Nexodon

Время в плену течёт медленно и мучительно. Только для Чонгука оно остановилось в тот момент, когда у его ног упала красная бандана. В голове пусто, а в душе зияющая пропасть, в которую ушло всё: страх, надежда, сама воля к жизни. Но глаза… Его глаза, широко распахнутые и сухие, прикованы к бандане. Только он видит перед собой Тэхёна. Не того, кто смеялся и смотрел на него тёплым взглядом. А того, кто лежит на дне ямы, обезображенный, с пустым, остекленевшим взором. Этот образ запечатался на сетчатке, заменив собой реальность. Твари вокруг него притихли. Они безвольно стоят в своих цепях, их мутные зрачки неподвижны. Они не понимают горя, не разделяют траур. Боль и отчаяние стали для них чужды ещё в тот миг, когда «Нексодон» убил в них всё человеческое. Они потеряли интерес к тому, кто не двигается с места уже несколько часов подряд, кто не издаёт ни звука, чьё сердцебиение настолько тихое, что его едва ли можно отличить от их собственного, небьющегося. Он для них всего лишь ещё один обитатель этого склепа, часть его мрачного убранства. И в этой жуткой тишине, под пристальным, но безразличным взглядом тварей, Чонгук хоронит себя заживо. Время дальше продолжает своё течение, тягучее и бесцельное, пока тяжёлая дверь не открывается снова. Твари тут же приходят в яростное движение под лязг цепей. Их хрипы взрываются оглушительным рёвом, заполнив собой всё помещение. Десятки серых когтистых рук вытягиваясь в сторону Карины. Цокот её каблуков ровный и бесстрашный. Она проходит мимо них, как сквозь шумную, но безобидную толпу, и останавливается прямо перед Чонгуком. Тот остаётся недвижим, уставившись в ту же точку на полу, где лежит бандана. Однако её опытные глаза, привыкшие считывать малейшие вибрации психического фона, довольно блестят в полумраке. Перед ней не просто человек в отчаянии. Это идеальный клинический случай. Кататонический ступор, вызванный шокирующей психической травмой. Аффективный дефект, диссоциация от реальности. Мозг, чтобы не сгореть, построил непроницаемую стену, за которой ничего нет. Карина медленно приседает на корточки, чуть отводя колени в сторону, её тёмное платье мягко ложится на пыльный пол. Она не прикасается к Чонгуку, лишь изучает его отсутствующий взгляд, расслабленные, но скованные мускулы, полное отсутствие реакции на внешние раздражители. — Чонгук, — его имя с её уст звучит мягко, успокаивающе, словно она заговаривает с испуганным ребёнком. — Ты хочешь пить? Он не отвечает. Его дыхание остаётся таким же поверхностным и ровным, взгляд неподвижным. Но Карина — опытный психиатр. Она знает, что даже в самой глубокой кататонии тело продолжает посылать сигналы. Запёкшиеся, потрескавшиеся губы. Лёгкая, едва уловимая сухость кожи. В её руке бутылка с водой, она медленно откручивает крышку и подносит бутылку к его лицу, позволяя почувствовать запах чистой прохладной воды. Затем она делает так, чтобы несколько капель пролилось на его запястья, скованные за спиной. — Вот, — её голос не больше чем шёпот, вкрадчивый и соблазняющий. — Это может облегчить твои страдания. Просто дай мне знать. Кивни. Посмотри на меня. И это твоё. Она предлагает первый выбор в его новом, пустом мире. Минимальное, почти рефлекторное действие в обмен на облегчение базовой потребности. Это фундамент, на котором она начнёт выстраивать новую, зависимую от неё реальность. Чонгук никак не реагирует. Его отрешённость кажется абсолютной. Но Карина — мастер своего дела. Её взгляд скользит по линии его зрения, упорно устремлённой к алому лоскуту на пыльном бетоне. Вот он, крючок, за который она сможет выловить рыбку из внутренней пустоты. Она оставляет бутылку в сторону и медленно накрывает своей изящной ладонью бандану. И Чонгук вздрагивает всем телом, будто его только что плетью по спине ударили. Её пальцы медленно сжимаются, сминая шёлк в тугой кулак. И вместе с тканью сжимается его челюсть. В его помутнённом сознании эта женщина сжала в кулак не ткань. Она сжала в кулак Тэхёна. Его боль, его память, его последнюю связь с тем, что имеет значение. В его внутренней пустоте что-то шевелится. Что-то тёмное, острое и живое. Он чувствует это неприятное, чужеродное шевеление под пеплом апатии. И ему становится страшно. От этого чувства. От того, что его пустота оказывается не такой уж и пустой. — Я держу его в своих руках, — голос Карины звучит ровно. — Он теперь принадлежит мне. Она делает паузу, давая этим словам просочиться в его сознание, стать новой, ужасающей реальностью. — Но ты можешь его спасти. — Отпусти. Одно слово. Хриплое, низкое, выскобленное из самого нутра. В нём ледяной приказ. Карина ласково улыбается, словно получила долгожданный подарок. Она медленно поднимается на ноги, не выпуская сжатый в кулаке алый шёлк. Она делает несколько шагов к ближайшей твари. Та с рычанием хватает её за край платья и дёргает, пытаясь дотянуться до плоти. Карина даже не смотрит на неё. Её взгляд прикован к Чонгуку. Она медленно поднимает руку с банданой прямо над разинутой пастью твари. Та следит за движением, её мутные глаза горят голодом, челюсти судорожно сжимаются в ожидании. Пальцы Карины разжимаются. Но она не бросает ткань, лишь придерживает её кончиками пальцев за самый край. — Мне отпустить? — уточняет она мягким тоном. — Отдай её мне. — Хорошо, — легко соглашается Карина, и её пальцы вновь смыкаются вокруг ткани, убирая её из зоны досягаемости твари. — Но ты должен поговорить со мной. Справишься? Обмен. Слово — на память. — Зачем тебе это? — тон Чонгука обретает первую слабую окраску — сухое, безжизненное недоверие. Уголки губ Карины мягко подрагивают в улыбке. Прогресс. — Я хочу тебе помочь, — её голос становится тёплым, искренним, в нём звучат ноты сострадания, отточенные годами практики. Она отходит от твари и жестом показывает на оставленную у его ног бутылку с водой. — Ты в шоке. Ты пережил ужасную потерю. Твоя психика ранена. Но боль — это не конец. Я могу научить тебя с ней жить. Сделать так, чтобы она не наполняла твоё сердце. Но для этого мне нужно, чтобы ты позволил мне помочь. Хотя бы немного поговорил со мной. — У меня нет сердца, — Чонгук говорит ровно, холодно. — Больше нет. Вы сбросили его в яму с тварями. Слова повисают в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. На долю секунды фальшивое тепло сходит с лица Карины, уступая место мимолетному, но жгучему интересу. Вот оно. Не пустота, а гнев, превращенный в лёд. Это даже лучше. — Нет, — поправляет она, и её голос вновь обретает мягкость. — Ты ошибся. Мы не уничтожили твоё сердце. Мы... освободили его от того, что его разрывало на части. Она делает шаг ближе, её тень накрывает Чонгука с головой. — Он был твоей слабостью. Твоей уязвимостью. И сейчас, когда его нет, ты впервые по-настоящему свободен. Эта боль, что ты чувствуешь, — это не боль от потери. Это боль... рождения. Рождения того, кто сильнее. Того, кто может выжить. А я просто хочу помочь этому новому телу сделать первый вдох. Она протягивает к нему руку с банданой, но не отдаёт, а лишь позволяет ему видеть её. — Дай мне эту боль, Чонгук. Дай мне то, что осталось от твоего старого сердца. И я верну тебе новое, полное свободы. Это справедливый обмен, не так ли? Чонгук ничего не отвечает. Он снова чувствует странное шевеление в своей внутренней пустоте. Это глухой, инстинктивный протест, идущий из самых потаённых глубин его существа. Он сопротивляется её заманчивым словам, её попытке переписать его боль, сделать её своим инструментом. Карина замечает это. Она видит малейшее напряжение в его лице, едва уловимую тень, промелькнувшую в пустом взгляде. Её глаза сужаются, но улыбка не сходит с её губ. Сопротивление. Прекрасно. — Молчание — это тоже ответ, — говорит она, и её голос снова меняется, становясь более нейтральным, профессиональным. Она убирает бандану за спину. — Ты чувствуешь, как что-то внутри тебя отталкивает мои слова. Это страх. Страх перед тем, чтобы отпустить свою боль. Потому что пока ты держишься за неё, он всё ещё с тобой, да? Пока боль жива — жив и он. Она отступает на шаг, давая ему пространство, но её присутствие по-прежнему заполняет собой всё помещение. — Я не заберу её силой. Я научу тебя нести её так, чтобы она не раздавила тебя. Но для этого тебе придётся довериться мне. Хотя бы настолько, чтобы выпить воды. Карина снова указывает взглядом на бутылку. Её новая тактика — не давить на открытое сопротивление, а обойти его, предлагая самый простой, физиологический шаг. Согласие на воду станет первой трещиной в его защите. И она готова ждать. Но Чонгук больше не чувствует страха. Он чувствует боль. Всепоглощающую пустоту. И что-то тёмное, чёрное и безжалостное, что поднимается из самых глубин этой пустоты и пожирает последние остатки страха, словно сухую траву. Он медленно поднимает на Карину глаза. И они больше не пусты. В них горит тёмное пламя, рождённое в ледяной пустоте отчаяния. Это пламя ненависти, лишённой всякой надежды, а значит, и всякого страха перед последствиями. В ответ на её сладкие речи Чонгук резко дёргает связанными ногами в сторону. Пластиковая бутылка отлетает, вода с тихим, насмешливым бульканьем разливается по грязному бетону, впитываясь в пыль и образуя тёмное, бесформенное пятно. Карина замирает. Её идеально составленное выражение лица на мгновение каменеет. Лёгкое, едва заметное раздражение мелькает в её глазах, прежде чем уступить место холодному, пересчитывающему интересу. — О… — её губы медленно растягиваются в восхищённой улыбке. — Так вот кто скрывался под эмпатией и виной. Какой сюрприз. Она поворачивается к выходу, но на пороге оборачивается в последний раз. Её глаза блестят в полумраке. — Отдохни, Чонгук. Накопи силы. Твоя боль только что обрела голос. И мне не терпится услышать, что она будет говорить, когда наберётся смелости. Чонгук провожает её взглядом, не моргая. Его челюсть сжата так, что кажется, вот-вот треснут зубы. В глазах, где несколько минут назад бушевало тёмное пламя, теперь стоит чёрный, непроницаемый и абсолютно безжалостный лёд. Когда дверь с глухим стуком закрывается, запирая его снова в этом склепе, из груди вырывается низкое, утробное рычание. В нём нет ничего человеческого. Его ненависть и гнев, отравленные беспомощностью и горем, сливаются в единое целое. Они порождают чудовище, и оно заполняет собой всю пустоту внутри. Бьётся вместо сердца. Карина забрала с собой бандану. Она забрала с собой Тэхёна. И его чудовище больше не будет говорить. Оно будет действовать. Чонгук медленно переводит взгляд с двери на тварей, прикованных к стенам. Их рычание, их слепая, голодная ярость, которая ещё несколько минут назад была лишь фоном его агонии, теперь становится ему... почти приятна. Они — оружие. Слепое, примитивное, но смертоносное. Такое же, как и он сам теперь. Чудовище шевелится внутри, заставляя его с холодной, оценивающей ясностью оглядеть помещение. Свечи. Огонь. Освобождение и разрушение в одном хрупком пламени. Чонгук валится на бок и, подтянув к себе колени, резко отталкивается. Он начинает медленно, мучительно ползти в сторону ближайшего огня. Трение плеча о голый бетон вызывает боль, но он продолжает. Боль теперь — просто сигнал. Она больше не имеет власти над ним. Оказавшись рядом со свечой в консервной банке, он садится, вытянув ноги, и аккуратно пяткой отодвигает её подальше от твари, которая уже тянет к нему когтистые пальцы. Затем разворачивается на ягодицах спиной к огню и опускает скованные запястья в самое пламя. Обжигающий жар прожигает кожу. Пахнет палёной плотью. Он сжимает зубы до хруста, но не издаёт ни звука. Затем с силой разводит запястья в стороны. Пластик, размягчённый жаром, с треском лопается. Чонгук поднимает руки, осматривая обожжённые, покрасневшие ладони в мягкой области ниже мизинца. Боль адская, пульсирующая. Но ему плевать. Боль — это плата. Он подцепляет пальцами свободную ленту стяжки, оттягивает в сторону замок и одним резким движением освобождает ноги. И поднимается с бетона. Мышцы ноют, тело протестует, но он стоит. Прямо. Не шатаясь. Твари за спиной начинают рычать яростнее, с новой, дикой надеждой. Их цепи громко звенят. Чонгук медленно поворачивается к ним. Его глаза, полные той же тьмы, что и в их взглядах, скользят по их искажённым лицам. Уголок рта дёргается в подобии улыбки, лишённой всякого тепла. Он свободен. И его чудовище голодно. Тем временем Хосок и Намджун ожидают Скульптора, убежавшего расстроенным пару часов назад по каким-то «важным делам». Они сидят в залитом ярким светом помещении, которое чем-то напоминает подвал. Но здесь чисто до стерильности. А в центре, как алтарь в этом святилище безумия, стоит операционный стол с ремнями для фиксации конечностей — вот он-то и вызывает дикий ужас. Они не знают, что этот безумец хочет с ними сделать. И, что более важно, они не видят ни единого шанса выбраться отсюда живыми. Больше всего об этом думает Намджун. Апатия, навалившаяся после пленения, испарилась, как только он оказался в этой серой комнате. Ему до жути перехотелось умирать. Не теперь, когда он, наконец, нашёл в этом аду людей, которых может назвать своей семьёй. Он переводит взгляд на поникшего Хосока. Тот сидит, уставившись в пол, его обычно живое и энергичное лицо теперь пустое. Намджун так и не сказал ему, что Юнги, скорее всего, мёртв. Он боится его реакции. Боится, что Хосок просто откажется сопротивляться. Потому что любовь — коварная штука. Она может окрылять, возносить тебя к небесам и делать безумно счастливым. Но у неё есть и обратная, тёмная сторона — болезненная, мучительная, способная вмиг отобрать всю волю к жизни, вырвав из груди само сердце. Он видел, что произошло с Чонгуком. Хосок, с его открытым сердцем и ранимой душой, может легко повторить эту судьбу. Таким людям потери даются невыносимо тяжело. — Хосок, — твёрдо зовёт Намджун, пытаясь достучаться. — Нам нужно быть готовыми. Когда он вернётся... мы должны что-то придумать. Хосок медленно поднимает на него взгляд. В его глазах нет ни надежды, ни страха. Только глубокая усталость. — К чему готовиться, Намджун? — его голос звучит хрипло и безнадёжно. — Посмотри на это место. Мы — мясо на разделке. В этот момент снаружи слышатся торопливые, лёгкие шаги. Хосок закрывает глаза, а Намджун выпрямляет спину, его разум уже ищет любой шанс, который может спасти их обоих от ножа сумасшедшего. Дверь распахивается так резко, что ударяется об стену. В проёме стоит сияющий Скульптор. Кажется, само помещение становится светлее от его присутствия. Он залетает в комнату, словно на крыльях. В его руке болтается маленький, видавший виды кожаный чемоданчик. Он аккуратно кладёт его на обычный, чуть потёртый деревянный стол у стены. Улыбка на его лице такая обнадёживающая, будто он и впрямь не собирается делать ничего плохого. — Прошу прощения за моё отсутствие! — восклицает он вежливо, складывая руки, как актёр, выходящий на аплодисменты. — Мне нужно было срочно укрепить статуи в нашем парке. От сырости глина мерзко трескается, а твари внутри становятся такими прыткими, так и норовят вырваться на свободу. Карине не хотелось, чтобы ваши друзья пострадали от них по недосмотру. Намджун чувствует, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он старается сохранить маску невозмутимости, но внутри всё сжимается в комок отвращения и страха. Он даже не хочет представлять, о каких «статуях» идёт речь. Вместо этого он мысленно цепляется за образ Джина — стойкого, несгибаемого. Он верит в него. Знает, что тот выберется из любой западни и придёт на помощь другим. Неважно, что будет с ним самим. Джин должен остаться в живых. Ради всех. Однако, подавив в себе рвущуюся наружу панику, Намджун решает заговорить Скульптора, поэтому спрашивает, вкладывая в голос максимальный интерес: — Ты очень уважаешь Карину, да? Скульптор поворачивается к нему, брови его ползут вверх, выражая лёгкое, почти детское удивление, а затем лицо снова озаряется сияющей улыбкой. — Карина — прекраснейшая из женщин! — с гордостью заявляет он, словно говорит о родной матери. — Она... она собрала нас по осколкам и помогла склеить. После того как начался весь этот хаос. И ваш Минсу... о, она о нём заботилась, как самая нежная мама. Выправила, можно сказать. — Кем она была? До всего этого, — не отступает Намджун, чувствуя, как в груди загорается крошечная искра надежды. Разговор — это время. Время — это шанс. — О, она была очень хорошим психиатром, — оживляется Скульптор, с удовольствием погружаясь в воспоминания. — Работала в основном с буйными пациентами. У неё был дар. Но когда всё началось, — его взгляд внезапно мутнеет, и на секунду сияние с его лица уходит, — она потеряла свою трёхлетнюю дочурку. А потом... потом и мужа. Его укусили. Прямо на её глазах. Намджун испытывает холодное, стратегическое удовлетворение. Скульптор охотно поддерживает разговор и, похоже, не торопится приступать к своему «искусству». Мало того, он сам того не ведая, раскрывает всё больше деталей о своей группе. Намджуну плевать, кто кем был и кто кого потерял. Сочувствия к этим людям в его сердце нет. Они монстры, одевшиеся в одежды жертв. Но оттянуть момент необходимо. — Мне искренне жаль её, — произносит он, заставляя свой голос звучать мягко и участливо. — Потеря ребёнка... это неподъёмное горе. — Ох, ты абсолютно прав, — Скульптор печально качает головой, и его пальцы нервно переплетаются. — Но она... она выстояла! С мужеством! И продолжает помогать нам, бедным заблудшим душам. Хотя Тобин как-то проговорился, что слышал, как она по ночам плачет. В одиночестве. — А кем был Тобин? — тут же, словно цепляясь за верёвочку, продолжает Намджун. — Он производит... довольно агрессивное впечатление. — Эта стероидная горилла? — тот фыркает, но беззлобно, словно речь идёт о вредном, но любимом питомце. — Сбежал из тюрьмы, когда мир полетел в тартарары. Голыми руками забивал тварей насмерть, представляешь? Я, честно говоря, не в курсе, за что его изначально посадили. Это знает только Карина. У неё на всех есть досье. — А кем был... ты? — наконец, спрашивает он, чувствуя, как сердце замирает в груди. Скульптор смотрит на него с таким выражением, будто тот спросил, мокрой ли бывает вода. — Скульптором, — простодушно отвечает он, разводя руками. — Я всегда творил! С самых малых лет лепил из глины разных зверушек, машинки, своих кумиров из кино... — его глаза загораются восторгом, но тут же его взгляд становится задумчивым, почти тайным. — Но... меня всегда по-настоящему привлекало человеческое тело. А точнее, всего одна его часть. Ой! — он хлопает себя по лбу. — Я вам обязательно покажу свои лучшие творения! Вы просто ахнете! И, словно ураган, Скульптор стремительно выбегает из комнаты, оставив за собой хлопнувшую дверь. Намджун выдыхает. Взгляд, полный тревоги и решимости, снова падает на Хосока. Тот сидит в той же позе, словно душа покинула его, а тело окаменело. Плечи ссутулены, взгляд уставлен в одну точку на полу. — Хосок, — настойчиво зовёт он, пытаясь пробиться через стену его отчаяния. — Мы должны его заговорить. Понимаешь? Отвлекать, задавать дурацкие вопросы, тянуть время. Помоги мне. Когда он вернётся, не молчи. Спроси его о чём-нибудь. О его «работах», о глине, о чём угодно. Чем больше он говорит, тем меньше у него времени, — он сглатывает, — на всё остальное. Слова Намджуна пролетают мимо, как отдалённый шум за толстым стеклом. Хосок не может ни о чём думать, кроме Юнги. Он обещал защищать его. А что на деле? На деле он — полный ноль, беспомощная игрушка в руках маньяков, которая не может уберечь даже себя. Его шипастая бита, символ его решимости, валяется где-то, как бесполезный кусок дерева и металла. А его капитан, его вечно ворчливый, несгибаемый Юнги… Где он сейчас? Жив ли вообще? Эти мысли впиваются в него острее любых когтей. Они выжигают всё остальное, оставляя после себя лишь густой, удушливый пепел вины и бессилия. Хосок поднимает голову и встречается взглядом с Намджуном. Тот видит в его глазах пропасть. — Он… — голос срывается на хриплый шёпот. Он сглатывает ком в горле. — Он говорил… у него было плохое предчувствие. А я… я просто обнял его. Я ничего не сделал. Хосок не просто боится за Юнги. Он чувствует себя предателем. Он дал обещание, которое оказалось пустым звуком. И теперь, сидя в этой стерильной комнате ужаса, он вынужден грызть себя изнутри, в то время как тот, кого он должен был защищать, возможно, уже… Он не может даже до конца обдумать эту мысль. От неё мир распадается на куски. — Юнги живой! — резко, почти яростно выкрикивает Намджун. — Ты слышишь меня, Хосок? Когда тебя забрали, пришёл Минсу! Он сказал, что отправил Тэхёна и Юнги в парк! Он делает резкий вдох, глаза горят решимостью. Он не может позволить Хосоку сломаться сейчас. — Они — самые живучие и самые упрямые из нас! Они выберутся оттуда! Все! Ты должен верить в них, чёрт возьми, и перестать, наконец, пускать сопли! — Намджун почти рычит эти слова, бросая их в лицо Хосоку, пытаясь пробить стену его горя. — Думаешь, Юнги обрадуется, если выберется из этого ада и найдёт тут твой труп на этом столе? Думаешь, он скажет «ах, как мило, мой Хосок так по мне скучал, что просто умер»? Нет! Он назовёт тебя трусом! Он плюнет на твою могилу за то, что ты сдался, когда за него ещё можно было бороться! Он замолкает, тяжело дыша. В воздухе висит напряжённая тишина. Намджун смотрит на Хосока, пытаясь увидеть в его глазах хоть какую-то реакцию — гнев, обиду, что угодно, лишь бы не эту мёртвую пустоту. — Они дерутся там. А мы будем драться здесь. Понял? И в глазах Хосока загорается решимость, едкая и острая, как щёлочь, вперемешку со злостью от одного упоминания Минсу. Этот жалкий глист снова пытается убить Юнги. От этой мысли его пальцы сами сжимаются в кулаки. Он чувствует, как из самых глубин его наполняет кипящая сила в форме яростной воли к разрушению. Он убьёт Минсу своей битой, как только найдёт её. Или нет. Он сделает это голыми руками. Задушит его, кости переломает, будет смотреть, как угасает жизнь в его глазах. Он обещал Юнги, что ни одна тварь не тронет его. А Минсу — самая настоящая, подлейшая из тварей, потому что притворялся человеком. — Мы выберемся отсюда, — твёрдо заявляет Хосок. Намджун выдыхает, чувствуя, как камень сваливается с его души, и решительно кивает. Он соврал, но вселил в пустую оболочку Хосока силу, которая им сейчас необходима как воздух. Неважно, что будет потом, когда правда всплывёт. Сейчас им нужно выжить. Но, глядя на застывшую ярость в глазах Хосока, он искренне начинает надеяться, что его ложь — не ложь. Что Юнги и Тэхён и правда живы. Он знает этих ребят не так долго, но за то время, что они провели вместе, стало ясно одно — эти двое могут перебить орду тварей с завязанными глазами и одной рукой. И никакая, даже самая глубокая яма для них не помеха. Когда дверь снова распахивается и на пороге возникает сияющий Скульптор с какой-то коробкой в руках, его встречают две пары глаз, полных немого вызова и готовности к бою. — Вы будете гордиться собой, когда станете частью моего искусства! — провозглашает Скульптор, ставя картонную коробку на стол с лёгким стуком. Намджун и Хосок переглядываются. Они будут гордиться собой, если выберутся отсюда живыми, а не в виде чьего-то посмертного шедевра. Скульптор с почтительностью раскрывает створки коробки. Внутри, аккуратно уложенная на мягкую ткань, лежит вешалка. Но не обычная. Нижняя перекладина представляют собой человеческие ключицы. Плечики же заменяет тонкий, отполированный до блеска металл, выкрашенный в матовый, сливочно-белый цвет, почти идеально совпадающий с оттенком кости. — Как вам? — Скульптор поворачивается к ним с выжидающей, сияющей улыбкой. — Это ключицы моей жены. Они просто потрясающие, не правда ли? Вы только посмотрите на эти изгибы, эту безупречную форму! Намджун понимает всё сразу. Не их самих хотел использовать Скульптор как материал, а их ключицы. Для этого он и осматривал их тела с таким пристрастием, вглядываясь в каждую линию, каждую косточку. Хосок, стиснув зубы, заставляет себя кивнуть. На его лице маска восхищения, но она трещит от подкатившей к горлу тошноты. — Это… просто… восхитительно! — выдавливает он, голос срывается на хрипоту. — Настоящее искусство! — Да, — тут же, почти не дыша, поддерживает Намджун, растягивая губы в натянутой улыбке. — Невероятная работа. Но почему именно ключицы? — Ах, ключицы! — глаза Скульптора загораются фанатичным блеском. — Ключицы — это чистая эстетика! Основа, на которой держится вся красота плечевого пояса. Если у человека ровная, гордая осанка, они выглядят просто изумительно — две изящные струны, натянутые между шеей и плечом. Без них наши плечи просто развалились бы! Они — символ стойкости и хрупкости одновременно. Разве это не прекрасный объект для искусства? Он аккуратно укладывает вешалку в коробку и отходит в сторону на шаг к своему чемоданчику. Щёлкает замками, и крышка отскакивает. Внутри, на бархатном ложементе, лежат хирургические инструменты. Не только обычные скальпели и зажимы из больничного стерилизатора, но и предметы, отобранные с особым, извращённым вкусом. Длинные тонкие пилки с ручками из слоновой кости, изогнутые ножи с гравировкой, щипцы. Они блестят под ярким светом ламп холодным, смертоносным блеском. — И теперь, — Скульптор оборачивается к ним, взяв в руки один из скальпелей, нежно поглаживая лезвие пальцем, — мы приступим к созданию нового шедевра. Кто первый подарит мне свои ключицы для вечного искусства? Взгляд его, плавающий и восторженный, скользит с бледного, собранного лица Намджуна на искажённое внутренней борьбой лицо Хосока. Тишина в комнате становится густой, звенящей, разрываемой лишь учащённым дыханием двух пленников. И в этот момент Хосок, собрав всю свою волю, выдавливает из себя хриплый, но громкий вопрос, пытаясь осуществить план Намджуна — отвлекать, тянуть время, говорить: — А… а из чего сделана ручка у этой пилки? Она выглядит… старинной! Скульптор замирает, его брови взлетают вверх от искреннего удивления. Затем его лицо снова озаряется сиянием, польщённое проявлением интереса к его инструментам. — О, проницательный вопрос! — восклицает он, откладывая скальпель и беря в руки тонкую костяную пилку. — Это бивень мамонта! Настоящий! Я нашёл его в одной частной коллекции. Представляешь, сколько тысяч лет он пролежал в вечной мерзлоте, чтобы теперь служить Высокому Искусству? Он идеально ложится в руку, не холодит кожу… — он протягивает инструмент к нему, словно предлагая потрогать. Хосок вжимается спиной в стену. Сердце его бешено колотится, выстукивая дробь ужаса. Но он видит, как Намджун смотрит на него с одобрением. Это работает. Безумец отвлекается. — Я… я вижу, вы вкладываете душу в каждый инструмент, — быстро проговаривает Намджун, подхватывая эстафету, голос дрожит, но он старается говорить ровно. — Это чувствуется. Это… восхитительно. — Да! — Скульптор хлопает в ладоши, как ребёнок. — Наконец-то меня понимают! Все остальные… они видят только кровь и боль. Они не видят Преображения! Они не видят, как безобразная, бренная плоть превращается в вечную, совершенную Форму! Он откладывает пилку и хватает скальпель. Восторг внезапно меняется сосредоточенной, хищной целеустремлённостью. Время разговоров истекло. — Но словами сыт не будешь, а искусство требует жертв, — голос приобретает металлические нотки. Он делает шаг к Намджуну. — Ты так прекрасно понимаешь меня… Думаю, мы начнём с тебя. Твои ключицы… они такие изящные, интеллигентные. Они станут основой для утончённой вешалки. Скульптор быстро разрезает скальпелем его одежду и откидывает её в сторону, оголяя по пояс. Бледная кожа Намджуна покрывается колючими мурашками ни столько от холода, сколько от страха. Его разум лихорадочно ищет выход, просчитывая варианты, но гладкие серые стены подвала давят со всех сторон, не оставляя ни щели для надежды. Краем глаза он видит, как Хосок напрягается, готовый к отчаянному, бессмысленному рывку. — Стойте! — хриплый крик Хосока разрывает гнетущую тишину, заставляя Скульптора замереть. — А ваша жена… её ключицы такие утончённые… она настолько вас любила, что добровольно пожертвовала их для вашего искусства? Это не тот вопрос, который следовало задавать. Хосок понимает это сразу, увидев, как сияющее лицо Скульптора искажает гримаса, словно на чистый холст выплеснули ушат грязи. Глаза, ещё секунду назад полные восторга, наливаются мутной, ядовитой злобой, сузившись до щёлочек. Скульптор с коротким, яростным выдохом резко вонзает остриё скальпеля в плечо Намджуна, вырвав из него громкий выкрик. Тело дёргается в судорожной попытке вырваться, но лишь усиливает болевую пульсацию в ране. Багровая кровь густой, горячей струёй ползёт вниз по руке. — Она изменила мне… — шипит Скульптор и ведёт скальпель выше, медленно огибая плечо. Сталь скребёт по кости, издавая тихий, отвратительный хруст. — С лидером моей прошлой группы. Когда мир рухнул, и нужно было выживать, эта шлюха трахалась с тем мерзким шакалом… Прямо за моей спиной! В нашей же палатке! Я слышал их… их отвратительные стоны. И в этот момент дверь в подвал с грохотом распахивается. На пороге, опираясь о косяк, стоит Тобин. Его массивная фигура заполняет собой весь проём. Каменное лицо искажено гримасой, в пустых глазах бушует знакомая ярость. Он тяжело дышит, на его татуированном черепе и могучих плечах виднеются свежие царапины, а в жилистой руке он сжимает шипастую биту Хосока. — Скульптор! — голос прорывается сквозь сжатые челюсти, низкий и хриплый, как рёв зверя. — Брось свои игрушки! Нам нужны все руки! Тот парень… тот чёртов псих с оленьими глазами! Он устроил пожар на складе и выпустил на волю всех тварей! Весь склад в огне и хаосе! Скульптор выдёргивает скальпель и выпрямляется. — Разве Карина не говорила, что займётся им? — его голос звучит с раздражённой нотой. Он небрежно вытирает окровавленный скальпель о свой клеёнчатый фартук, оставляя алый мазок. — Минсу ведь рассказал ей обо всех его слабостях. Она должна была его... перепрограммировать. Тобин плюёт на пол и делает шаг вперёд, его массивная фигура кажется ещё больше от ярости. — Перепрограммировать? Да он её саму сейчас перепрограммирует вместе со всем нашим дерьмовым королевством! — его рычание становится совсем хриплым. — Минсу не говорил, что он умеет ломать черепа об стены и сворачивать шеи, как семки щёлкать! Я видел, как он голыми руками... Он не человек! Он дьявол во плоти! Скульптор замирает, пальцы сильнее сжимают скальпель. На мгновение в его глазах мелькает почтительное любопытство, смешанное с профессиональным интересом. — Голыми руками? — переспрашивает он, и в его голосе внезапно звучат нотки того же восторга, что и при виде «идеального материала». — Интересно... Очень интересно... Какая должна быть сила, какая ярость... — Да пошло твоё «интересно»! — ревёт Тобин, ударив шипастой битой о дверной косяк, по дереву тут же расходятся трещины. — Пока ты тут со своими костяшками возишься, он сжигает всё дотла! Идём! Сейчас же! Скульптор оборачивается к шокированным пленникам. Намджун так вообще ещё на тон белее стал, уже не обращая внимания, что истекает кровью. — Прошу прощения, — говорит Скульптор с театральным вздохом. — Ваш друг совсем из ума выжил. Никуда не уходите, мы скоро продолжим! Он откладывает окровавленный скальпель на стол, где инструменты зловеще поблескивают под ярким светом, и выбегает вместе с Тобином. Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопывается, оставляя в комнате гулкую тишину. — Кто… у кого оленьи глаза? — спрашивает Хосок, переводя потрясённый взгляд на Намджуна. В его голове не укладывается образ кого-то из их группы, способного на такое безумие. Ну, кроме Тэхёна. — Чонгук, — выдыхает тот, сжимая зубы от боли. — Он единственный оставался в том склепе с тварями. Я не знаю, что случилось. Но он дал нам шанс сбежать. Хосок мотает головой, сбрасывая с себя оцепенение. Если тихий Чонгук смог выбраться и устроить тут огненное шоу с оркестром из рычащих тварей, то они просто обязаны к нему присоединиться. Он лично поможет ему крушить черепа. Первый в списке — громила, который спёр его биту. Вот ей он и раздавит ему лысую черепушку. Он бросает взгляд на стол, где лежит скальпель. — Ты как? — спрашивает он, голос обретает стальную твёрдость. — Если не поторопимся, я истеку кровью и умру, — отвечает Намджун, пытаясь улыбнуться, но получается лишь болезненная гримаса. — Никто из наших сегодня не умрёт. Хосок опирается спиной на стену и поджимает колени, мышцы напрягаются от непривычного усилия. Медленно, неуклюже, он поднимается на связанных ногах, покачиваясь, но удерживает равновесие. Затем короткими прыжками продвигается к столу с инструментами, поворачивается спиной и ловкими пальцами подцепляет холодную ручку скальпеля. Острое лезвие больно режет ладонь, он лишь шипит сквозь зубы и начинает с яростным терпением пилить пластиковую стяжку на запястьях. Та с треском лопается. Свободными руками он тут же перерезает другую на своих ногах. Кровь стекает с порезанной ладони, но он не обращает внимания, уже подходя к Намджуну и быстрыми движениями освобождая его от стяжек. — Так, тебя надо перевязать, — быстро проговаривает Хосок. Взгляд мечется по подвалу в поисках хоть чего-то. Вещи с пола подбирать не хочется, но... Он быстро снимает с себя рваную ветровку, под худи у него разорванная в нескольких местах футболка. Сильными рывками он разрывает её на длинные, не слишком ровные лоскуты и аккуратно, но плотно перевязывает кровоточащую рану Намджуна. — Неплохая перевязка, — хрипло произносит тот, пробуя пошевелить плечом и сдерживая стон. — Умею оказывать первую помощь, — усмехается Хосок, и в его улыбке впервые за этот кошмарный день появляется что-то похожее на его прежнее, беззаботное «Я». Он протягивает Намджуну руку, помогая подняться. — Давай, поможем Чонгуку воссоздать Ад на этой земле. И швырнём в него этих ублюдков. Пока они выбираются из подвала, на улице воздух гудит от воя тварей и отчаянных криков их жертв, сливающихся в какофонию ужаса. Дым от горящего склада застилает глаза едкой пеленой, а под ногами хрустит битое стекло и разбросанные обломки. И среди всего этого хаоса, будто порождение самого пламени и тьмы, мелькает Чонгук. Он движется стремительно и целеустремлённо, тело изгибается, уворачиваясь от когтистых пальцев тварей. Одежда разорвана в клочья, оголённый торс омыт чужой кровью, как и его щёки. Ожоги на ладонях он кое-как перевязал бинтами, найденными на складе рядом с канистрами с бензином. Он не просто беснуется. Он ищет. Ищет живых. Особенно двух. Взгляд, лишённый всего человеческого, выхватывает из дымной завесы двух мужчин, которые, прижимаясь к стенам, пытаются скрыться в узком переулке. Чудовище внутри него, холодное и безжалостное, немедленно направляет ноги именно туда. Чонгук бежит прямо на них, не скрывая своих намерений. У двух мужчин из оружия только массивный лом. При виде окровавленной фигуры, несущейся на них, они в панике решают напасть первыми. Бросаются на него вместе, замахиваясь ломами. Первый удар Чонгук ловит на руку, пальцы стальной хваткой впиваются в запястье нападающего с такой силой, что слышится хруст. В тот же миг второй лом со свистом обрушивается ему на рёбра. Чонгук лишь издаёт короткое, яростное рычание, словно зверь, которого только разозлили. Он дёргает схваченного мужчину на себя и с размаху вколачивает его головой в кирпичную стену. Раз. Два. Три. Кирпич окрашивается алым, и с очередным ударом череп сдаётся с отвратительным хрустом, оставляя после себя кровавую вмятину. Второй мужчина, видя это, замирает, лицо искажается чистым, животным страхом. Он пускается наутёк. Но Чонгук уже за ним. Пальцы впиваются в воротник беглеца. Он с силой швыряет его о ту же стену, прижимает и хватает за горло, перекрывая дыхание. — Где Карина и Минсу? — голос низкий, хриплый, лишённый каких-либо интонаций, чистый звериный рык. — Не скажу! — хрипит мужчина, глаза выпучены от ужаса. Одним резким движением Чонгук выдёргивает из ослабевших пальцев лом и всаживает его мужчине в живот. Тот издаёт сдавленный, булькающий звук, тело судорожно дёргается. Тёплая кровь струится по стали. — Где они? — снова спрашивает он, начиная медленно проворачивать лом в ране. Из горла мужчины вырывается визг. Он захлёбывается собственной кровью, ноги беспомощно бьют по стене. Чудовище внутри Чонгука с наслаждением впитывает его агонию, питается его болью. Это не месть. Пока нет. Это утверждение нового порядка, где он — хищник, а они — добыча. — К-километр… комп-плекс… п-право, — хрипом, с кровавыми пузырями на губах, выдавливает мужчина. Этой информации достаточно. Правда или ложь — не имеет значения. Больше он не нужен. Чонгук резко выдёргивает лом из живота и с той же механической точностью вонзает металл прямо в лоб умирающего. Череп поддаётся с глухим, влажным хрустом. Тело дёргается в последний раз и обвисает. Он вытаскивает лом, и оно бесформенной кучей сползает по залитой кровью стене. Дыхание его остаётся ровным, глаза горят ледяным огнём, в котором ничего не остаётся от прежнего Чонгука. Он бросает короткий взгляд на лом с ошмётками мозга, словно проверяя его вес и баланс. Железо. Простое, эффективное. Оно подходит. Затем срывается с места и бежит в сторону, указанную умирающим. Его фигура растворяется в дыму и хаосе, оставляя за собой лишь тишину переулка, отдалённые крики и нарастающий рёв огня. Хосок и Намджун выбираются из подвала, который замаскирован под обычный хозяйственный магазин. Полки с инструментами и банками краски теперь кажутся сюрреалистичным антуражем для разворачивающегося кошмара. Они оба стоят обнажённые по пояс, и холодный ночной воздух обжигает кожу, заставляя её покрываться мурашками. Но адреналин согревает изнутри, превращая дрожь в готовность к бою. Они смотрят на снующих в полумраке тварей, на отблески пламени, плясавшие на стенах, слушают какофонию рыков, криков и треска горящего дерева. Намджун всё ещё не может до конца поверить, что этот хаос — дело рук тихого, чувствительного Чонгука. Хосок лишь ухмыляется. — Я иду на громилу, — заявляет он, выхватывая вдалеке, среди клубов дыма массивную фигуру Тобина, который его шипастой битой раскидывает тварей. — Он таскал меня, как тряпку. Пора вернуть долг. — Тогда беру на себя Скульптора, — кивает Намджун, сжимая кулаки. Боль в плече становится фоновой, зато в груди горит новый огонь ярости и самоутверждения. — Ты точно справишься? — уточняет Хосок, бросая на него оценивающий взгляд. — Ты же сам говорил, что опыта у тебя немного в... убийствах. Намджун поворачивается к нему. Его обычно мягкие и усталые глаза теперь твёрдые, как сталь. В них не осталось и тени сомнения или страха врача, видевшего цену каждой жизни. — Я устал быть жертвой, — проговаривает он тихо. — И стоит его отблагодарить за комплимент моим ключицам. Лично. Больше слов не нужно. Они обмениваются последним кивком и разбегаются в разные стороны, растворяясь в хаосе. Они выходят на тропу войны против Карателей.