироваться, окружать... Они просто разорвут нас в клочья. — Но их можно убить, — твёрдо напоминает Кэнди, сжимая свой пистолет. — Со стаей будет сложнее, но я уверена, мы придумаем действенный способ. Или найдём бомбу какую-нибудь, или, — она замолкает на секунду, её взгляд становится цепким, — мы можем создать её сами. Чонгук, помнишь пары по химии с Джином? На первом курсе он нам рассказывал про самодельные зажигательные смеси из бытовой химии. — Помню, — кивает тот. — Но Чимин прав. Сначала — деревня. Нам нужно вернуться к остальным, предупредить и обсудить это вместе. Одна голова хорошо, а семь... — он запинается, мысленно пересчитав. — Ну, вы поняли. Нам нужен общий план. Они переводят взгляд на зияющую дыру в витрине, за которой по-прежнему бушует стихия. Идти в такую темень и слякоть рискованно. Но и оставаться в кафе больше не безопасно. Их крики и выстрелы наверняка привлекли внимание, и теперь каждый звук с улицы мог стать предвестником новой атаки. — Предлагаю уходить пешком, — первым нарушает молчание Чонгук. — Возможно, по дороге нам удастся найти рабочий транспорт. — У нас есть фонари, — поддерживает Кэнди, проверяя свой. Луч света нервно подрагивает в её руке. — Видимость будет отвратительной, но не нулевой. — Но еду мы должны забрать, — твёрдо заявляет Юнги, бросая взгляд на пакеты в углу. — Давайте всё запихнём в рюкзаки. Так будет легче, если придётся отбиваться или бежать. Все согласно кивают, и в кафе несколько минут слышен шорох пакетов и застёгиваемых молний. Они быстро и эффективно перераспределяют продукты и одежду. Рюкзаки становятся тяжёлыми, оттягивая плечи, но возвращаться без «трофеев» нельзя. Чонгук и Юнги без лишних слов отодвигают от двери тяжёлые столы. Холодный, влажный воздух тут же врывается внутрь, заставляя съёжиться. Они щёлкают фонарями, четыре дрожащих луча пронзают ночь, выхватывая блеск мокрого асфальта. Один за другим они выходят под разъярённое небо. Гром гремит прямо над головами, словно прогоняет обратно в укрытие. Но они упрямо движутся вперёд, вбивая каждый шаг в хлюпающие лужи. Слух напряжён до предела, вылавливая любой подозрительный звук сквозь шум ливня. Вода заливается за воротники, одежда промокает насквозь за считанные секунды. Мокрая ткань неприятно липнет к телу, усиливая пронизывающий холод. Резкий, шквальный порыв ветра бьёт прямо в лицо, заставляя замереть на месте и прикрыть глаза согнутыми локтями. Они стоят так несколько секунд, сгорбившись под натиском стихии, а затем снова пускаются в путь. Из тёмного угла с хрипом вываливается заражённый. Юнги, не теряя темпа, резко выхватывает нож, прижимает тварь к мокрой стене и одним точным движением вонзает лезвие в лоб. Тело безвольно оседает в лужу. Он вытирает клинок о штанину и идёт дальше. Чонгук равняется с Кэнди и приобнимает её за плечо. Она поднимает вопросительный взгляд, в котором ещё есть тень пережитого ужаса. — Извини меня, — тихо говорит он. — Дурак, — фыркает она, но уголки губ чуть приподнимаются. — Ты спас меня. А волосы не зубы — отрастут. — Найду для тебя самые красивые заколки, — с лёгкой, шутливой ноткой добавляет Чонгук. — Договорились, — кивает она и протягивает ему сжатый кулак, как у полицейского участка делал Хосок. Чонгук без колебаний стукает своим кулаком об её и убирает руку с плеча. На душе у него становится чуточку легче. Несмотря на оплошность с выстрелом и украденный пикап, он смог спасти её. Пусть и с подсказкой Юнги. И он чувствует робкую, но настоящую гордость. И тут же даёт себе обещание: он поднимет планку. Будет тренироваться до тех пор, пока не научится стрелять так же хладнокровно и точно, как Кэнди. Чтобы ни одна тварь, ни один подлый человек не смогли причинить вред тем, кто ему дорог. — Эй, машина! — резко привлекает внимание Чимин, направляя луч фонаря на припаркованный у тротуара тёмный «Киа Соренто» — вместительный внедорожник, покрытый брызгами грязи, но на удивление целый. Все разом бросаются к нему. Юнги дёргает ручку водительской двери — и, о чудо! — она с глухим щелчком поддаётся. Промокшие и дрожащие, они втискиваются в салон, принося с собой запах дождя. — Ключей нет, — замечает Кэнди. — Не беда, — Юнги уже наклоняется под руль, пальцы уверенно отсоединяют пластиковую панель, обнажая пучок проводов. Он вытирает мокрые руки о мягкое сиденье и начинает пробовать замыкать провода, прислушиваясь к малейшим звукам из-под капота. В замкнутом пространстве салона становится слышно его сосредоточенное дыхание и навязчивый стук дождя по крыше. Приборная панель оживает, подсвечивается оранжевыми значками, и с натужным, но уверенным рычанием заводится двигатель. Юнги бросает быстрый взгляд на значок бензина. В баке ещё есть топливо. Не много, но достаточно. — Ну, всё, можете прыгать от счастья, — отшучивается он. Они не прыгают, но лица озаряются такими яркими улыбками, что никакая молния в хмуром небе не может с ними сравниться. Юнги вжимает педаль газа, включает фары, которые прорезают завесу дождя двумя тусклыми конусами, и плавно разворачивает внедорожник, направляя в сторону выезда из города. Теперь они доедут. Теперь Хосок сможет поесть и наконец-то начать восстанавливать силы. Украденный пикап, жуткая встреча с мутировавшим псом — всё остаётся позади. И Юнги считает, что эта вылазка всё же выдалась удачной. Километры стремительно сгорают, а заветный поворот в деревню всё ближе. За это время они успевают немного согреться и отдохнуть. Кэнди, не желая ехать в молчании, рассказывает о понравившемся платье, и в итоге с удивлением признаёт, что Юнги всё-таки умеет делать комплименты. Своеобразные, ситуативные, но от этого не менее приятные. Тот лишь усмехается в ответ, пока Чонгук и Чимин заливаются смехом. И вот они плавно заезжают на ухабистую дорогу деревни. Фары выхватывают из темноты долгожданный силуэт дома. Они подхватывают свои тяжёлые рюкзаки и дружным табуном вваливаются в гостиную. Джин буквально подскакивает с дивана, как ошпаренный, и стремительно закрывает расстояние между ними. — Господи, вы вернулись! — голос звучит громко от нахлынувшего облегчения. Обеспокоенный взгляд скользит по их мокрым, уставшим лицам, задерживаясь на Кэнди. Джин не сразу понимает, что в ней изменилось. Но через минуту доходит. — Что с твоими волосами? — Расскажу позже, — отмахивается она, но по её тону он понимает — история будет непростой. Со второго этажа стремительно спускается Тэхён. Он замирает на последней ступеньке, тёмный взгляд сразу ловит на себе сияющий взгляд Чонгука. Он слегка хмурится, в глазах мелькает тень невысказанного страха и упрёка, который грыз его все мучительные часы ожидания. Но Чонгуку нет до этого дела. Он перебрасывает рюкзак на пол и бежит к нему, крепко обнимает, утыкаясь холодным носом в тёплую кожу шеи. Он уже понимает, что Тэхён недоволен. Чувствует его немой вопрос, страх и злость, сжатую в кулаки. Но сейчас это всё неважно. Он вжимается в него ещё крепче, всем телом передавая единственное сообщение: «Я здесь. Я жив. Я с тобой». И наконец, ощущает на своей спине крепкое объятие Тэхёна. Слышит его сдавленный выдох прямо у своего уха, в котором растворяются все тревоги и упрёки. Чонгук улыбается, закрыв глаза. Он дома. — Как Хосок? — первым делом спрашивает Юнги, заметив Намджуна, спускающегося со второго этажа. Тот аккуратно обходит обнимающуюся парочку и останавливается рядом с Джином. — Он спрашивал о тебе, но уснул, — мягко улыбается Намджун. Юнги опускает взгляд. На губы так и просится глупая улыбка, но он сдерживает её, делая вид, что изучает свои мокрые штаны. Не хочет, чтобы видели остальные. Но про себя осознаёт, как сильно он соскучился по оптимисту, по его улыбке, по его голосу. Всего полдня разлуки, а по ощущениям будто пролетели года. — Мы привезли немного еды, — сообщает Чимин, сгружая свой рюкзак на пол с тяжёлым стуком. — На пару дней должно хватить, если чутка экономить. — Отлично, — кивает Джин. — А теперь, — он обводит взглядом всю промокшую, но сияющую от выполненного долга группу, — идите, переоденьтесь. Мы с Намджуном пока что-нибудь состряпаем на быстрый перекус. Они быстренько расходятся по дому Тэхён, не выпуская руки Чонгука, заводит его в комнату и лишь тогда отпускает. Он молча отходит к шкафу, достаёт большое, мягкое полотенце. Затем накидывает ему на голову и начинает аккуратно вытирать влажные волосы. Чонгук стоит смирно, закрыв глаза, но внутренний радар, настроенный на Тэхёна, работает на полную мощность. Он чувствует скрытое напряжение в каждом его движении. — Ты злишься, — прямо говорит Чонгук, не открывая глаз. — Сильно злишься. — Уже второй раз ты сбегаешь, не предупредив меня, — ровно, без единой нотки упрёка говорит Тэхён, отбрасывая полотенце в сторону. — Я не злюсь на тебя, лапуля. Я беспокоюсь. — Но я вернулся, — упрямо настаивает Чонгук, чувствуя, как это «беспокоюсь» жжёт сильнее любого упрёка. — Всё хорошо. Все живы. Тэхён подходит ближе. Пальцы цепляют мокрое худи, и одним резким движением он стягивает его, следом — прилипшую к телу футболку. От лёгкой, комнатной прохлады по обнажённой коже мгновенно пробегают мурашки. Чонгук обнимает себя за плечи, но взгляд не отрывается от тёмных глаз Тэхёна. Он вглядывается в них, пытаясь найти в глубине хоть искорку тепла, хоть намёк на нежность. Но сейчас в них лишь тревожная, пугающая пустота. — Я не хотел будить тебя, — добавляет он тише. — Ты чувствуешь себя плохо. Я знаю это. Ночью ты становишься слишком горячим. У тебя температура. Чонгук утыкается лбом в его ключицы, продолжая обнимать себя. Но отчаянно желает, чтобы Тэхён согрел его. — Я знал, что вернусь. Тэхён не двигается, но глубина тёмных зрачков наполняется теплом. Не выдерживает, всё же прижимает дрожащего Чонгука к себе, гладит по спине с долгожданной нежностью. — Температура, — повторяет он с лёгкой хрипотцой. — Это не оправдание. Ничто не оправдание. Если бы ты не вернулся... Чонгук отрывается от его тела и поднимает глаза. Мягко обхватывает своими холодными ладонями горячие щёки Тэхёна. Он медленно поглаживает кожу большими пальцами, пытаясь сгладить оставшееся напряжение. — Для тебя температура — не оправдание, как и для меня, — твёрдо говорит он. — Но она признак того, что твоему телу нездоровится, что оно борется. И это для меня важно. Потому что я хочу, чтобы ты поправился. Его взгляд смягчается, наполняясь безграничной нежностью и упрямой заботой. — Сон тебе помогает. Я не стану его прерывать, даже ради собственного спокойствия. Потому что твоё здоровье для меня важнее. Тэхён кладёт руку на его макушку, пальцы тонут во влажных волосах. Из груди вырывается глубокий выдох, будто он выпускает из себя последние остатки сопротивления. Ну, и что ему, собственно, противопоставить этим глазам? В их тёмном омуте, полном такой искренней, безрассудной и чистой любви, утонуть — дело пустячное. И самое забавное, что Тэхён уже давно не сопротивляется. Он тонет. Добровольно и с наслаждением. Чонгук даже не подозревает, что держит в своих руках не просто человека, а всю его изломанную, циничную вселенную. Он имеет над ним абсолютную власть, перед которой меркнет любая другая сила в этом мире. Перед ней любые барьеры, стены и закоулки его чёрствой души превращаются в прах. Тэхён не желает её оспаривать. Он сдаётся с повинной, обезоруженный перед своим самым сильным противником и единственным спасением. — Ты победил, лапуля, — усмехается он. Щёки Чонгука мгновенно согреваются от выступившего румянца. Он опускает голову, поджимает губы в маленькой, безмерно довольной и чуть-чуть торжествующей улыбке. — Я знаю. В его уверенности нет ни капли высокомерия. Только спокойное принятие огромной, страшной и прекрасной власти, которую он держит в своих руках, и твёрдое намерение никогда ею не злоупотреблять.