Nexodon

Цокот каблуков, отскакивая от голых бетонных стен склада, раздаётся как барабанная дробь перед казнью. Женщина с длинной белоснежной косой, ниспадавшей на строгое чёрное платье с красноречивым разрезом на бедре, неспешно идёт по тёмному коридору. Слушает яростные, голодные хрипы, доносившиеся из-за каждой двери. На её пухлых алых губах играет лёгкая самодовольная ухмылка. Она без стука входит в центральную дверь, распахнув её настежь с таким размахом, будто является хозяйкой бала. Огромное помещение внутри раньше использовалось для хранения зерна. Теперь вместо пыльных мешков по стенам метаются заражённые. Они прикованы толстыми цепями к стенам, словно в кандалах, их грязные тела извиваются в бессильной ярости. Они рычат, брыкаются и тянут тощие, с когтистыми пальцами руки к единственному источнику жизни в этом склепе. В центре, на голом бетонном полу, лежит группа из восьми человек, связанная по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Тусклый, пляшущий свет свечей, вставленных в самодельные подсвечники из консервных банок, играет на их бледных лицах. — Неужели ты хочешь их всех убить? — голос женщины нежен и мелодичен, как колокольчик, но в его переливах отчётливо проскальзывает стальная, привыкшая командовать властность. Из тени угла, словно порождение самой тьмы, выходит Минсу. За время, проведённое в отшельничестве, он изменился. Некогда худые, сутулые плечи теперь выглядят уверенно, обретя мышечный рельеф. На переносице больше нет очков — их заменили линзы, открывшие холодный взгляд. Волосы чуть отросли, беспорядочными прядями падая на лоб. Но главные изменения внутри. Они застыли в его острых, очерствевших чертах, в глазах, которые с нескрываемым удовольствием смотрят на связанные тела бывших товарищей. — Они это заслужили, — голос ровный и безразличный, как гладь мёртвого озера. — Предательство не имеет срока давности. — Скульптор требует материал для своих шедевров, — говорит женщина, её голос обволакивает, как тёплый сироп, а взгляд, брошенный на Минсу, полон обманчивого тепла. — Пусть сам отберёт подходящий из этого отребья, — равнодушно отвечает тот. — Кроме двоих. Минсу медленно, с наслаждением растягивая момент, подходит к двум телам, лежащим в самом центре. Тэхён и Юнги сброшены спина к спине, скреплённые не только стяжкой на запястьях и лодыжках, но и прочной верёвкой, врезающейся в плоть, будто они единый, пойманный узел сопротивления. В его глазах, наконец, вспыхивает живой огонь давно вынашиваемого триумфа. Эти двое, всегда бывшие ему костью в горле — Тэхён с его насмешками и смертоносной уверенностью, Юнги с его угрозами и непоколебимой верностью «своим». Они, всегда казавшиеся ему такими сильными и недосягаемыми, теперь лежат у его ног в грязи и пыли. Выглядят жалко, ничтожно, как раздавленные дождевые черви. Минсу резко поднимает ногу и с силой припечатывает подошву своего ботинка к лицу Тэхёна, с наслаждением растирая его по бетону. Затем летит презрительный плевок и шлёпается на щёку Юнги, а следом отточенный удар носком в солнечное сплетение. Безвольное тело судорожно дёргается. — Этих выродков, — сквозь стиснутые зубы, с шипением выдыхает он, — отправьте в яму. — Ах, так это для них ты приказал её выкопать? — женщина прикрывает тонкими, изящными пальцами губы, расплывшиеся в хищной улыбке. Её светло-карие глаза блестят от любопытства. — Да, — коротко бросает Минсу, взгляд ещё раз с ненавистью скользит по двум телам. — Если они очнутся здесь, перебьют всех нас. От них нужно избавиться в первую очередь. А остальные, — он бросает презрительный взгляд на остальных пленников, — просто кучка жалких слабаков. С ними Скульптор может по-настоящему позабавиться. — Хорошо. Минсу разворачивается и уходит, не оглядываясь. Ему претит вид их безвольных тел. Приятнее будет наблюдать, как в их глазах, когда они очнутся, появится осознание полного поражения, безысходности и его торжества. Он предвкушает этот миг. Женщина уходит следом за ним. Но на пороге она оборачивается, и её взгляд, холодный и оценивающий, будто взгляд покупателя на рынке рабов, на мгновение задерживается на Тэхёне и Юнги. Уголки её губ слегка приподнимаются. А затем дверь с глухим стуком закрывается. Но вскоре она снова открывается. На сей раз в помещение заходит высокий, могучего телосложения мужчина. Его плечи кажутся слишком широкими для дверного проёма, а мышцы на руках и ногах напоминают переплетённые канаты. Лысая голова покрыта татуировками: две чёрные змеи с раскрытыми пастями ползут от висков к макушке, словно готовясь сомкнуть челюсти на темени. Лицо у него каменное, а глаза пусты и неподвижны, будто стеклянные. Он опускается на одно колено, его лапищи сжимают лодыжки Тэхёна и Юнги. Раздаётся грубый шорох ткани. Связанные тела начинают медленно тянуться по полу. Голова Тэхёна безвольно болтается, а Юнги бледен как смерть. Прикованные к стенам твари приходят в яростное возбуждение, их рычание становится громче, цепи звенят, но могучий мужчина не обращает на это никакого внимания. Он просто тянет свою добычу к выходу, к той самой яме, что ждёт своих жертв за пределами этих стен. Через несколько часов группа начинает приходить в себя. Первым открывает глаза Чонгук. Он часто моргает, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке, резко вдыхает густой запах пыли и чего-то кислого, тут же заходясь надсадным кашлем. По телу разливается неприятная тяжесть, отчего оно ощущается чужим. Он инстинктивно пытается подняться, но не может из-за скованных за спиной рук и ног. Сердце заходится в истерике, бешено колотясь где-то в горле, а в висках начинает пульсировать тупая, нарастающая боль. И сквозь этот внутренний гам до слуха постепенно доносятся множество прерывистых, голодных хрипов и зловещий лязг цепей, раз за разом бьющий по нервам. Чонгук чуть приподнимает голову, с трудом оглядывает помещение насколько это возможно. Взглядом впивается в ближайшую тварь, прикованную к стене. Та порывисто тянет к нему костлявую серую руку с почерневшими ногтями, а из её горла вырывается низкий рык. — Что… — собственный голос хриплый из-за сухости во рту. Воспоминания обрушиваются на него лавиной: взрыв, странный голос, хлопки, падение Тэхёна, холод асфальта. Глаза широко распахиваются от ужаса, и он с мучительной ясностью понимает: они в плену. Только у кого? За спиной раздаётся сдавленный вздох. — Какого чёрта?.. — голос Чимина такой же хриплый и разбитый. Он дёргается, пытаясь вырваться, и его ноги случайно задевают Чонгука. — Осторожнее, — тут же отзывается тот. — Фух, — с облегчением выдыхает он, узнавая знакомый голос, — ты тоже здесь. — Мы все здесь, — с трудом занимая сидячее положение, подключается Джин. Его статная фигура выглядит сломленной, но голос, хоть и уставший, по-прежнему пытается нести отзвук команды. Он медленно переводит взгляд на остальных, которые тоже с трудом садятся. Некоторые безуспешно пытаются вырваться из пут. Но пластиковые стяжки лишь глубже впиваются в кожу, оставляя кровавые ссадины. Хоть бери и зубами отгрызай их, чтобы освободиться, но это безнадёжно. А твари у стен сходят с ума от голода и нетерпения. Их хрипы, сливаясь в зловещий хор, давят на уши, заставляя интуитивно сбиться в кучку. Пусть они и не дотягиваются до группы, но сама их близость и ярость делают их смертельно опасными. Чонгук, сжимая зубы, вспоминает свою же теорию: твари разлагаются изнутри, и, будь в них чуть больше животного упорства, они смогли бы освободиться, буквально оторвав себе конечности. И это не помешало бы их обезображенным телам дойти и начать пожирать их, связанных и беспомощных. — Что происходит? — нервно, почти плача, спрашивает Намджун. Он пробегает встревоженным взглядам по искажённым, бездушным лицам у стен. И горло его так сжимается, что становится трудно дышать, а сердце колотится настолько быстро, что отдаётся острой болью в груди. — Старайтесь сохранять спокойствие, — сквозь зубы проговаривает Джин, хотя ему самому это даётся невероятным усилием воли. Собственная нервная система расшатана до предела; внутри всё кричит от ярости и беспомощности. — Кто бы нас сюда не притащил, он скоро сам явится. Нам нужно быть готовыми. — Где… — Хосок сглатывает ком в горле, голос дрожит. — Где Юнги? Его глаза, полные нарастающей паники, бегают по бледным лицам товарищей, заглядывают в самые тёмные углы склада, но не находят своего вечно ворчливого, но такого родного капитана. Тишина в ответ давит тяжелее любых слов. — Тэхён… Чонгук только сейчас, сквозь туман страха и пульсирующую головную боль, с ужасом осознаёт, что и его рядом нет. Он тоже пытается отыскать глазами знакомые черты, красную бандану, но натыкается лишь на пустой бетон. Внутри всё обрывается и сжимается в ледяной ком. — Может, они в другом помещении? — предполагает Кэнди, голос её слабый. На её лбу, несмотря на здешнюю прохладу, выступает испарина от высокой температуры. Она чувствует себя, пожалуй, хуже всех: насморк мешает дышать, а ломота в костях, усиленная неестественной позой и впивающимися стяжками, превращает и без того жуткий плен в настоящую пытку. Чонгук и Хосок молчат. Внешне они стараются сохранить самообладание, не поддаваться панике, которая витает в воздухе гуще запаха тлена. Но внутри у обоих всё кричит и разрывается от страха за любимых и леденящего душу предчувствия, что случилось что-то необратимое. Дверь отворяется, и в помещение лёгкой походкой заходит худощавый мужчина. На нём до блеска чистый клеёнчатый фартук, а рукава чёрной водолазки аккуратно закатаны до локтей, обнажая бледные, жилистые предплечья. Но больше всего поражает его выразительное, артистичное лицо с большими, чуть лукавыми глазами и подвижными бровями. Оно буквально сияет безудержным, одурманивающим счастьем, словно он только что выиграл в лотерею сто миллионов вон. — Здравствуйте, дорогие гости! — весело провозглашает он, разводя руки в стороны, будто приветствует дорогих друзей на своём дне рождения. И это обращение напоминает им искажённый динамиком голос, но теперь он живой и наполненный интонациями. Вот, кому он принадлежал. А следом в помещение, перекрывая собой дверной проём, заходит могучий мужчина с татуировками-змеями на лысой голове. Он молча останавливается позади худого мужчины, скрестив на груди руки. Его мышечные габариты вызывают у половины группы немой ужас. — Кто вы такие? — резко спрашивает Джин. — О, простите мою невежливость! — восклицает худощавый мужчина, ударив себя ладонью по лбу с комичным раскаянием. — Зовите меня Скульптор, — он изящно склоняет голову. — А этот, — он делает плавный, почти небрежный взмах рукой в сторону громилы, — не обращайте внимания. Это просто моя стероидная горилла. Таскает тяжёлое. — Меня зовут Тобин! — низкий, гортанный голос другого мужчины прорывает сквозь сжатые челюсти. Он звучит как рык раненого медведя, и в нём бушует такая злоба, что по спине у Чимина пробегают мурашки. — Да-да, Тобин, конечно, — с лёгкой насмешкой отмахивается Скульптор, будто успокаивая капризного ребёнка. — Не порти нам момент знакомства, — он снова обводит пленников сияющим взглядом. — Ну что, приступим к осмотру материала? Все застывают с широко распахнутыми глазами. О каком материале идёт речь? Но долго гадать им не дают. Скульптор с тем же сияющим выражением лица одобрительно кивает своему громиле. Тобин тяжёлыми шагами подходит к Чимину. Его лапищи впиваются в ворот ветровки. Раздаётся резкий, сухой треск молний и рвущейся ткани. Затем он хватает худи и с тем же звериным усилием разрывает его, обнажая грудную клетку и живот Чимина. Холодный, сырой воздух склада противно лижет кожу. — Какого чёрта ты делаешь?! — кричит Чимин, инстинктивно пытаясь сжаться в комок, но толком пошевелиться не может. — Не ори на меня! — ревёт в ответ Тобин, лицо искажается вспышкой ярости. Голова Чимина дёргается от хлёсткой оплеухи. И он, как пушинка, беспомощно валится на бетонный пол, оглушённый и подавленный. Из носа тонкой струйкой бежит кровь, а на щеке расцветает багровое пятно. Скульптор никак не реагирует на это. Лица для него не важны. Тобин тем временем методично проделывает то же самое с каждым мужчиной. Треск ткани, резкие движения, и вот уже Джин, Чонгук, Хосок и Намджун сидят с обнажёнными по пояс торсами, по их коже бегут мурашки от холода и унижения. Тобин угрожающе задерживает на каждом взгляд, полный немого обещания боли, если они посмеют издать хотя бы звук. И когда очередь доходит до Кэнди, которая вжимается в плечи Намджуна и Чонгука, сидящих ближе всех к ней, — Чимин не выдерживает: — Не трогай её! — голос срывается на высокий, надрывный крик. Он рвётся вперёд, словно собирается наброситься на Тобина, но стяжки жёстко держат его на месте. — Она девушка! Оставь её в покое! Это искра, высеченная из самого сердца. Крик звучит так громко, что твари у стен рычат ещё яростнее, будто поддерживая его. Они тянут руки к массивному телу Тобина, но никак не могут дотянуться. Лишь лязг цепей подтверждает, что все они в одинаковом положении беспомощности. — Пожалуйста, — мольбой поддерживает Чонгук, обращаясь прямо к Скульптору, в котором видит хоть какую-то возможность диалога. — Не трогайте девушку! Она больна, она не представляет для вас угрозы! Скульптор, до этого с лёгкой усмешкой наблюдавший за выходкой Тобина, медленно поворачивает к нему голову. Его лицо выражает преувеличенный интерес, будто он услышал любопытную реплику в театре. — О? — он делает несколько шагов вперёд, заставляя Тобина на мгновение застыть. Взгляд скользит по бледному, испуганному лицу Кэнди, затем возвращается к Чонгуку. — А ты думаешь, я собираюсь сделать с ней что-то плохое? Милый мой, искусство не признаёт пола. Оно признаёт лишь форму. Линию. Потенциал. И сразу после его слов Тобин грубым рывком хватает края куртки и футболки Кэнди. Раздаётся тот же отвратительный треск ткани. Через мгновение она остаётся сидеть в одних джинсах и белом бюстгальтере. Бледная кожа, покрытая мурашками, резко контрастирует с жаром от унижения на её щеках, пока громила с тупым, животным любопытством осматривает её оголённое тело. — Я вырежу твои глаза, — шипит она сквозь стиснутые зубы. В её глазах нет ни капли страха, только чистая ненависть. Тобин, не меняясь в лице, хватает её за волосы и дёргает, заставив вскрикнуть от боли. Джин рвётся в его сторону с глухим рыком, но лишь беспомощно сжимает челюсти до хруста, чувствуя, как яд бессилия разъедает его изнутри. А Тобин наклоняется совсем близко к лицу Кэнди. — Ты просто девка для утех, — каждое слово бьёт, как плеть. — Чего зубы скалишь? Ты должна стоять на коленях, а не строить из себя воительницу. В этот момент со стороны коридора раздаётся отчётливый, размеренный цокот каблуков. Звук, полный власти и неспешной уверенности, заставляет всех замолкнуть. Тобин тут же, будто пёс, услышавший оклик хозяина, отстранятся от Кэнди и выпрямляется, повернувшись к двери. Даже Скульптор разворачивается, и его лицо озаряется широкой, неподдельно-восторженной улыбкой, словно на сцене вот-вот появится главный актёр. В помещение входит высокая, статная женщина с белоснежной косой, переброшенной через плечо. Её тёмное, облегающее платье с глубоким разрезом открывает стройную ногу, а на бедре вытатуирован изящный, чёткий египетский Анубис с посохом и анком — бог-проводник в царство мёртвых. Она выглядит смертельно привлекательно и так же смертельно опасно. — Карина, моя муза! — приветствует её Скульптор учтивым поклоном. — Ты прекрасна, как и всегда. Твоё появление затмевает даже моё скромное искусство. Карина медленно оглядывает всех оценивающим взглядом, который фиксирует каждую деталь: страх в глазах пленников, ярость на лице Кэнди, подобострастную позу Тобина. Алые губы трогает лёгкая, холодная улыбка. — Я вижу, ты уже начал отбор, — её мелодичный голос полон спокойной силы. — Нашёл что-то... достойное? — Вот, осматриваю материал, — вежливо отвечает Скульптор, жестом указывая на пленников. И как только он получает от Карины слабый, снисходительный кивок, тут же преображается. Он подбегает к группе и начинает досконально, как гурман на рынке, осматривать их, проводя холодными пальцами по коже. — Безвкусица! — с презрением отмахивается он от Чимина, и тот чуть слышно выдыхает, на миг прикрывая глаза от облегчения. Джин встречает его острый взгляд своим, полным немой ненависти. — Что с твоей грудной клеткой? — Скульптор проводит пальцами по эластичным бинтам, всё ещё туго стягивающим его торс. — Рёбра сломаны, — ровно отвечает Джин, хотя кости уже срослись. Он просто не успел снять бинты. — Брак! — заключает Скульптор с таким же презрением и переходит дальше. И вот, остановившись на Хосоке, глаза загораются лихорадочным блеском. — Вот-вот! Это же идеал! — восклицает он, и его голос дрожит от вожделения. — Тобин, неси его в мою мастерскую! Живо! — Что? Нет! — пытается сопротивляться Хосок, дёргаясь в стяжках. Но Тобин с лёгкостью, словно мешок с перьями, перекидывает его через своё бугристое плечо. Хосок отчаянно бьётся, крики приглушены телом громилы. — Что вы с ним собираетесь делать?! — Джин скрывается на яростный крик, чувствуя, как его тело напрягается до дрожи. — Искусство! — парирует Скульптор, не отрывая восхищённого взгляда от уносимой «добычи». Затем его взгляд падает на стройное, поджарое телосложение Намджуна. — Ох, — глаза снова вспыхивают, — ты тоже прекрасен! Тобин, потом вернёшься за ним! На Кэнди долго не задерживается, пробегая взглядом по её полуобнажённой фигуре, но в его глазах мелькает снисхождение, будто он смотрит на неинтересную безделушку. А вот на Чонгуке глаза Скульптора снова вспыхивают тем же восторгом, что и на Хосоке. Он тянется к нему, словно к шедевру в галерее. — И его хочу! — Нет, — мягко обрывает его надежды Карина. — Этот парень мой. И Чонгук, застывший в страхе, с ужасом осознаёт, что даже не знает, что будет хуже: оказаться в руках безумного Скульптора или стать «собственностью» этой загадочной и смертельно опасной женщины. Её холодный, оценивающий взгляд, скользящий по нему, кажется куда более жутким, чем восторг сумасшедшего художника. — Твоё слово — закон, моя дорогая, — почтительно склоняет голову Скульптор, но в его глазах мелькает лёгкая досада. — Теперь позволь откланяться, мне не терпится приступить к работе. Этот идеальный материал сам просится под мои инструменты. — Ступай, — разрешает Карина. И тот лёгкой, порхающей походкой, покидает помещение, оставив за собой гнетущее ощущение неотвратимой беды. Джин с болью смотрит на Намджуна, который сидит с опущенной головой и сжатой челюстью, и чувствует, как сжимается сердце. Он не может допустить, чтобы этот человек пострадал от рук безумца. Он решает вступить в диалог с Кариной, которая, как ему кажется, является здесь лидером. И судя по её безупречному наряду и холодной уверенности, она не из тех, кто любит пачкать руки. — Кто вы такие? — прямо спрашивает он. — Где ещё двое наших людей? Карина медленно переводит на него взгляд. На её губах играет лёгкая, почти дружелюбная улыбка, но Джин не верит в эту маску ни на секунду. В её глазах он видит ту же холодную сталь, что и в дуле пистолета. — Мы такие же выжившие, как и вы, — отвечает она. — Просто некоторые из нас, как наш дорогой Скульптор, нашли себе… хобби, чтобы не сойти с ума от безнадёжности этого мира. — Ты не ответила на мой второй вопрос, — настаивает Джин, и в его голосе зреет стальная твердость. Карина прикладывает тонкие пальцы к виску в лёгкой задумчивости, словно пытается вспомнить что-то несущественное. — Ах, да, прошу прощения, у меня ужасная память на имена, но, если я правильно поняла, вы имеете в виду двух особо… энергичных мужчин. — Где они? — вырывается у Чонгука, голос дрожит от попытки сдержать слёзы и ярость. Карина с сочувствием поджимает губы. — Боюсь, они уже мертвы, — она делает паузу, наблюдая, как её слова впиваются в них, как ножи. — Но я хочу прояснить: мы не убийцы. Чонгук её уже не слышит. Мир сужается до оглушительного звона в ушах. Глаза его стекленеют, дыхание замирает в груди, словно лёд сковывает лёгкие. Тэхён… мёртв? Эта мысль страшнее любого монстра, страшнее самой смерти. — А кто вы такие? — сквозь стиснутые зубы проговаривает Чимин. — Мы наказываем только тех, кто предал кого-то из нас, — объясняет Карина с тем же спокойствием. — Тобин называет нас забавно, а-а… — она проводит пальцами по лбу. — Простите, совсем вылетело из головы. Но суть, я думаю, вам ясна. — Мы — Каратели, — раздаётся равнодушный голос из коридора. Все, кроме отрешённого Чонгука, впиваются неверующими взглядами в вошедшего Минсу. Он стоит в дверном проёме, его осанка уверенна, а лицо выражает лишь ледяное спокойствие. Джин бледнеет, у него в голове всё складывается с пугающей скоростью. Наказать предателей — то есть их. Вся эта месть, эта ловушка — идея Минсу. Этот трусливый шакал, которого они считали слабаком, теперь стоит за их пленением. — Значит, это всё ты, — сквозь зубы цедит он. Уголок губ Минсу дёргается в подобии улыбки. — Твои умственные способности всегда мне нравились, сонбэним, — говорит он, и это почтительное обращение звучит как язвительная насмешка. — Вы даже не представляете, сколько я ждал, пока вы посетите этот город. Вёл статистику, изучал ваши предполагаемые маршруты. Вы оказались предсказуемыми. — Ты отрезал все обходные пути, — с горьким осознанием произносит Чимин. — Все эти заторы, поваленные деревья... Это была не случайность. — А вот твои умственные способности меня удивляют, — парирует Минсу, бросая на него холодный взгляд. — Всегда считал тебя глупцом, который слепо доверяет Джину. Но да, это я отрезал все объездные пути. А вы сами приехали сюда, я просто дождался. Он делает несколько шагов вперёд, взгляд скользит по их связанным телам с безразличным торжеством. — Вы бросили меня. Считали слабым. Ничтожеством, — в его голосе впервые проскальзывает яд. — А теперь это ничтожество решает, кому из вас жить, а кому... стать искусством. Прекрасное стечение обстоятельств, не правда ли? — Тэхён... — имя срывается с губ Чонгука хриплым, надорванным шёпотом. Он не поднимает головы, уставившись в бетонный пол, но всё его тело напряжено в ожидании ответа, которое хуже любой пытки. Минсу медленно переводит на него взгляд. Уголок его рта непроизвольно дёргается вверх, вытягиваясь в узкую, торжествующую ухмылку. Он наслаждается этим моментом. — Его разорвали твари, — отчётливо произносит он, смакуя каждое слово. — В яме, куда мы их обоих сбросили. Они даже не проснулись ещё на тот момент. Просто сдохли. Затем он не спеша достаёт из кармана своих штанов смятый, грязный лоскут алой ткани. Та самая бандана, которая была талисманом, символом семьи, драгоценной нитью, связывавшей Тэхёна с его прошлым и Чонгуком. Минсу с наслаждением смотрит, как лицо Чонгука искажается мукой, и швыряет бандану ему под ноги. Ткань бесшумно приземляется на пыльный бетон. — Вот, — голос звучит мягко и ядовито. — Всё, что осталось от твоего анархиста. Для Чонгука в этот момент мир не просто рушится. Он взрывается изнутри чёрной вспышкой, которая выжигает всё, кроме всепоглощающей боли. Она пронзает до самых костей, заставляя всё его тело сотрясаться в немой агонии, будто от мороза в сто градусов. Звуки гаснут, краски блекнут. Он больше не видит ни Минсу, ни товарищей, ни прикованных тварей. Стеклянный взгляд прикован к алому лоскуту, который лежит на пыльном бетоне, неестественно яркий и неподвижный. Он похож на лужицу крови. На кровь его любимого человека. Последнее, что от него осталось. Из горла вырывается короткий, сдавленный хрип, похожий на предсмертный стон раненого зверя. Слёзы замерзают внутри, превращаясь в осколки, которые режут душу. Чонгук больше не чувствует стяжек, не чувствует холодного пола. Он чувствует только вселенскую пустоту, в которую проваливается его сердце. — Чонгук... — тихо, с ужасом зовёт его Намджун, но тот не слышит. Чонгук уже не здесь. Его сознание, не в силах выдержать этот удар, отступает, пытаясь найти спасение в небытии, оставляет лишь хрупкую оболочку, застывшую в немом крике. — Чонгук, не слушай его! — яростно кричит Джин, дёргая руками до хруста в запястьях, чувствуя, как пластик впивается в плоть. — Он лжёт! Тэхён жив! Он просто где-то прячет его! — Нет, — мягко, как и со Скульптором, рушит его последние надежды Карина. — Они, в самом деле, были сброшены в яму с заражёнными людьми. — Благодарю, Кари, — с искренней тёплой улыбкой говорит Минсу. — Всегда рада помочь, милый мой, — с такой же теплотой отвечает она. А затем её холодный взгляд возвращается к Чонгуку. Тот, окончательно раздавленный, сидит неподвижно, пустой взгляд прикован к бандане. Для неё он — идеальный пациент. Чистый лист, на котором можно вывести любую форму страдания. — Не будем затягивать, — теперь она обращается уже ко всей группе, голос обретает властные нотки. — Оставшиеся отправятся в наш парк. — Я скажу Тобину, чтобы отправил сюда людей для транспортировки, — поддерживает Минсу и, бросив последний торжествующий взгляд на своих бывших товарищей, поспешно удаляется. — Какой ещё парк? — хрипло, с трудом выговаривая слова, спрашивает Кэнди. Её тело бьёт озноб, но теперь не только из-за болезни. Карина поворачивается к ней, и на её губах расцветает тёплая улыбка. — Парк Ужасов, дорогая. Ведь все предатели должны быть не просто наказаны, а... проучены. Специально для вас наш Минсу приготовил много сюрпризов. У вас есть маленький, совсем крошечный шанс выжить. Но помните, — её голос становится ледяным, — выживание на аттракционе не гарантирует вам жизнь после него. С этими словами она разворачивается и выходит, её каблуки вновь отстукивают мерный цокот по бетону, который теперь звучит как отсчёт последних секунд их прежней жизни. Дверь захлопывается, оставляя их в компании воющих тварей и ужаса перед тем, что ждёт впереди. Говорить, строить планы, пытаться подбодрить друг друга — всё это теперь кажется бессмысленным, пустой тратой и без того иссякающих сил. Двое из них мертвы. От этого исхода внутри холодеет. Но Джин упрямо, отчаянно сопротивляется, цепляясь за призрачную возможность, что Минсу солгал. Однако чем сильнее он пытается оттолкнуть эту мысль, тем ярче в памяти всплывает его собственное лицо, искажённое яростью, и то, как он кричит на Юнги, трясёт его за плечи. Этот момент теперь кажется ему самым ужасным предательством. А что будет с Хосоком? Если — нет, когда — он узнает о Юнги... Джин с содроганием представляет его реакцию. Хосок, чья безудержная энергия и преданность были их общим якорем, просто рухнет. Так же, как рухнул Чонгук, который превратился в безжизненную оболочку, безучастно взирающую на красную бандану у своих ног. Взгляд, полный отчаяния, переползает на поникшего Намджуна. Врача, ставшего для них всех символом чего-то человеческого, святого в этом аду. Если и его не станет, заберёт Скульптор... Если он увидит, как умирает его… дорогой сердцу человек… Джин закрывает глаза, чувствуя, как последние опоры под ним рушатся. Он не боится своей смерти. Он боится сойти с ума от тяжести потерь и от осознания собственного бессилия что-либо изменить. Дверь снова открывается, впуская в подвал отряд во главе с Тобином. На фоне его могучей фигуры пятеро мужчин выглядят суетливыми муравьями, мельтешившими у его ног. — Парня оставить здесь, — Тобин коротко тычет пальцем в сторону Чонгука. — Остальных — распределить по аттракционам. Сам он с той же звериной лёгкостью забрасывает на своё плечо Намджуна. Тот лишь слабо ахает, тело обмякает в безвольной покорности. — Намджун! — рвётся вперёд Джин, но двое мужчин грубо хватают его за руки, поднимая с пола. — Я вернусь за тобой! Слышишь?! Ты должен продержаться! Но Намджун ему не отвечает. Его голова беспомощно болтается, а взгляд отсутствующий, будто он уже смирился с участью «материала» для Скульптора. Одного за другим их вытаскивают со склада. Чимина, отчаянно пытавшегося вырваться. Кэнди, которую тащат, почти не касаясь, словно падаль. Джина, который, стиснув зубы, продолжает метать проклятия, пытаясь запечатлеть в памяти лица этих уродов. Остаётся лишь зловещее рычание прикованных тварей и неподвижный Чонгук, одиноко сидящий в лучах тусклого света свечей. На улице уже давно стемнело, когда их, всё ещё связанных, привозят в трясущемся грузовике к парку Ужасов. Вытаскивают всех небрежно, как мешки с мусором, швыряя на холодный асфальт. Джин тяжело падает на плечо, Чимин отделывается ссадиной на щеке, а Кэнди, и без того ослабленную, подхватывают под руки двое молчаливых людей и буквально ставят на подкашивающиеся ноги. Осенний холод, пробирающий до костей, ощущается теперь особенно остро. Из-за разорванной одежды ветер лижет оголённые участки кожи, вызывая обильные мурашки и заставляя зубы стучать. Воздух сырой, пахнет гниющими листьями и чем-то химическим, вроде краски или растворителя. Затем их грубо разворачивают лицом к парку. Это не то весёлое, яркое место из прошлой жизни, что светилось неоном и разноцветными огнями. Это его зловещий двойник. Вся территория тонет во мраке, и лишь узкая дорожка, выложенная по бокам свечами, прикрытыми стеклянными колпаками от ветра, освещает его. Они мерцают неровным, трепещущим светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени, и выхватывают из тьмы самое жуткое. Живые статуи. По всей территории в причудливых позах стоят заражённые. Они замурованы в толстый слой серой, потрескавшейся глины, но их головы остаются свободными. И они шевелятся. Слышится непрерывный, низкий гул их рычания, которое резкий ветер превращает в жуткий хор. Жёлтые глаза с голодом следят за пленниками, а челюсти судорожно сжимаются и разжимаются, словно они пытаются укусить запах живой плоти. Дорожка из свечей ведёт к тёмному силуэту главного входа, увенчанного криво висящей табличкой, на которой угадываются очертания слов: «Добро пожаловать в Ужаслэнд». Джина и Чимина, не церемонясь, хватают за воротники курток и тащат по земле. Колючая трава и острые камни впиваются в спины, пыль забивается в нос и рот. Джин, стиснув зубы, пытается хоть как-то упереться ногами, чтобы уменьшить трение, но его усилия жалки и бесполезны. Чимин лишь хрипит, захлёбываясь собственным бешенством и унижением. Кэнди же, наоборот, подхватывают на руки, как тюк. Она не сопротивляется, понимая полную бессмысленность любой борьбы. Её тело, истерзанное болезнью и холодом, безвольно обвисает на руках незнакомца. Но именно это пассивное состояние заставляет её чувствовать себя ещё противнее, чем под откровенно животным взглядом Тобина. И когда они, миновав зловещую дорожку из свечей, оказываются перед чёрным провалом главного входа, их насильно разводят в разные стороны. — Вы не должны сдаваться! Чтобы там ни было! — кричит Джин напоследок, его голос, полный отчаянной воли, разносится по застывшему парку, заглушая на мгновение рычание живых статуй. — Слышите меня?! Не сдаваться! В этот миг он чувствует, как пальцы, вцепившиеся в его воротник, разжимаются. Резким движением ему разрезают ножом стяжку на ногах и грубо толкают вперёд. Он падает на колени в каком-то помещении, а позади него захлопывается дверь. Джин, упираясь спиной в холодную стену, поднимается на ноги и застывает в немом ужасе. Перед ним зеркальный лабиринт. Свечи, стоящие на полу, отражаются в поверхностях длинных зеркал, создавая иллюзию моря дрожащего огня. Но самое жуткое — над головой. К потолку, вверх ногами, подвешены заражённые. Их серые тела болтаются, как марионетки, а костлявые руки тянутся к нему. Их рычание, многократно усиленное акустикой лабиринта, превращается в оглушительный гул. Каждый его шаг вперёд будет шагом под этим свисающим лесом рук и зубов. Чимину также разрезают стяжки на ногах и с силой забрасывают в другое помещение. Дверь захлопывается, и его поглощает абсолютная тьма. Такая густая и непроглядная, что он перестаёт видеть собственное тело. Он замирает, прижимаясь спиной к холодной двери, и задерживает дыхание. Из глубины помещения доносятся приглушённые, влажные хрипы. Не яростные, а скорее... выжидающие. Его руки всё ещё стянуты за спиной. Как постоять за себя, если твари найдут его в этой тьме? И тогда из чёрной пустоты перед ним, словно издёвка, доносится женский голос, искажённый динамиком: — Чими-и-и-ин... Иди ко мне... Кэнди приносят в большое круглое помещение, напоминающее цирковую арену под разорванным куполом, сквозь который проглядывает тёмное небо. Стяжки на её ногах перерезают, и она оказывается в центре, залитая ярким, почти слепящим светом прожекторов. Повсюду звучит весёлая цирковая музыка, но она трещит и заедает, как заезженная пластинка. И тут из-за тёмных проходов, ведущих под трибуны, появляются заражённые-клоуны, выпущенные приспешниками «Карателей». На их серых обезображенных лицах криво и небрежно нанесён грим. Искусственные улыбки, растянутые до ушей, лишь подчёркивают голодный оскал. Их пёстрые, грязные костюмы покрыты бурыми пятнами, и они издают хриплые, прерывистые звуки — то ли это похоже на смех, то ли её ослабевшее сознание играет с ней злую шутку. Они медленно выходят на арену, окружая её. Правила её аттракциона просты и ужасны: арена — это клетка. Кэнди должна уворачиваться, бегать, находить укрытие, пока клоуны медленно, но неумолимо сжимают кольцо. Её руки всё ещё связаны за спиной. Единственное, что она может делать, — это двигаться. А из динамиков, помимо музыки, доносится тот же женский голос, что и у Чимина, но теперь он звучит слащаво-весело: — Улыбайся, дорогая! Ведь в цирке всегда смеются! Давай, повесели нас! Кэнди бросает быстрый, оценивающий взгляд на единственный свободный выход. Наверняка его охраняют, но с этим она разберётся позже. Она глубоко, прерывисто вдыхает, чувствуя, как жар лихорадки смешивается с адреналином. Затем, собрав всю свою волю, с трудом встаёт сначала на колени, а потом, покачиваясь, на ноги. Ноги дрожат, тело ломит, но в её глазах только ярость. Она будет двигаться и уворачиваться. Будет ползать, если понадобится. Она выживет. А потом перережет им глотки. Всем.