Nexodon

На протяжении целой недели они мотались по отмеченным точкам на карте, и каждая поездка заканчивалась одним разочарованием. Всё, что они находили — это однотипные металлические бункеры с зияющими дверными проёмами, где когда-то держали тварей. Унылые сооружения стояли на заброшенных пустырях, вдали от городов, обнесенные ржавой колючей проволокой. С каждым новым пустым бункером гнетущее чувство неизвестности сжимало горло всё туже. Они словно бегали по кругу, тратя последние ресурсы на погоню за призраками. Идея Кэнди с временным пристанищем воплотилась в жизнь. Пару дней назад они заняли небольшой одноэтажный дом на самой границе города. Комнат всего две: спальня и гостиная. Первую превратили в склад, заваленный ящиками с оружием и боеприпасами, а во второй все спали вповалку, в спальных мешках на голом полу. Душ не работал, поэтому им приходилось смывать с себя всю грязь скудными порциями питьевой воды и старыми полотенцами. Главным минусом этого убежища была активность заражённых. Они регулярно появлялись вблизи дома, а одной ночью едва не выломали дверь. Собак они больше не встречали, но это настораживало, ощущалось как зловещая отсрочка перед новой встречей с этими умными тварями. Отношения в группе колебались, как маятник — то оттаивали в редкие минуты покоя, то снова холодели от усталости и разочарования. Никому не нравилось бессмысленное хождение по кругу. Но и другой цели, кроме охоты за создателями «Нексодона», они найти не могли. Так и коротали дни, пытаясь выжить: одни тренировались в стрельбе на окраине, другие рыскали в поисках провизии. И вот новый день. За запотевшим стеклом висит плотный туман, затягивая мир в серую, бесцветную пелену. В доме холодно и сыро, а настроение у всех подавленное. Джин сидит за столом с разложенной картой, зачёркивая крестом очередную точку, которую они проверили. Остаются и другие, но стоит ли тратить на них оставшееся топливо? Чтобы снова увидеть те же пустые бункеры? Он откладывает карандаш и проводит рукой по лицу, ощущая себя в тупике. Взгляд безнадёжно бегает по карте, выискивая хоть какую-то зацепку, вспоминает расположение других военных баз. Может быть, хоть там… В центре комнаты Хосок с сосредоточенным видом забивает молотком в свою биту длинные саморезы, найденные на недавней вылазке в строительном магазине. Оружие постепенно приобретает грозный вид самодельного канабо. Рана на боку почти не беспокоит его. Намджун снял швы ещё четыре дня назад и выдал обезболивающие на крайний случай, но с тех пор Хосок не принял ни таблетки, демонстрируя завидную устойчивость. Рядом, прислонившись к стене, Юнги с выражением глубочайшей скуки на лице листает потрёпанный роман, найденный в этом же доме. Бездействие и вынужденная пауза тяготят больше любой опасности. Лежать костьми ему тоже не хочется, но и эта беспросветная рутина действует на нервы. Намджун, устроившись рядом с ним, изучает медицинскую литературу, но мысли его далеко. Взгляд то и дело бросается на Джина. Он хочет помочь ему, подсказать решение, но что он может предложить? Они все барахтаются в одной и той же неизвестности. Впрочем, его учёный ум уже несколько дней занимает другая загадка — теория Чонгука о «Нексодоне». Тот, с присущим ему жаром, изложил её во всех подробностях. Теперь Намджуна неотступно преследует мысль о физиологии мутировавших собак. Они кардинально отличаются от заражённых людей — сохраняют интеллект, хитрость. Он бы не прочь провести вскрытие такой твари, но для этого её сначала нужно найти и убить, а это задачка не просто со звёздочкой, а с жирнющим красным восклицательным знаком. Ему даже начинает казаться, что эти твари намеренно избегают встреч, будто чувствуют его желание. Но он тут же отмахивается от этой бредовой мысли. Тем временем, другая часть группы проводит время с большей пользой. Чимин и Кэнди углубляются в лес в поисках грибов. Последние дожди способствовали их росту, а пакеты в руках понемногу наполняются. — О-о, лисички! — радостно восклицает Кэнди, приседая у подножия старого дуба. Она ловким движением срезает ножом несколько рыжих шляпок и бережно укладывает в свой пакет. — Как ты их находишь? — Чимин в недоумении водит вокруг себя длинной палкой, разгребая ковёр из влажных пожелтевших листьев. В его пакете одиноко болтаются всего два жалких боровика. — Они сами меня находят, — хохочет Кэнди, и её смех на мгновение разгоняет мрачную лесную тишину. Незнакомые грибы они обходят стороной. Свалиться с отравлением или, что хуже, с галлюцинациями в их положении попросту нельзя. Пока идёт эта мирная «охота», в другой части леса идёт настоящая. Тэхён и Чонгук выслеживают тварей. Вернее, практику в бою получает Чонгук, а Тэхён неотступно следует за ним по пятам, исполняя роль телохранителя, готовый в любой миг ринуться на выручку. В руках у Чонгука — тяжёлый карабин «M4A1». Он уже привык к его весу, а правильному хвату, контролю отдачи и использованию прицела научил Джин — терпеливо и методично, как на армейских курсах. Это оружие пришлось ему по душе с первой же тренировки. Особенно поразила возможность переключения режимов стрельбы: чёткие одиночные выстрелы для точности или короткие очереди для подавления. Оно внушает ощущение контроля и безопасности, а большой запас патронов — надежду на выживание. Да и внешне Чонгук с ним преобразился. Высокая, подтянутая фигура, сосредоточенный взгляд вдоль прицельной планки — теперь он выглядит не как робкий студент-биотехнолог, зарывшийся в книги, а как настоящий солдат, способный постоять за себя и других. Правда, этот образ безнадёжно рушится, стоит только Тэхёну бросить на него нежный взгляд или просто по-особенному, с лёгкой усмешкой, назвать «лапулей». В такие моменты суровый воин мгновенно исчезает, уступая место смущённому и растроганному парню, пытающемуся скрыть улыбку и сохранить хоть каплю серьёзности. — Лапуль, ты ещё не замёрз? — Не-а, — мотает головой Чонгук, пальцы крепче сжимают цевьё карабина. — Только-только разогрелся. Тэхён тихо усмехается, взгляд скользит по молочно-белой пелене тумана, окутавшего лес. Сырость поднимается из-под земли холодным дыханием, пробираясь под одежду, а порывистый ветер треплет чёрные пряди его волос. Та самая погода, когда можно запросто подхватить простуду. А ему бы не хотелось, чтобы Чонгук слёг с температурой и насморком. В этом мире болеть некогда. Но останавливать его в самом разгаре тренировки Тэхён не станет. Он понимает это рвение — стать сильнее, увереннее, превратиться из защищаемого в защитника. И хотя Тэхён всегда готов закрыть своей спиной от любой опасности, он твёрдо знает: Чонгук должен верить и в собственные силы. За эту неделю дрожь в его руках почти ушла, а натянутость между ними сменилась привычной теплотой. Тяжесть в собственной груди тоже поутихла, но даёт о себе знать глухим эхом. Он старается не замечать. Внезапно прямо из тумана выскакивает лиса. Пушистая, огненно-рыжая, она кажется нереальным видением и невероятно напуганной, когда Чонгук по инерции наводит на неё прицел. Лиса издаёт пронзительный, режущий слух визг, от которого по коже бегут мурашки, и тут же срывается с места, исчезая в серой пелене так же стремительно, как и появилась. — Ух ты, — выдыхает Чонгук, опуская карабин и провожая взглядом исчезнувшее рыжее видение. — Никогда так близко не видел лису. Она красива. — Да уж, ультразвук на лапах, — морщится Тэхён и потирает козелок уха, пытаясь избавиться от звенящего в голове визга. Он бросает взгляд на Чонгука, замечая в его глазах живой интерес. Лапуля даже на обычную лису смотрит как на удивительное открытие. И в этом есть что-то бесконечно дорогое, отчего на сердце тепло становится. А следом за рыжей хитрюгой появляются двое заражённых. Их силуэты проступают через серую пелену медленно и угрожающе, с приглушёнными хрипами. Тэхён крепче сжимает рукоять мачете и делает чёткий шаг в сторону, освобождая линию огня, и занимает позицию для прикрытия фланга. Чонгук действует молниеносно: резко вскидывает карабин, щека ложится на приклад, и короткая очередь сносит первой твари полголовы. Вторая, с булькающим хрипом, уже делает выпад в его сторону, но он встречает её мощным ударом приклада в висок, отбрасывая назад, и тут же, не дав опомниться, добивает контрольным выстрелом в голову. На губах расцветает довольная улыбка. Он порывисто разворачивается к Тэхёну, глаза горят триумфом. — Ты видел, да? — с азартом вырывается у него. — С каждой тварью получается всё лучше и лучше! — Умница, — с лёгкой усмешкой отвечает Тэхён. Чонгук в два быстрых шага сокращает расстояние между ними и, в порыве чувств, целует его. Поцелуй стремительный, шершавый от ветра и волнения, словно закрепляет его маленькую победу и дорогую похвалу. Тэхён отвечает без промедления. Его свободная рука обвивает талию Чонгука, притягивая ближе. Поцелуй становится глубже, пылким, в нём чувствуется язык и вкус адреналина, смешанный с чем-то безоговорочно своим. Руку с зажатым мачете он заводит за спину, чтобы ничто не смогло причинить вред его лапуле в этот миг. Они разрывают поцелуй, лбы касаются друг друга. — Становишься опасным, — выдыхает Тэхён, голос низкий, с хрипотцой. Большой палец проводит по влажной нижней губе Чонгука. — Только для них, — тут же парирует тот, глаза сияют. — Для тебя я всегда буду лапулей. Тэхён фыркает, но в его взгляде теплится беззащитная нежность, которую он показывает только ему. — Тогда, лапуля, не останавливайся, — он слегка отстраняется, делая шаг назад. — Пока ты в ударе, продолжаем охоту. К полудню лесные охотники и грибники возвращаются в дом, неся с собой не только добычу, но и приподнятое настроение. Холодный воздух сменяется спёртой атмосферой жилища, пахнущего теперь сосновой хвоей и влажной землёй. Кэнди, скинув рюкзак, сразу же принимается хозяйничать на импровизированной кухне — небольшой газовой горелке. Она аккуратно чистит ножом собранные грибы, отбрасывая соринки. Недавно они нашли пачку лапши и пакет со специями, поэтому в планах у неё сварить похлёбку. В такую промозглую погоду она станет настоящим спасением, чтобы прогнать холод, въевшийся в кости. Чимин с глухим стоном заваливается на свой спальный мешок, раскинув руки в стороны. Его одежда покрыта лесным мусором, а на лице глубочайшая усталость. — Что, совсем всё плохо? — спрашивает Юнги, с любопытством отрываясь от зачитанного до дыр романа. — Лучше я буду тварей убивать, чем грибы собирать, — бурчит Чимин, закрывая глаза. — Он жутко преувеличивает, — со смешком бросает Кэнди. — Ты бы видел, как он на коленях ползал, заглядывал под каждый листочек с таким видом, будто ищет алмазы, а не грибы. — А мы встретили лису, — делится Чонгук, ставя свой карабин у стены. Его лицо всё ещё озарено впечатлениями от вылазки. — Такая красивая была, рыжая-рыжая. Мне даже погладить её хотелось. — Лисы — переносчики бешенства, — тут же вставляет Намджун. — Лучше с ними не вступать в контакт. Особенно в наше время. — Она сама убежала, едва увидев нас, — Чонгук поднимает ладони в жесте невиновности. — Я скоро тоже стану переносчиком бешенства, — мрачно бормочет Джин, так и не отрываясь от карты. Он потирает переносицу, чувствуя нарастающую головную боль. — Я эту карту уже во снах вижу. Все эти чёртовы точки и линии. Внезапно он чувствует тепло на своём плече. Намджун, молча подошедший к нему, кладёт на него ладонь, а затем начинает бережно разминать напряжённые мышцы, пытаясь снять зажатость. Движения уверенные, но в то же время на удивление нежные. Джин замирает, дыхание застревает в горле. Он смотрит в карту, но уже не видит ни точек, ни линий. Его сознание полностью сфокусировано на этом прикосновении. И что этот ветеринар вытворяет? При всех... на глазах у всех... Но вместо того чтобы отстраниться или резко одёрнуть плечо, он застывает, позволяя Намджуну продолжать. Напряжение понемногу отступает, его заменяет почти забытое чувство — простая человеческая забота, на которую он уже давно не позволял себе рассчитывать. — Тэхён, смотри, какая красотка! — Хосок с гордостью поднимает свою готовую биту. Длинные саморезы, торчащие в разные стороны, придают ей внушительный и угрожающий вид. — С характером теперь. — Только не отбей себе ничего этой красоткой, — фыркает Юнги. Тэхён усмехается, но с оценкой в глазах пробегается по «шипастой» бите. Он одобрительно кивает. — Молодец. Но Юнги прав — будь аккуратней. Уважай оружие, а то оно не станет тебя уважать. Хосок послушно откладывает биту в сторону и подползает к Юнги, загребая в свои объятия. Тот замирает с недоумения на лице. — Чего это мы такие тактильные? — с прищуром спрашивает Юнги, хотя и не делает ни малейшей попытки вырваться. — С самого утра твоим единственным приоритетом была эта деревяшка. — Мой приоритет — ты и только ты, — без тени сомнения заявляет он, прижимаясь к нему. И трётся носом о его мягкую, чуть прохладную щеку и оставляет на ней лёгкий поцелуй. — А битой я буду вышибать мозги каждой твари, которая посмеет к тебе подойти. — О как, — довольно хмыкает Юнги. — Тогда я могу не беспокоиться за свой зад. — Твой зад под самой надёжной защитой, — голос Хосока звучит низко и бархатисто, обещая гораздо больше, чем просто защиту от тварей. Юнги фыркает, пытаясь сохранить невозмутимость, но горячий румянец заливает уши. Он отворачивается, делая вид, что снова погружается в книгу, но палец, бесцельно водящий по строчкам, выдаёт его с головой. К вечеру, сытые и согретые горячей похлёбкой, они снова собираются в гостиной, чтобы обсудить дальнейшие планы. Это повторяется изо дня в день на протяжении недели, и каждый раз заканчивается одинаково: вспыхивают жаркие споры, наступает тяжёлое молчание, а затем все расходятся по спальникам, унося с собой груз нерешённых вопросов. И вот сейчас Юнги бросает в натянутую тишину опасную искру: — И какой толк снова проверять эти отметки? — голос звучит устало и раздражённо. — Мы просто тратим бензин, который уже на исходе. Джин, сидящий напротив с картой на коленях, сжимает губы. Он чувствует, как по спине ползёт знакомая дрожь бессилия. — Не все из них могут оказаться бункерами, — говорит он больше для себя, чем для других. — Сколько мы проверили уже? — не унимается Юнги, голос становится громче. — Двадцать две точки! И что? Ржавые клетки и больше ничего! — А что ты предлагаешь? — Кэнди резко скрещивает руки на груди, взгляд бросает вызов. — Тупо сидеть здесь и ничего не делать, пока твари не сожрут нас или мы не умрём с голоду? Мы не знаем ничего о том испытательном комплексе, не знаем о лабораториях, где могли создать этот вирус! Сидеть сложа руки — это гарантированный конец! — Ну проверим мы их и что? — распаляется он. — Твой предполагаемый конец хоть гарантирован, а эти точки никакой гарантии не дают! Мы можем объехать оставшиеся и что мы найдём — ещё двадцать восемь ржавых коробок! Хосок, сидящий рядом, обнимает Юнги за плечи, стараясь удержать на месте и немного приглушить нарастающую ярость. — Успокойся, не надо кричать, — тихо говорит он прямо у уха. — Мы так ничего не решим. Юнги вздрагивает, но не отталкивает его. Он замолкает, тяжело дыша, плечи всё ещё напряжены под ладонями Хосока. Глаза по-прежнему полны раздражения. Чонгук поджимает губы, опуская голову. Он понимает раздражение Юнги и настойчивость Кэнди. Они вдвоём пытаются найти оптимальное решение, но с размаху бьются лбом о стену друг друга, не в силах найти компромисс. Но больше его беспокоит другое: изначально эти поиски были его планом, его идеей. Он чувствует на себе груз ответственности за эту безнадёжную гонку, но и сам не знает, что же делать дальше. Его теория о «Нексодоне» кажется верной, но это знание не приблизило к разгадке главной тайны. — Закройте рты, — небрежно бросает Тэхён. — Если хотите перегрызть друг другу глотки — на здоровье. Разрядите обстановку. Но ваши крики ничем не помогут. Они только привлекут внимание и заставят всех нас нервничать ещё сильнее. — Я предлагаю проверить ещё пару точек, — Джин решает воспользоваться наступившим молчанием, голос звучит устало, но твёрдо. — Если ничего не найдём, будем думать дальше. — Ты так всю неделю говоришь, — вздыхает Чимин, отводя взгляд. — Другого выбора нет, — он пожимает плечами. Юнги закатывает глаза и, не говоря больше ни слова, забирается в свой спальный мешок. Он уверен, что все эти поездки будут напрасными. Но какой толк что-то доказывать этим тугодумам? Он резко поворачивается на бок и закрывает глаза, пытаясь погасить раздражение крепким сном. Остальные следуют его примеру. Кроме Чонгука — сегодня его очередь дежурить первым. Он устраивается на стуле у окна, положив карабин на колени. Через час дом окончательно погружается в тишину, нарушаемую лишь тихим сопением. Чонгук бегло осматривает спящих, взгляд невольно задерживается на Тэхёне. Тот лежит на спине, прикрыв глаза сгибом локтя, и в его позе читается расслабленность. На губы сама собой пробивается тёплая улыбка, но тут же гаснет под волной тяжёлых мыслей. Чонгук отворачивается к окну и нащупывает во внутреннем кармане ветровки потрёпанный уголок фотографии. Достаёт её. В полумраке лица почти неразличимы, но он видит их так же ясно, как и в тот день, когда был сделан снимок. Мама и папа. Самые родные люди. Если бы они сразу поверили ему… хотя бы папа… они могли бы быть вместе. А сейчас неизвестно, где он и жив ли вообще. Но если жив, Чонгук с болезненной ясностью представляет, что он чувствует — ту же пустоту, то же отчаяние, тот же вопрос «почему?», на который нет ответа. — Не отчаивайся, — слышит родной голос прямо за спиной. Чонгук не поворачивается, лишь опускает фотографию и тихо вздыхает. — Чего не спишь? — шёпотом спрашивает он, уже зная ответ. Тэхён опускает руку на живот и поворачивает голову в его сторону. — Не спится, — с лёгкой усмешкой отвечает он. — Я всё равно следующий дежурю. — Так бы и сказал, что за мной приглядываешь, — с тёплой улыбкой говорит Чонгук, бросая на него короткий взгляд. Тэхён смеётся, коротко и бархатисто, и вовсе вылезает из мешка. Он натягивает ботинки, на ощупь хватает свою ветровку и коротко кивает в сторону двери. Чонгук встаёт и выходит за ним, притворяя дверь, чтобы не разбудить остальных. Снаружи промозгло и тихо. Тэхён садится на сырую бетонную ступеньку крыльца, достаёт из кармана пачку сигарет и, прикрыв ладонью от ветра, закуривает. Оранжевая точка в темноте вспыхивает и затухает. Чонгук опускается рядом, пряча фотографию обратно в карман, а карабин ставит к стене. Он ёжится и обнимает себя за плечи, пытаясь согреться в пронизывающей ночной сырости. — Покажи своих родителей, — просит Тэхён, выдыхая струйку дыма в беззвёздное небо. Чонгук нерешительно, будто совершая что-то сокровенное, снова достаёт фотографию и протягивает ему. Тэхён опускает сигарету вниз, чтобы пепел не попал на снимок, и внимательно рассматривает незнакомые лица. Но его взгляд быстро скользит к улыбающемуся Чонгуку-подростку. Такая яркая, беззаботная улыбка, она согревает даже через фото. — У тебя мамины глаза, — наконец говорит он, переводя взгляд с фотографии на живого Чонгука, как бы сравнивая. — Да, — с нежностью произносит Чонгук. — Всё остальное от папы. — Твой отец выглядит серьёзным человеком даже с улыбкой, — замечает Тэхён, внимательно изучая снимок. — Это только с виду так кажется, — с лёгкой грустью отвечает он. — На самом деле папа очень ленивый. Бывало, как ляжет с утра на диване смотреть фильмы, так и до вечера не сгонишь. Но маме всегда во всём помогал, да и вообще на руках носил. Никогда не слышал, чтобы он повысил на неё голос. Чонгук замолкает, опуская голову. Такие светлые моменты вспоминать особенно больно. Потому что понимаешь, что их уже не вернуть. Никогда. — Моя мама… обратилась у меня на глазах и пыталась сожрать, — тихо произносит он, вверяя Тэхёну самую израненную часть своей души. — Пациент её укусил за палец. Думаю, он и сам не знал, что заражён. Она держалась пару дней, иммунитет крепкий. А потом… напала на меня, а я, — голос дрогнул, — я кинул в неё статуэтку, замотал в одеяло и спрятал под кровать. На улице начался хаос, и я дождался вечера, чтобы убежать из дома. Потом тебя встретил… — Это была не твоя мама, — уверенно говорит тот, возвращая ему фотографию, и затягивается. Дым выдыхает медленно, будто выпуская вместе с ним всю боль, что сидит в его лапуле. — Тварь, которая напала на тебя, была пустой оболочкой. Твоей мамы внутри уже не было. — Я пытался себя в этом убедить, но… — голос Чонгука срывается, и он сжимает фотографию так, что бумага мнётся. — Я видел её глаза. В них ещё что-то было… знакомое. А я… я ударил её. Спрятал, как мусор. — Ты не должен себя винить за её смерть, — Тэхён поворачивается к нему, и его глаза в темноте горят твёрдым, неоспоримым огнём. — Ты сделал то, что должен был сделать. Ты защитил себя. Она настоящая не стала бы винить тебя за это. Она была бы благодарна, что ты жив. Он бросает окурок и затаптывает его ботинком. — Этот мир оставляет нам только один выбор — убить или быть убитым. Ты выбрал жизнь. И это делает тебя сильным, а не виноватым. — Спасибо. Чонгук улыбается с грустью, но в душе благодарен за эти жестокие, но такие нужные слова. Они кажутся безжалостными, потому что оправдывают его поступок, снимая часть невыносимой вины. И от этого становится чуточку легче дышать. — Тэ… а расскажешь про свою маму? Какой она была? — осторожно, почти робко просит он. — Ты говорил, что твоя бандана принадлежит ей. — Почему «была»? — Тэхён вздёргивает бровью. Чонгук замирает, затем широко распахивает глаза, осознав свою оплошность. — Извини меня… я… я не знал, просто… — он бегло пытается оправдаться, чувствуя, как горит лицо. — Тише, лапуля, — Тэхён гладит его по спине широкой ладонью, а на его губах играет лёгкая ухмылка. — Всё в порядке. Моя мама за две недели до начала всего этого дерьма забрала у меня всю наличку, какая была, и улетела со своими подругами в Лас-Вегас играть в покер и крутить рулетку. — А? — Чонгук искренне шокирован таким неожиданным поворотом. Из всех возможных версий он предполагал что угодно, только не это. Тэхён тихо смеётся. Примерно такой реакции он и ожидал. — Но я уверен, что она жива, — продолжает он. — Мою мамочку не так-то просто убить. Ни вирусу, ни тварям, ни самому чёртовому апокалипсису это не под силу. — И ты не хочешь её найти? — вопрос сам срывается с губ. — Хочу, — просто отвечает Тэхён. — Но это почти невозможно. Разве что угнать самолёт, но из меня пилот так себе, — он усмехается. — Она там тоже выживает по-своему. Наверное, пьёт дорогой виски из чьего-то бара и думает, как бы её сорвиголова сын никуда лишний раз не вляпался. — Ты думаешь, эта зараза поглотила весь мир? — Мысли шире, лапуль. Думаешь, правительство США, Японии, Китая допустило бы, чтобы по территории целой страны — пусть и не их собственной — свободно гуляла биологическая угроза такого масштаба? Угроза, которая может в любой момент перекинуться на них? Нет. Они бы уже давно стёрли Корею с лица земли ковровыми бомбардировками или чем похуже. А раз мы ещё живы и не ослепли от радиации, значит, всё не так просто. Чонгук переводит взгляд в тёмную пустоту. Если мир за пределами Кореи тоже превратился в такие же руины, наполненные голодными тварями и отчаянием... Если надежды на спасение извне нет вовсе... Тогда они заперты в этом аду навсегда. Одно лишь осознание этого сжимает горло ледяной хваткой. Он быстро отгоняет прочь эти мрачные мысли. Сейчас важно разобраться с тем, что здесь и сейчас. Он снова переводит взгляд на Тэхёна. — А твой папа? Тот пожимает плечами. — Кто его знает. Может, уже мёртв. Я прекратил с ним общение в шестнадцать, — голос ровный, но в нём слышится окончательность. — И не жалею. Некоторых людей лучше знать лишь по фотографиям. Если они вообще этого заслуживают. — Прости, если спросил лишнее, — тут же выдыхает Чонгук. — Лапуль, — голос Тэхёна звучит мягко, но с лёгким укором, — помнишь, я тебе говорил, чтобы ты передо мной не извинялся? — Помню… — он опускает голову, но в уголках губ дрожит смущённая улыбка. Тэхён протягивает руку и проводит пальцами по его взъерошенным волосам. — Вот и хорошо. Ты можешь спрашивать у меня всё, что угодно. Всегда. — Тогда расскажешь ещё про бандану? Мне очень интересно, — просит Чонгук, голос звучит теплее, а плечи наконец-то расслабляются. — Эту традицию ввёл мой дед по маминой линии, — с усмешкой начинает Тэхён. — Он был тем ещё байкером. Настоящим. Слушал старый рок, носил поношенную кожаную куртку, был покрыт татуировками с головы до ног, а его мопед можно было услышать за три километра. Он носил банданы где только можно. И в одной из них, алой, как эта, он принёс и подарил кольцо моей бабушке. Говорил, что это его сердце, завёрнутое в ткань. Он касается пальцами красного лоскута на своём запястье, и его голос становится тише, почти заговорщицким. — И вот с тех пор все родственники по маминой линии носят банданы. Как знак семьи. Как напоминание, что где бы ты ни был, ты не один. Что за твоей спиной — целая история таких же сорвиголов, которые всегда прикроют. Мама отдала мне свою, когда я ушёл из дома. Сказала: «Чтобы не забывал, чей ты», — он усмехается. — Как будто я мог забыть. — Ничего себе, — выдыхает Чонгук, глаза расширяются от восхищения. — Это так круто! Он смотрит на бандану на запястье Тэхёна с новым глубоким пониманием. Это уже не просто кусок ткани — это символ, связывающий его любимого человека с целой линией сильных, свободных людей. — Значит, эта бандана... она как твой талисман? И семейный герб одновременно? — переспрашивает он, желая вникнуть в каждую деталь. Его собственные воспоминания о семье, хотя и полные любви, кажутся такими обыденными, такими тихими по сравнению с этой бунтарской сагой. И в этом осознании нет зависти — лишь жгучее любопытство и радость за Тэхёна. — Именно, — ухмыляется Тэхён. А затем неожиданно достаёт из кармана своей ветровки ещё одну бандану. Она тёмно-синяя, но с такими же причудливыми белыми узорами, что и на его собственной. Чонгук замирает, затаив дыхание, когда Тэхён берёт его руку, закатывает рукав ветровки и плотно, но бережно завязывает ткань на его запястье. Прохладный шёлк приятно холодит кожу. — Вот так, — Тэхён поправляет узел, пальцы на мгновение задерживаются на внутренней стороне запястья Чонгука, чувствуя учащённый пульс. — Теперь ты тоже часть этой истории, лапуля. Чонгук неотрывно смотрит на тёмно-синюю бандану, и всё внутри него переворачивается от нахлынувшего тепла. Оно смывает страх и одиночество, заполняет каждую трещинку в его душе. Глаза наполняются влагой, и он моргает, пытаясь удержать непослушные слёзы, но одна всё же срывается и катится по щеке, оставляя на коже горячий след. Он пытается что-то сказать, но язык будто немеет, отказываясь произносить слова, которые кажутся сейчас слишком мелкими и невыразительными для того, что он чувствует. Вместо этого он сжимает руку в кулак, чувствуя, как шёлк плотно обхватывает запястье. Тэхён не просто сделал ему подарок. Он вручил ему ключ от двери в свою личную вселенную, в свою историю, в свою семью. В этом жесте больше доверия и признания, чем в тысяче клятв. Чонгук медленно поднимает на него взгляд, и в его сияющих, влажных глазах — вся безграничная благодарность и та преданность, которую не выразить словами. Он коротко кивает, прижимая руку с повязкой к груди, прямо над сердцем, которое, кажется, сейчас выпрыгнет наружу от переполняющих чувств. — Теперь иди спать, — тихо говорит Тэхён. — Моя очередь дежурить. Чонгук может только кивнуть, словно находясь в лёгком трансе. Он медленно поднимается на ноги, разворачивается, чтобы уйти... но затем замирает. Внезапно он снова поворачивается, опускается на корточки перед Тэхёном, берёт его лицо в свои ладони и целует. Медленно, глубоко. Передаёт через поцелуй всю благодарность, которую не может выразить словами. Всё тепло, что разливается по его жилам от драгоценной ткани на запястье. Он чувствует под пальцами мягкость кожи Тэхёна, твёрдый излом брови со свежим шрамом. Он впитывает из его губ тишину, уверенность и дикую нежность, что принадлежит только ему. Отстранившись, Чонгук ещё секунду смотрит в его тёмные глаза, сияющие в ночи, затем беззвучно поднимается и уходит в дом, оставляя Тэхёна на крыльце с внезапно участившимся сердцебиением. Дверь тихо притворяется, но тепло от поцелуя и вес тёмно-синей банданы на его собственном запястье остаются с ним, как самое надёжное прикрытие на ночной вахте. На следующий день «Хаммер» и «Соренто» движутся к новой точке. Рёв их двигателей нарушает утреннюю тишину, обещая новые разочарования. В опустевшем доме остаются только трое. Намджун, дежурящий у спального мешка Кэнди, которая проснулась с высокой температурой и ознобом. Собирание грибов в сыром лесу всё же вышло ей боком. И Юнги, оставленный для защиты на случай, если заражённые решат объявиться вблизи дома. Он сидит на стуле у окна, небрежно положив заряженный пистолет на колено, и смотрит вслед уезжающим внедорожникам. Тишина в доме теперь кажется ещё более гулкой и уязвимой. — Как она? — тихо спрашивает он, не отрывая взгляда от заоконной пустоты. — Температура высокая, — качает головой Намджун и осторожно протирает тряпкой, смоченной в холодной воде, лоб и шею Кэнди. — Дал ей антибиотик. Надеюсь, это просто сезонная простуда. — Может, виноваты грибы? — мрачно предполагает Юнги. — Вдруг попался один ядовитый? — Нет, это не отравление, — уверенно парирует он. — Симптомы не те. Да и ели мы все из одной кастрюли. Если бы дело было в грибах, мы бы все сейчас вот так лежали. Юнги резко, почти сердито выдыхает и снова отворачивается к окну. Пальцы бессознательно выстукивают нервную дробь по деревянной раме. Он искренне надеется, что Кэнди поправится в ближайшие дни. Но ещё сильнее надеется, что Хосок вернётся целым и невредимым. И чтобы все остальные вернулись. Именно все. На душе у него чёрные кошки скребутся. Нехорошее, тягучее предчувствие закрадывается в самое нутро, отравляет мысли. Или же он просто сходит с ума, становясь параноиком под бесконечным натиском жестокого мира, который обожает отнимать самых дорогих людей ровно тогда, когда ты начинаешь позволять себе надеяться. Тем временем внедорожники летят по трассе, оставляя за собой шлейф пыли. Километры сгорают один за другим, пока они не приближаются к маленькому городку. Он выглядит подозрительно мирно: ни единого заражённого, никаких следов разрушений или борьбы. Город просто пуст, словно всех его жителей аккуратно вымели метлой. Чонгук так и не может перестать любоваться банданой на своём запястье. Он то и дело касается её пальцами, поправляет узел, и тихая, светлая радость разливается по его лицу. Он даже спал с ней так крепко и спокойно, как не спал уже очень давно. — Тэхён, остановись, — вдруг просит Чимин с заднего сиденья, голос напряжён. Тот плавно выжимает тормоз, и «Соренто» останавливается у обочины напротив кафе с распахнутыми настежь дверьми. Почти одновременно с ними тормозит и «Хаммер» впереди. Тэхён и Чонгук синхронно оборачиваются к Чимину. — В чём проблема? — коротко спрашивает Тэхён. — Наш пикап, — Чимин кивает подбородком в сторону, заставляя их перевести взгляд. Всего в двадцати метрах от них, припаркованный у входа в аптеку, стоит грязный, но узнаваемый пикап. Тот самый, который у них угнали. — Ты думаешь, тот человек тоже здесь? — предполагает Чонгук, рука непроизвольно ложится на карабин. — У меня к нему есть парочка претензий, — сквозь зубы говорит Чимин, распахивая дверь и выходя на улицу. И тут же достаёт из-за пояса пистолет. Остальные тоже выходят из внедорожников. Джин подходит к ним с новеньким автоматом «АК-12» на плече, лицо выражает скорее усталое раздражение, чем любопытство. — В чём заминка? — ровно спрашивает он. — Там наш украденный пикап, — говорит Чонгук, указывая взглядом. Джин переводит взгляд на автомобиль и тяжело вздыхает. — Пусть стоит. Нам надо двигаться дальше. До цели ещё десять километров ехать. Но в этот самый момент из дверей аптеки выходит мужчина. Тот самый, в чёрной, мешковатой одежде, с кепкой и маской на лице. И Чимин не выдерживает. Воспоминания о внезапном ударе по голове, ограблении и унижении вспыхивают в нём ярким, яростным пламенем. — Эй, ублюдок! — кричит он, делая резкий, угрожающий шаг в сторону незнакомца. — Иди-ка сюда, поговорим! Мужчина резко поворачивает голову, глаза на мгновение встречаются с пылающим взглядом Чимина, и он срывается с места вглубь города. Тот, не раздумывая, бросается в погоню. Джин бьёт себя ладонью по лбу. — Ну что за херня творится, — выдыхает он. Хосок, видя это, перехватывает свою шипастую биту покрепче и делает несколько быстрых шагов вслед за Чимином, на ходу оборачиваясь к остальным: — Нельзя же его одного отпускать, вдруг тот тип опасен! Остальные, обменявшись краткими, раздражёнными взглядами, вынуждены броситься следом, оставив внедорожники с работающими двигателями на пустынной улице. Незнакомец бежит быстро и ловко, словно тень, мелькая между домами и сворачивая в узкие закоулки. Чимин не отличается выдающейся физической подготовкой, но сейчас не отстаёт ни на шаг. Им движет слепая злость, которая заглушает неприятное покалывание в боку и жжение в лёгких. Впереди бегущий отшвыривает на его пути мусорный бак. Чимин, не сбавляя скорости, перепрыгивает через него. Стрелять пока не хочет, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, но желание подстрелить задницу этому вору становится всё более соблазнительным с каждой секундой. И тут незнакомец резко разворачивается на пятках и бежит прямо на него. Чимин вынужден затормозить и, наконец, вскинуть пистолет. Палец нажимает на спусковой крючок, но выстрел уходит в небо — незнакомец проворно уворачивается, и в следующее мгновение он уже вплотную. Он хватает Чимина за запястье, разворачивает спиной к себе и прижимает, обвив другой рукой его шею в железной хватке. — Видно, я повредил твои мозги, раз ты решил напасть на меня в одиночку, — низкий, обезличено-холодный голос раздаётся прямо у его уха. — Тебе нужно было убить меня тогда, потому что теперь я убью тебя, — сквозь зубы цедит Чимин, пытаясь вырваться. — Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — парирует незнакомец и с силой выворачивает его запястье. Пальцы Чимина немеют от боли, и пистолет с глухим стуком падает на асфальт. Незнакомец ставит на него ногу и подтягивает оружие ближе к себе. В этот момент из-за угла выбегают остальные. Джин и Чонгук тут же наводят на него прицелы. Тэхён и Хосок, стоя чуть поодаль, крепче сжимают своё оружие. — Надо же, ты и друзей позвал, — в голосе незнакомца слышится холодная, самоуверенная усмешка, будто он полностью контролирует ситуацию. — Отпусти его, — ровно говорит Джин, делая медленный, угрожающий шаг вперёд. Ствол неподвижно направлен в голову нападавшего. — Или продырявлю твою черепушку быстрее, чем ты успеешь моргнуть. — Он не шутит, — с усилием выдавливает Чимин, чувствуя, как мышцы руки незнакомца напрягаются, словно стальные пружины. — Я отпущу его, если вы отпустите меня, — парирует незнакомец. — Разойдёмся мирно. Без лишней крови. Тэхён чуть наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то. Взгляд становится пристальным. Этот голос... низкий, с характерной хрипотцой и своеобразными интонациями... Он кажется ему очень знакомым. — Мы не против, — соглашается Джин, не опуская оружия. — Эй, сними маску! — неожиданно и прямо приказывает Тэхён. Хосок и Чонгук тут же переводят на него удивлённые взгляды. Даже спина Джина заметно напрягается от такого неожиданного требования. — Нет, — резко отрезает незнакомец, и его хватка на шее Чимина рефлекторно усиливается. — Не стесняйся, — Тэхён ухмыляется, но в его глазах нет и тени веселья. Он делает медленный, почти небрежный шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Покажи личико. — Он меня сейчас задушит, — хрипит Чимин. И тут же он ощущает резкий, мощный толчок в спину. Незнакомец отталкивает его в сторону, как пустую коробку, и срывается с места, пулей устремляясь в ближайший переулок. Тэхён, будто только этого и ждал, срывается с места с хищной, азартной ухмылкой, которая появляется у него в самые опасные моменты. — Прикрывайте! — коротко бросает Джин остальным, сам оставаясь с Чимином, который, откашлявшись, поднимает с земли свой пистолет. Чонгук и Хосок, не раздумывая, устремляются за Тэхёном, готовые в любой момент вступить в бой. Тэхён настигает его в узком проходе между гаражами. Пальцы впиваются в плечо незнакомца, заставляя того резко обернуться. В воздухе свистит чужой кулак, направленный прямо в челюсть, но Тэхён легко отклоняется. Вращательным движением он резко дёргает руку вниз, одновременно срывая тёмную маску и кепку с головы незнакомца. При дневном свете открывается знакомое лицо, но теперь оно навсегда обезображено. Фиолетовый, грубый шрам, похожий на след от молнии, тянется от правого виска, рассекает щёку и теряется у линии челюсти. Кожа на рубце стянута и блестит, придавая некогда строгим и собранным чертам дикий, почти звериный вид. Тэхён свистит низко, оценивающим взглядом скользит по уродливому шраму. — Ничего себе украшение, — произносит он, и в его голосе слышно холодное любопытство. — Похоже, не только твои принципы пострадали, а? Кто это тебя так, офицер? — Твоя сестра. Эти два слова, произнесённые с ледяной ненавистью, заставляют застыть на месте всех, кто только что нагнал их. Чимин, всё ещё тяжело дыша, широко раскрывает глаза, осознавая, что перед ними не просто вор и угонщик, но и ещё одна жертва Хиоры. И судя по тому, что он не видел этого человека в лагере, того поймали уже после их побега. Тэхён на секунду замирает, взгляд становится острым. Затем он медленно пожимает плечами, а на лице появляется беззаботная ухмылка. — Ну, знаешь ли, — произносит он с притворной лёгкостью, — в семье не без урода. Моя, как видишь, не исключение. Но надеюсь, этот шрам достался тебе в честном бою, а не когда ты ползал перед ней на коленях, как преданный пёс. — Что здесь происходит? — властно вмешивается Джин, подходя ближе. — Офицер Ли Ёнхван, — произносит Тэхён, не отводя холодного, пристального взгляда от изуродованного лица мужчины. В голосе звучит нечто среднее между презрением и насмешкой. — Образцовый офицер, который когда-то поймал меня, но, увы, так и не сумел удержать. Похоже, карьера пошла под откос вместе с лицом. И, судя по всему, моральные принципы последовали за ней. — Слушать критику от вора в законе смешно, — холодно, с горькой усмешкой парирует Ёнхван, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Тэхён заливается коротким, откровенным смехом. Но этот смех без веселья, от него дрожь по телу бежит. — О, да ты просто мастер остроумия, — он качает головой, делая шаг вперёд. — Ты, гордый офицер, скатился до грабежа одиноких выживших. А я, вор в законе, до сих пор не опустился до того, чтобы отнимать последнее у тех, кто и так на краю. Выводы делай сам, офицер. Или твоя новая мораль позволяет только воровать, но не признавать собственное падение? Взгляд Чонгука прилипает к напряжённой спине Тэхёна. Слова офицера отдаются в нём глухим, тревожным эхом. Вор в законе? Он помнит, как Тэхён уходил от вопросов о своём прошлом, как его ответы всегда были уклончивыми, приправленными язвительными шутками. Сколько же у него ещё таких секретов? Он не силён в этих понятиях, всегда был далёк от криминального мира, но смутно представляет, что это что-то серьёзное, структурированное, со своими законами и иерархией. И это новое знание многое объясняет — врождённую, хищную хватку Тэхёна, умение обращаться с оружием, холодную расчётливость и абсолютное пренебрежение к любым установленным правилам. Но затем Чонгук смотрит на эту спину под другим углом. Она уже столько раз закрывала его от опасностей. Чувствует на своём запястье шёлк банданы — немой, но красноречивый символ доверия и принадлежности. Вспоминает тихие ночи, когда его единственным якорем в море кошмаров было ровное дыхание Тэхёна рядом. И он понимает с предельной ясностью: для него неважно, кем был Тэхён. Важно только то, кем он стал сейчас. А сейчас он — человек, которого Чонгук любит. Человек, который, несмотря на всё своё тёмное прошлое, оказался способен на верность и безоговорочную нежность. И этот простой факт перевешивает все ярлыки и все секреты старого мира, который уже мёртв. — Так, хватит этого! — властно обрывает Джин. Он не опускает автомат, но ствол уже смотрит не в упор, а чуть в сторону. — Неважно, кто кем был в прошлом. Это уже не имеет никакого значения. Мы не собираемся враждовать и резать друг другу глотки здесь и сейчас, я правильно понимаю? Он переводит тяжёлый взгляд на Чимина, который всё ещё смотрит на Ёнхвана с немой ненавистью, на самого Ёнхвана, чьи глаза прикованы к Тэхёну. — Я не желаю вам смерти, пока вы не трогаете меня, — чётко произносит Ёнхван. Он уже прошёл через многое, чтобы лезть в драку без крайней нужды. — Давайте просто мирно разойдёмся, — предлагает Чонгук. И хотя его горло рефлекторно сжимается при взгляде на Ёнхвана, но он не чувствует желания отомстить. Людей и так с каждым днём становится всё меньше, а бессмысленная резня между выжившими — это дикость. Но главное — Чонгук не хочет, чтобы Тэхён узнал. Потому что если узнает, что руки этого офицера сжимали его горло, что он причинил ему боль и страх... тогда всё. Спокойный, почти отстранённый тон Тэхёна сменится ледяной яростью, которую ничто не остановит. Кровь, которую Чонгук так хочет предотвратить, прольётся тут же, на этом самом месте, и он будет бессилен что-либо изменить. — Удачи, офицер, — Тэхён поворачивается к нему спиной, демонстративно показывая полное пренебрежение к любой возможной угрозе. Он поднимает руку, коротко помахивая ею в прощальном жесте, который больше похож на отмашку. — Но запомни на будущее: больше ни одной кражи у людей из этой группы. Ни крошки, ни патрона. Или я тебя найду, — он оборачивается через плечо, взгляд, полный абсолютной, безжалостной уверенности, впивается в Ёнхвана, — и сломаю тебе руки. Понял меня? Ёнхван презрительно фыркает, но не удостаивает ответом. Его взгляд на мгновение скользит по Чимину, но тут же отводится, будто он стирает его из своего поля зрения. — Куда бы вы ни направлялись, не выезжайте из этого города, — ровно произносит он, обращаясь уже ко всем. — О чём ты? — Джин медленно оборачивается, взгляд становится пристальным, тяжёлым. — Вы уже встречали собак? Не обычных, а… тварей, — уточняет Ёнхван. — Да. — В двух километрах отсюда, по старой трассе, бродят двое таких. — И они тебя не убили? — с прищуром, полным недоверия, спрашивает Тэхён. — Кроме собак, на дороге застряла целая толпа заражённых. Они как живой щит. Я оказался в ловушке и отступил сюда. Но стая медленно движется в этом направлении, — объясняет Ёнхван. — Какие породы? — сразу же спрашивает Хосок. — Я не смог разглядеть, как следует. Но три дня назад столкнулся с алабаем. У него были повреждены задние лапы, но даже в таком состоянии убить его получилось не с первого раза. — На нём был ошейник? — уточняет Чонгук. — Да. Там была цифра двенадцать, — подтверждает тот. Джин пристально смотрит на этого человека. Пройти такой путь в одиночку, пережить плен у Хиоры и до сих пор оставаться в строю — это говорит о железной воле. Но, кроме того, по его глазам видно, что он что-то скрывает. Что-то важное. — Ты знаешь что-то ещё, — прямо говорит Джин. — Что именно? — Да, — просто отвечает Ёнхван. — Но я и так сказал вам больше, чем должен был. — Проявил невиданное благородство, — с язвительной усмешкой бросает Тэхён. — Что ты хочешь за информацию? — чётко и по-деловому спрашивает Джин. — Еду. Оружие. Аптечку. — Не жирно тебе будет? — бросает Чимин. — Эта информация того стоит, — Ёнхван смотрит прямо на Джина, игнорируя Чимина. — Решайте. Джин отводит взгляд, мысленно перебирая их скудные запасы. Еды в обрез, лекарства — на вес золота. С оружием проще, но какой информацией может обладать этот человек, чтобы она стоила так дорого? Да и вести его в убежище всё равно что подложить гремучую змею в спальный мешок. Офицер уже показал, на что способен, и в этом мире такие навыки делают его одновременно и ценным союзником, и смертельной угрозой. Тэхён и Чимин явно против, Чонгук держится нейтрально, но настороженно, Хосок начеку. — Мы можем взять тебя с собой в убежище, — медленно говорит Джин, возвращая взгляд к Ёнхвану. — Совершим обмен там. Но свяжем тебя по рукам и ногам. Идёт? — Джин, ты серьёзно?! — взрывается Чимин, не в силах сдержать возмущение. — Я не доверяю вам так же, как и вы мне, — парирует Ёнхван, глаза сужаются. — Связанным я буду беззащитен. Я не могу себе позволить так рисковать. — Тогда заключим сделку по-другому, — вступает Тэхён, голос звучит спокойно. — Мы привезём тебе всё, что ты просил, к той аптеке, где ты оставил наш пикап. Через два часа. Обменяемся и разойдёмся. Чисто, просто, без лишних рисков. Он смотрит на Ёнхвана, оценивая его реакцию. Пауза тянется несколько секунд. — По рукам, — наконец кивает тот. Тэхён коротко усмехается, разворачивается и уходит, легонько подталкивая перед собой Чонгука. Остальные, после мгновения нерешительности, следуют за ним. Лишь Чимин задерживается, бросая на Ёнхвана пылающий взгляд. Его внутреннее чувство справедливости кричит против этого компромисса. Но он лишь сжимает кулаки и, резко развернувшись, уходит следом, оставляя офицера в одиночестве на пустынной улице.