Nexodon

Джин сидит на холодном полу, скрестив ноги, и смотрит на своё отражение в двадцать третьем по счёту зеркале. Над головой, словно проклятые души, раскачиваются твари. Они тянут к нему серые костлявые руки, но он перестал реагировать на них ещё час назад, когда прополз на животе по всему помещению. Идеально отполированные поверхности зеркал, будто только что доставленные из магазина, выглядят самой изощрённой пыткой. После мучительной головоломки он наконец понял, почему Минсу выбрал для него именно это место. В зеркале — его собственное отражение. И чем дольше он вглядывается в своё измученное лицо, которое от усталости и стресса выглядит на добрый десяток лет старше, в тёмные провалы под глазами и пересохшие губы, тем яснее осознаёт горькую правду: он — трус, который всю жизнь прикрывает свои поступки фиговым листком благородства. В голове снова и снова, как заезженная пластинка, всплывает вопрос Тэхёна, заданный ещё давно, в лесу, пахнущем хвоей и свободой. «Ты считаешь себя хорошим человеком?» Тогда он, не моргнув глазом, ответил, что считает. И Тэхён оказался прав — он соврал. Джин никогда не считал себя хорошим человеком, но по совести старался им быть. И даже когда он увозил Минсу от группы, когда оставил его одного на окраине Ыйджонбу без каких-либо припасов и оружия — он старался поступить правильно. Ради безопасности остальных, не думая о последствиях. И теперь он, и вся его группа, вся его семья, оказались в ловушке у Минсу. А ведь он мог тогда просто отвести взгляд и спустить курок. Был бы он тогда хорошим человеком? Или просто живым, с запятнанной совестью, но целой группой? На эти вопросы Джин не находит ответа. Потому что тогда перед ним стоял не монстр, а его студент, о котором он заботился на лекциях, хвалил за блестящие ответы и ставил в пример другим. Теперь же это мстительная, ядовитая тварь, вскормленная его же милосердием. Вероятность того, что Минсу убил Тэхёна и Юнги, стремится к ста процентам, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Минсу их ненавидел, презирал, пытался устранить самолично. И теперь, когда он усыпил и разделил их, ничто не мешало ему закончить начатое. Джин считает себя виноватым в их смерти. Потому что у него был шанс. Единственный, чистый шанс избавиться от угрозы ещё в зародыше. Но он глупо надеялся, что этот умный, проницательный парень одумается и пойдёт своим путём. Он уверен, если бы не трусость, Минсу мог бы выжить в одиночку благодаря своему расчётливому уму. И снова в памяти всплывает низкий голос Тэхёна, его пророческое предупреждение о том, что Минсу может обратить свой гениальный мозг во зло. Как… как этот бунтарь, этот вор в законе, может видеть настолько глубже него, опытного полковника? Как он мог предположить то, что тогда могло показаться бредом, а теперь обернулось суровой, кровавой реальностью? Почему он этого не увидел? Почему не задумался? Джин резко опускает голову. Двадцать три зеркала. Двадцать три отражения смотрят на него с немым укором, окружая со всех сторон. Милосердие — вот его главная ошибка, ахиллесова пята. Он всегда всех жалеет. Всех пытается понять, оправдать, найти какой-то альтернативный, «гуманный» выход, сохраняя баланс в мире, который давно уже качнулся в бездну. Этому должен прийти конец. Сегодня. Сейчас. В новом мире для милосердия не остаётся места. Здесь выживают. Любой ценой. Убийства, грабежи, разбои, насилие… безжалостная жестокость. Вот она — новая реальность. И её нужно принять. Не частями, не с оговорками и поправками на совесть. Целиком. Без остатка. Джин резко бьёт ногой в зеркало. Хрустальный звон разрывает воздух, подстрекая тварей рычать ещё усерднее. Зеркальная поверхность осыпается на пол большими кусками. Он мгновенно откатывается в сторону и, развернувшись, цепляет пальцами крупный осколок. Холодное стекло впивается в кожу, но он принимается методично пилить им пластиковую стяжку на запястьях. Та с треском лопается. Свобода. Первый глоток. Ловким движением Джин сдёргивает с торса потрёпанный эластичный бинт и тем же окровавленным осколком разрезает его на несколько длинных полос. Затем перематывает ими ладони, создавая импровизированные кастеты, надёжно прикрывающие костяшки. И поднимает взгляд на тварей, всё ещё бессмысленно тянущих к нему руки в такт своему вечному голоду. Джин приподнимается на ноги, согнув их в коленях, и с короткого, мощного замаха вонзает осколок прямо в висок ближайшей твари. Она дёргается и затихает. Он выдёргивает окровавленное стекло и переходит к следующей. Удар в основание черепа. Ещё одна обездвиженная тварь. Хрипы и рыки один за другим обрываются, сменяясь зловещей тишиной, а пол под ногами окрашивается тёмной кровью. В это время Чимин продолжает сидеть, вжавшись спиной в дверь. Густая, почти осязаемая тьма давит на веки, а навязчивые хрипы тварей, бесцельно бродящих впереди, сверлят мозг. Но хуже всего не этот жуткий хор, а тот самый искажённый динамиком женский голос. Он больше не зовёт его по имени. Теперь он безостановочно, с дьявольским постоянством, повторяет одно и то же: — Каково было быть «мясом» для тварей? Чимин сжимает челюсть так, что кости трещат. Он отчаянно хочет закрыть уши руками, вцепиться в голову и отгородиться от кошмара, но руки, стянутые за спиной, беспомощны. — Ты помнишь, как тебя резали? Как твоя кровь лилась по телу? Горячая, медленная, но главное — она была твоя. Как она привлекала тварей, манила их к тебе… Голос сладкий, ядовитый, и он попадает точно в цель. Чимин помнит. Помнит каждый раз, когда холодная сталь впивалась в его плоть. Каждый шрам на его теле вспыхивает под этим голосом. Он помнит, как босиком бежал за машиной Чонху, как за ним гнались твари, как он спотыкался о камни и падал, как асфальт сдирал с его коленей и ладоней кожу. В тот миг он не хотел жить. — Любимец Хиоры… она была без ума от тебя. Ты ей нравился… она хотела тебя вернуть. Слова падают, как капли серной кислоты на оголённую кожу. «Любимец Хиоры». Этот титул-клеймо, которое больнее любого ожога. — Любимец Хиоры. Любимец Хиоры. Любимец Хиоры. Голос ускоряется, превратившись в навязчивый, механический повтор, бивший по одним и тем же нервным окончаниям. — Хиоры. Хиоры. Хиоры. Хиоры. Чимин уже не слышит рыков тварей. Весь его мир крутится вокруг ненавистного имени, которое вбивают в голову, как гвоздь. Дыхание становится прерывистым, сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Тьма вокруг сгущается, начинает плыть, и в ней проступают знакомые, ненавистные черты — высокие скулы, холодные глаза, хищная улыбка той, что сделала его своей игрушкой. Он больше не может это выносить. Чимин резко дёргает запястьями. Пластик стяжек режет кожу, вызывая острое жжение. Боль реальная, отвлекающая. Он сосредоточивается на ней, пытаясь заглушить голос в голове, стереть образ перед глазами. — Ты думал, сбежав, ты стал сильным? Но посмотри на себя теперь. Опять связанный. Опять беспомощный. В темноте. Как тогда. Он яростно мотает головой. Пытается вспомнить лица друзей. Джина, Намжуна, Чонгука... Тэхёна. Но тень Хиоры перекрывает их образы, как ядовитый туман. — Они все тебя бросили. Оставили одного в темноте. Как и она тогда. Ты всегда будешь лишь мясом, Чимин. Мясом для чужих амбиций. Чужих игр. В горле встаёт ком. Чёрное отчаяние подползает к самому сердцу. Он чувствует, как его воля тает, как желание бороться иссякает, сменяясь старой, знакомой апатией жертвы. Но тут в ушах звучит яростный крик Джина: «Вы не должны сдаваться! Что бы там ни было!» И собственный внутренний голос, тихий, но упрямый, шепчет в такт: «Не сдаваться». Чимин медленно открывает глаза. Оставаться здесь, подчиняясь голосу, означает сдаться. Признать, что Хиора была права. Что он навсегда останется её «любимцем». Он глубоко вдыхает, ощущая, как адреналин прогоняет паралич страха. Затем, опираясь спиной о дверь, он начинает медленно, мучительно подниматься на связанных ногах. — Я... не твоё мясо, — произносит он в темноту, и это вызов ей, голосу и всему этому аду. На цирковой арене тем временем заражённые-клоуны, с их криво намалёванными улыбками и пёстрыми, заляпанными грязью костюмами, настойчиво носятся за Кэнди. Она юрко уворачивается от их цепких пальцев, перепрыгивает через разбросанные ящики и обломки под назойливую, трещащую цирковую музыку. Всё тело горит огнём и от болезни, и от напряжения. Дыхание сбитое, сердце бешено колотится. Лицо мокрое от пота, а с подбородка срывается тяжёлая капля, падая на пыльный пол. Но она не останавливается. Плевать на температуру и выкручивающую ломоту в костях. Пока она дышит — будет двигаться. Острый взгляд то и дело возвращается к тёмному проёму под разорванным куполом — единственному свободному выходу. Решение созревает мгновенно. Кэнди тихо спрыгивает с возвышения арены. Клоуны, повинуясь слепому инстинкту, двигаются за ней, неуклюже шлёпаясь на землю. Здесь нет ничего острого, чтобы перерезать стяжки, но снаружи — наверняка. Она выжидает, пока твари поднимутся на ноги, и тогда быстрыми, скользящими шагами начинает отходить к выходу. Она отдаёт себе отчёт, что её могут пристрелить на месте или схватить, но это единственный шанс, пока адреналин перебивает жар и слабость. Клоуны, издавая хриплые, прерывистые звуки, неумолимо приближаются, вытягивая руки. Кэнди замирает в самом проёме, позволяет им подойти почти вплотную, чувствуя зловонное дыхание одного из них... И резко, как пружина, выскакивает на улицу. Двое мужчин с карабинами не успевают даже рта открыть. Из-под купола за Кэнди вываливаются клоуны и с рычанием впиваются им в шеи и лица. Раздаются короткие, оборванные крики, хруст костей и чавкающие звуки. Кэнди, не оглядываясь, бежит за угол циркового шатра, пытаясь в темноте отыскать что-то острое. Несколько других охранников бегут за ней. Из соседнего павильона с табличкой «Комната Страха» с грохотом вырывается целая толпа заражённых, а следом за ними в проёме появляется Чимин с довольной ухмылкой. Он быстро убегает за павильон, пока его не обнаружили. А следом распахивается дверь из «Комнаты Смеха», из неё выходит Джин с холодной яростью на лице, держа в руке окровавленный осколок стекла. Двое охранников даже не успевают понять, что происходит, как он, двигаясь с убийственной эффективностью, проводит по их глоткам острым краем. Брызги тёплой крови окропляют его лицо и стену. Он выхватывает из ослабевших пальцев одного из них карабин. — Ну всё, суки, — голос низкий, похожий на звериный рык. Большой палец щёлкает по предохранителю. — Вы покойники. И начинается стрельба. Серия чётких выстрелов разрывает пространство, заглушая рыки тварей и дешёвую музыку. Джин даже не целится, указательный палец в упор жмёт на спусковой крючок. Он расстреливает всех, кого видит. Твари и охрана валяется на землю, как подкошенные. Кэнди, воспользовавшись хаосом, наконец, находит торчащий из деревянной балки ржавый, но острый гвоздь. Она поворачивается к нему спиной и начинает быстро пилить об него пластиковую ленту. Возле ноги со свистом пролетает пуля, впиваясь в землю. Она дёргается, сжимая зубы, но не останавливается. Ещё одно отчаянное движение — и свобода! Она тут же срывается с места. Пули одна за другой впивались в деревянную балку позади, вырывая щепки. Кэнди заскакивает в ближайший трейлер, захлопывает дверь и, прислонившись к ней спиной, переводит дыхание. Взгляд лихорадочно скользит по захламлённому пространству. Оружия нет. Но на столе валяется пустая бутылка из-под пива. Она хватает её, разбивает горлышко о край стола и, сжимая в руке импровизированный кинжал с острыми, зазубренными краями, прижимается к стене возле двери. Та тут же распахивается. Первому вошедшему мужчине она без раздумий всаживает осколок бутылки прямо в висок. Тело обмякает, и она сильным толчком ноги выпихивает его из трейлера. Труп в полёте тут же прошивает свинцовая очередь от товарища. Кэнди уже несётся вглубь трейлера, ныряя за узкий, приставной шкаф. Сердце колотится, выбивая гул в ушах. Мужчина входит в трейлер, медленно, осторожно осматривается. Щёлкает затвор его карабина. — Милая, я тебя не обижу, — в его голосе сквозит фальшивое, слащавое умиротворение. — Зачем всё усложнять? Выйди, и мы всё уладим. Кэнди задерживает дыхание, вжимаясь в стену. Она прислушивается к его шагам. Раз. Два. Он проходит вровень с её укрытием. Резкий рывок — и она запрыгивает ему на спину, обвивая ногами талию, а предплечьем с силой зажимая ему горло. Мужчина издаёт захлёбывающийся звук, пытается сбросить её, пятясь, и с размаху припечатывает спиной к шкафу. Воздух вырывается из её лёгких болезненным хрипом. В глазах на миг темнеет. Но её хватка на его шее лишь усиливается. Она прижимается губами к его уху и шипит, обдавая его лицо горячим дыханием: — Я тебя обижу. А затем впивается зубами в его ухо, чувствуя во рту мерзкий, солёный вкус пота и грязи. Мужчина кричит высоко, по-девичьи. Он бьёт её по бёдрам, снова и снова бросается спиной о шкаф, пытаясь раздавить, стряхнуть с себя вцепившуюся фурию. Но Кэнди, чувствуя, как хрящ поддаётся, с яростью дёргает головой в сторону. Раздаётся влажный, отрывистый хруст. Крик обрывается, сменившись булькающим стоном. Её рот наполняется тёплой солёной кровью и куском плоти. Кэнди сплёвывает оторванное ухо на пол, оставляя кровавое пятно на грязном линолеуме, и спрыгивает с мужчины. Тот шатается, прижимая ладонь к кровоточащей ране на голове, из горла вырываются хриплые, нечленораздельные звуки. Глаза застилает шоковая плёнка, и он даже не успевает среагировать, когда Кэнди, движимая холодной яростью, выхватывает из его ослабевших пальцев карабин. Она в упор выжимает весь магазин в его тело. Удары пуль разрывают тишину трейлера. Его тело дёргается в бессильной агонии, отбрасывается к стене и оседает на пол, оставляя за собой широкий мазок алой крови. Тишина, наступившая после стрельбы, звенит в ушах. Кэнди тяжело дышит, чувствуя, как всё её тело горит. Запах пороха, крови и её собственного пота смешивается в удушливую смесь. Она быстро обыскивает карманы убитого, находит два дополнительных магазина и засовывает их в карманы своих грязных джинсов. Выглянув в дверной проём, она видит продолжающийся хаос. Джин ведёт методичный огонь. Из других уголков парка доносятся крики, выстрелы и всё тот же оглушительный рёв тварей. Кэнди перезаряжает карабин, щёлкнув затвором с привычным уже движением. Взгляд падает на главный вход парка, откуда доносятся самые яростные звуки бойни, и она идёт туда. А на самом входе в парк Чимин отбивается от кольца заражённых. В его руках зажат тяжёлый металлический прут, найденный в груде мусора. Каждый взмах короткий, резкий и смертоносный. Сокрушающий удар по коленям, чтобы повалить, и добивающий — в основание черепа. Он работает молча и эффективно, вымещая на безмозглых тварях всю накопившуюся боль, унижение и яд, влитый в него голосом из темноты. Охрана «Карателей», опомнившись от первоначального хаоса, пытается навести порядок. И их порядок заключается в том, чтобы очистить территорию от беглецов. Пули со свистом прошивают воздух, чаще попадая в спины тварей, окружающих Чимина, чем в него самого. Они служат живым, хоть и ненадёжным щитом. — Фокус на блондине! — доносится чей-то крик. — Убрать его, пока он всех тварей на нас не навёл! Чимин чуть приседает, уходя от очереди, впившейся в тварь перед ним. Бросает острый взгляд в сторону крика. Он видит трёх человек, перезаряжающих оружие за разбитой кассой. Расстояние слишком большое для прута. Слишком много тварей между ними. В его груди, сжатой стальными тисками отчаяния, шевелится упрямство, которое когда-то заставляло его бежать босиком по асфальту, пока кожа не слезала с ног. Не сдаваться. Сжимая прут так, что пальцы белеют, он делает шаг вперёд навстречу охране. Если уж погибать, то забрав с собой на тот свет тех, кто этого действительно заслуживает. В этот момент подоспевает Кэнди. Не тратя патроны понапрасну, она издаёт короткий свист, чтобы Чимин знал — тыл прикрыт. Два чётких выстрела и две твари позади него сваливаются на асфальт с аккуратными дырами в затылке. Чимин не оборачивается. Он чувствует, как давление со спины ослабевает, оставив лишь хрипы и звуки падающих тел. Это его семья. Доверие к ним абсолютное. Оно рождает в нём новую, холодную ярость, которую смело можно направить строго вперёд. Он рвётся на ближайшую тварь, всаживает металлический прут в её глазницу до упора и, не вынимая, использует дёргающееся тело как живой щит, безжалостно продвигаясь сквозь толпу к охранникам. Один из них, тот самый, кто кричал про «блондина», пытается прицелиться, но поле зрения закрывает бьющаяся в конвульсиях тварь на пруте. Чимин с рыком, в котором выплёскиваются все часы унижений в темноте, делает последний мощный толчок и швыряет окровавленное тело прямо на стрелка. Охранник с грохотом падает на спину, придавленный трупом. Не давая ему опомниться, Чимин, всё ещё сжимая прут, наваливается всем весом. Сталь с противным хрустом проходит насквозь мягких тканей мёртвой твари и с той же чудовищной силой вонзается в щеку живого человека. Тот издаёт короткий, булькающий звук, когда заострённый конец прута разрывает ему кожу и входит глубже. Тело трясётся от боли, ноги бьют по земле. Чимин, тяжело дыша, выдёргивает свой импровизированный клинок. Лицо забрызгано тёмной кровью твари и алой — человека. Он стоит над двумя трупами, слившимися в один жуткий символ, и его взгляд, полный ледяного огня, уже ищет следующую цель. Кэнди, сменив позицию, продолжает прикрывать, её выстрелы летят без промаха. Они не говорят ни слова друг другу. Сейчас они — одно оружие, которое поражает всех, кто смеет приблизиться к ним. В другой части города под заревом пожара, отбрасывающим на стены пляшущие тени, Хосок крадётся по улице. Он обходит основные очаги бойни, двигаясь от одной тени к другой. Под ногами хрустят осколки стекла. Он переступает через груды тел — и серых бездыханных тварей, и людей в чёрной униформе, чьи жизни оборвались в этой мясорубке. Но взгляд прикован единственной точке в эпицентре хаоса — массивной фигуре Тобина. Тот, словно разъярённый медведь в клетке, крушит всё вокруг его шипастой битой. Каждый удар со свистом рассекает воздух, разбивает кирпичи, ломает кости и отшвыривает в стороны назойливых заражённых. И с каждым этим взмахом в груди Хосока закипает не просто ярость, а ревность. Глупая, животная, но неудержимая. Это его «красотка», выкованная его руками, его болью и надеждой. А сейчас её оскверняют чужие грубые лапищи. Тэхён говорил, что своё оружие нужно уважать, иначе оно не станет уважать тебя. А Хосок уважает. Он помнит вес каждого самореза, вбитого в дерево, каждый шрам на рукоятке. И сейчас он чувствует, как будто оскорбляют часть его самого. Стиснув зубы, он отпихивает от себя выползшую из-за угла тварь, швырнув её головой о стену с таким треском, что та затихает мгновенно. Затем выпрямляется во весь рост и громко, перекрывая гул сражения, кричит: — Эй, стероидная горилла! Тобин замирает, каменное лицо медленно поворачивается в его сторону. Пустые глаза, в которых бушует слепая ярость, находят новую цель. — Ты знаешь, — продолжает Хосок, делая шаг вперёд, голос звенит холодной сталью, — что брать мои вещи без спросу карается смертью? Он идёт навстречу громиле, кулаки сжаты, а в глазах горит огонь, обещающий не просто победу, но и возвращение того, что принадлежит ему по праву. А после он найдёт Минсу. И бита, уважающая своего хозяина, снова почувствует его руки, чтобы раскроить череп предателя так, как он того заслуживает. — Я выбью из тебя всё дерьмо, — рычит Тобин и с размаху обрушивает биту на Хосока. Хосок резко уходит в сторону, чувствуя, как ветер от удара опаляет его щёку. Стальные шипы со звоном встречаются с асфальтом. Используя момент, он наносит короткий, хлёсткий удар кулаком в ребро Тобина. Но тот лишь разворачивает к нему свою каменную маску. Глаза даже не моргнули. А вот кулак Хосока вспыхивает болью. Он отскакивает на шаг, встряхивает онемевшую кисть, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение, полное ярости и досады: — Танк грёбаный... Тобин с рёвом поднимает биту и снова идёт в атаку. Каждый его удар подобен удару молота, разрушающего всё на своём пути. Хосок отскакивает, уклоняется, чувствуя, как каждый пропущенный на сантиметр удар грозит раздробить ему кости. Он как муха, кружащая вокруг разъярённого быка. Но даже у быка есть уязвимые места. Нужно лишь дождаться своего момента. — Неугомонный муравей! — ревёт Тобин, и на этот раз он не размахивает битой. Вместо этого его левая рука, быстрая и мощная, впивается в плечо Хосока. Тот пытается выкрутиться, но хватка стальная. Тобин дёргает его на себя, как тряпичную куклу, и в тот же миг его правый кулак, величиной с окорок, впечатывается в живот Хосока. Воздух с резким хрипом врывается из его лёгких. Мир на мгновение мутнеет, окрашивается в красные пятна. Он инстинктивно сгибается пополам. Второй удар, короткий и жёсткий, приходится по лицу. Хосок чувствует, как его губа рассекается о зубы, и солёная кровь наполняет рот. Третий удар прилетает в бок, заставляя почувствовать, как содрогаются все внутренности. Он падает на колени, кашляя и пытаясь вдохнуть. Тобин стоит над ним, дыхание тяжёлое. Он смотрит на Хосока сверху вниз, словно на раздавленного жука. Отбросив биту на асфальт, он грубо пинает его ботинком в грудь, опрокидывая на спину. И начинать бить его ногами. Тяжёлые удары обрушиваются на бока, по почкам, бёдрам. Хосок скручивается в тугой клубок, подтянув колени к груди и прикрывая голову руками. Его оголённая спина и торс беззащитны перед этим монстром. Каждый новый удар заставляет тело непроизвольно вздрагивать. Хосок только хрипит, захлёбываясь собственной кровью, текущей из разбитого рта и носа. Мир сужается до боли, тёмного асфальта перед глазами и тяжёлого дыхания громилы над ним. — Встань! — рычит Тобин между ударами. — Встань и дерись, муравей! Но Хосок не может встать. Он может только держаться, сжимаясь всё туже, чувствуя, как по его спине и бокам растекаются горячие липкие полосы собственной крови, проступающей через содранную кожу. Мысли распадаются. И тогда раздаётся резкий крик дикой боли. В спину Тобина впивается зубами тварь, привлечённая запахом крови и криком. Она вцепляется в него мёртвой хваткой, продолжая жрать его спину вместе с одеждой. Он мгновенно разворачивается, забыв о Хосоке, впивается пальцами в серое обезображенное лицо. С рыком швыряет её на асфальт и начинает с тупым упорством вдалбливать её голову в асфальт. Кости хрустят, чёрная жижа брызгает во все стороны. Хосок, кряхтя от боли, протягивает дрожащую руку, обхватывая родную рукоять биты. Он заставляет своё избитое тело подняться. Кости ноют, рёбра горят огнём, мир плывёт перед глазами. И, чуть пошатываясь, подходит к Тобину, накрывая своей тенью. Тобин, почувствовав движение, резко разворачивается. В пустых глазах мельком проносится чистое непонимание. И в этот момент шипастая бита обрушивается на него. Удар приходится прямо в лицо с таким звуком, будто разбили спелый арбуз. Он отшатывается, захлёбываясь кровью. Но Хосок не останавливается. — Это! — удар. — Моё! Он бьёт снова и снова, наплевав на собственную боль, на хруст чужих костей, на брызги крови, заляпавшие его лицо и грудь. Он бьёт, пока не перестаёт различать черты, пока лицо и голова Тобина не превращаются в бесформенную кашу из мяса, костей и крови. Когда Хосок наконец останавливается, тяжело дыша, тело сотрясает мелкая дрожь. Он опирается на свою биту, чувствуя, как по ногам течёт тёплая струйка собственной крови. Он победил. Забрал своё. И теперь его ждёт следующий в списке смертник — Минсу. Чуть дальше Намджун ведёт свою безмолвную охоту. В руках твёрдо лежит пистолет, подобранный с трупа. Каждое его движение выверено: поднять ствол, мушка — на переносицу, плавный спуск. Выстрел. Тварь падает с аккуратной дыркой во лбу. Память услужливо подкидывает образы военной базы, пыльного стрельбища, запах пороха и пота. Несмотря на должность ветеринара-кинолога, от него требовали проходить базовую подготовку. Именно на стрельбище он впервые и увидел тогда ещё полковника Кима — строгого, требовательного, не терпящего фамильярности. Спасибо тем суровым урокам. Благодаря им он сейчас жив. Но на Скульптора у него иные планы. Взгляд выхватывает впереди знакомую шевелюру. Намджун целится, убивает тварь, закрывавшую собой безумца, и делает шаг вперёд. Скульптор поворачивается. В его руке тоже пистолет. Их взгляды встречаются через задымлённое пространство. — Ты! — вопит Скульптор, и его лицо искажается оскорблённой профессиональной гордостью. — Стой! Ты должен находиться в моей мастерской! Намджун резко разворачивается и бросается наутёк. Позади него тут же хлопают выстрелы. Пули свистят у висков, впиваются в стены. Он петляет, используя тварей как живые щиты, чувствуя, как горячая волна растекается от раны на плече. Лоскуты импровизированной повязки давно промокли насквозь, и теперь струйка крови течёт по руке. — Стой же! — голос Скульптора звенит на истеричной ноте. Намджун, не сбавляя темпа, забегает в хозяйственный магазин и стремглав спускается в подвал. Он врывается в свою недавнюю тюрьму — мастерскую Скульптора. Прячет пистолет за пояс джинсов. Взгляд падает на стол с хирургическими инструментами. Он хватает первый попавшийся скальпель, затем встаёт за дверью, прислонившись к стене. Дыхание ровное, сердце постепенно успокаивается после быстрого бега. Шаги на лестнице. Тяжёлые, торопливые. Дверь с грохотом распахивается. — Где ты, моя прекрасная ключица?! — кричит Скульптор. Намджун выходит из укрытия. Коротким и точным движением, словно делая инъекцию, он вонзает остриё скальпеля чуть ниже солнечного сплетения. Из горла Скульптора вырывается короткий, свистящий звук, будто из него выпустили весь воздух. Глаза округляются от шока и кинжальной боли в животе. Пистолет с грохотом падает на пол. Он хватается за живот, оседая на колени, пытается дышать, но тело не слушается, судорожно содрогаясь. Намджун откидывает скальпель в сторону. Он хватает Скульптора под руки, пока тот ещё в состоянии шока, и тащит к операционному столу, оставляя за собой блестящую на свету полосу крови. И водружает его тело на холодный металл. Щёлкают массивные кожаные ремни, туго фиксируя запястья и лодыжки. Шок понемногу отступает, заменяясь ползучим ужасом. Глаза Скульптора мечутся по равнодушному лицу Намджуна. — Нет... — хрипит он. — Ключицы — это не основа красоты, — голос ровный. — Это всего лишь мост, который держит плечевые кости и грудную клетку. Не более того. Намджун отходит к столу с инструментами и берёт новый скальпель. Позади него Скульптор пытается вырваться, дёргая руками и ногами. Боль в области живота не прекращается, кожа бледнеет всё больше. Он возвращается к нему. — А вот это, — и проводит холодными пальцами по его шее, — os hyoideum. Она держит на себе мышцы гортани, языка… как центральная точка, к которой сходятся и от которой расходятся многие «нити». Без неё ты не сможешь говорить. Не сможешь глотать. Не сможешь кричать. Всё, что останется — это тишина. Намджун приставляет остриё скальпеля к коже горла Скульптора, чуть ниже подбородка. Лезвие входит в плоть с лёгким сопротивлением. Глубокий, ровный разрез. Скульптор не кричит. Тело дёргается в ремнях, но звук, вырвавшийся из его горла, похож на захлёбывающийся хрип. Кровью заливает шею и капает на стол. Широко распахнутые глаза наполняются невыразимым ужасом. Но не перед смертью, а перед тем, что его собственное искусство, его эстетика, обращаются против него с такой клинической, бездушной точностью. Намджун работает методично: раздвигает мышечные слои, обнажая белые хрящи и маленькие, пульсирующие сосуды. Пальцы углубляются в разрез и извлекают наружу маленькую подковообразную кость. Он поднимает взгляд на застывшее лицо бывшего мучителя. В глазах Скульптора теперь только мёртвая пустота. — Вот, — голос Намджуна тихий, но чёткий в гробовой тишине подвала. Он аккуратно кладёт окровавленную косточку на грудь Скульптора, прямо над остановившимся сердцем. — Это моя благодарность за твой комплимент. Она отлично подойдёт к твоей коллекции. Нужный комплекс Чонгук находит сразу. Здание сильно выделяется на фоне убогих построек своей дорогой архитектурой, панорамными окнами и наличием подземной парковки. Его взгляд, холодный и цепкий, выхватывает цель — окно на четвёртом этаже, залитое изнутри тёплым, живым светом десятков свечей. Это её логово. Он крепче сжимает окровавленный лом, ощущая шершавость металла, и беззвучно входит внутрь. Вестибюль пуст, но у лестничного пролёта спиной к нему стоят двое охранников. Мыслей нет. Мгновенный рывок, и его рука с хрустом проворачивает голову первого охранника. Тело валится на пол, но Чонгук уже с короткого замаха всаживает лом второму под левую лопатку. Железо проходит навылет, пронзив сердце. Охранник, широко раскрыв глаза, судорожно вздыхает, пытаясь обернуться. Чонгук чуть наклоняет голову вбок, встречая его взгляд. В глазах лишь пустота, поглощающая свет. Он упирается ногой в спину умирающего и грубо отшвыривает от себя, выдёргивая лом. Затем переступает через тело и поднимается по лестнице, не спеша. Шаги бесшумные, дыхание ровное. Он подходит к нужной двери на четвёртом этаже и беззвучно приоткрывает её. И тут же замирает, как каменная глыба. Изнутри доносится голос Минсу, нервный, срывающийся: — Они точно мертвы? Сердце Чонгука — мёртвый комок в груди — вдруг пропускает один тяжёлый удар. — Кто? Мелодичный голос Карины заставляет чудовище взбеситься. Оно требует её крови. Но он сдерживает его, слившись с тенью прихожей. — Выродки! — с ненавистью выплёвывает Минсу. — Дорогой, я не понимаю, о ком ты говоришь. — У тебя настолько плохая память на имена? — раздражённо бросает тот. — Тэхён и Юнги. Они должны быть мертвы. — Тобин сделал всё, что ты сказал ему. Сбросил их в яму и забрал бандану, — отвечает Карина, и в её тоне ни капли смущения. Мысль, острая и обжигающая, как молния, пронзает ледяную пустоту Чонгука: «Тэхён может быть жив…» Эта страшная надежда заставляет чудовище притихнуть. — Я не доверяю тупому громиле! — взрывается Минсу. — Он мог не досмотреть! — Не оскорбляй Тобина, — её голос внезапно становится твёрдым и холодным. — Ему это не нравится. Ты должен уважать тех, кто рядом с тобой. Наступает тихая пауза, полная унижения. — Извини меня, — бормочет Минсу. — Иди к себе, — отрезает Карина, и в её голосе звучит власть. Чонгук слышит шаги Минсу, удаляющиеся вглубь апартаментов. Он не двигается, оставаясь в темноте прихожей. Чудовище вновь бушует внутри, требуя расправы здесь и сейчас. Но более холодная, расчётливая часть разума берёт верх. Сначала — Карина. Она мозг, сердце и душа «Карателей». Она забрала у него последнее. Она должна стать его первой и главной жертвой. Чонгук медленно входит в спальню. Воздух густой от запаха дорогих духов и воска. Карина сидит за изящным туалетным столиком с большим зеркалом, расчёсывая свои белоснежные волосы. Их взгляды встречаются в отражении. Её глаза с нескрываемым интересом рассматривают его окровавленное лицо, обнажённый торс, останавливаясь на руке, которая мёртвой хваткой сжимает лом. На её губах играет загадочная, самодовольная улыбка. — Я ждала тебя, — мягко произносит Карина, поворачиваясь на стуле лицом к нему. — Твоя боль обрела смелость. Ты пришёл отдать мне её? Чонгук видит лукавство в её взгляде, уверенность кукловода, который считает, что держит все нити. Она не боится его. Она видит в нём лишь интересный клинический случай, очередного пациента для своих манипуляций. Она пытается втянуть его в свои психологические игры, в очередной обмен, в диалог, где у неё всегда будет преимущество. Чудовище внутри него ревёт в немом, сокрушительном бешенстве. Оно не хочет слов. Не хочет игр. Оно жаждет только тотального уничтожения. И он повинуется ему, срываясь с места. Карина ловко уходит в сторону. Лишь её длинные волосы на миг касаются его щеки. Она медленно оборачивается, движения плавны и полны превосходства. В глазах ненасытный интерес. — Как стремительно! — её голос звучит почти восхищённо, но с ядовитой примесью. — Ты хочешь ударить меня? Или... ты хочешь коснуться меня? Прервать эту невыносимую дистанцию, которую я поставила между нами? Вся эта ярость... это ведь просто крик о том, чтобы тебя, наконец, увидели. Чтобы я признала твою боль. И я вижу её. Я вижу тебя, Чонгук. Того, кем ты стал... по моей воле. Она делает лёгкий шаг в сторону, взгляд приковывает его, словно змея гипнотизирует жертву. — Ты думаешь, что убиваешь меня? Или... ты просто пытаешься убить ту часть себя, которая до сих пор надеется на спасение? Ту, что верит, что боль можно остановить, а не просто передать другому? Я — твоё зеркало, Чонгук. И, разбивая меня, ты разобьёшь лишь последнее, что связывает тебя с тем, кем ты был. Останешься лишь пустотой. Готов ли ты к этому? — Закрой пасть! — низкое рычание вырывается сквозь стиснутые зубы. Чонгук рвётся вперёд. Лом со свистом рассекает воздух, но Карина, словно тень, ускользает от каждого удара. Она читает его ярость как открытую книгу, предсказывая каждый взмах. И в момент замаха для очередного удара её рука молниеносно вытягивается вперёд. Пальцы впиваются в его запястье с такой силой, что кости трещат. Карина резко дёргает Чонгука на себя, и её лицо оказывается в сантиметрах от его, тёплое дыхание касается его кожи. — Что бы сказал твой мёртвый Тэхён, — шёпот сладкий, обволакивающий яд, вползающий прямо в мозг, — глядя на тебя теперь? Её глаза, бездонные и холодные, впиваются в его, не оставляя места для мыслей, только для боли. — Узнал бы он в этом чудовище своего лапулю? Чонгук замирает. В глазах, налитых тьмой, мелькает что-то острое и хрупкое. Он видит себя со стороны — окровавленного, дикого, с искажённым гневом лицом. И на этом фоне — образ Тэхёна. Его насмешливый взгляд. Низкий голос, произносящий дорогое прозвище... которого больше не будет. Карина, видя эту трещину в броне, улыбается. Её губы прикасаются к его уху, словно в поцелуе. — Он бы испугался тебя, — выдыхает она, вкладывая в каждый слог всю свою ядовитую нежность. — Он бы отвернулся. Потому что ты больше не тот человек, которого он любил. Ты — моё творение. И в этот миг её рука скользит с его запястья к разрезу платья у своего татуированного бедра, где прячется тонкий, как игла, стилет. Лезвие блестит в тусклом свете и резко вонзается в живот Чонгука. Холод. Острый, пронизывающий холод расходится по жилам. Затем — волна огненной боли, заставляющая мускулы живота судорожно сжаться. Чудовище орёт внутри него, царапается. Карина смотрит ему в глаза, ожидая увидеть шок, отступление, боль, которая вернёт ей контроль. Она ждёт, что её слова и сталь сломят его. Но Чонгук даже не смотрит на рукоять стилета, торчащую из его плоти. Тёмный взгляд прикован к её лицу. И она видит в нём ледяное понимание. Понимание того, что она исчерпала свой последний трюк. Он резко отбрасывает лом и хватает её за шею, прижимая к стене с такой силой, что у неё перехватывает дыхание. — Твоё творение,— голос хрипит, но в нём слышится насмешка, — тебя и убьёт. Он не выдёргивает стилет. Боль теперь лишь часть его, топливо. Он поглощает её, чтобы сделать свою хватку ещё жёстче. И с рёвом, исходящим из самой глубины груди, он резко отрывает Карину от стены и с размаху бьёт головой о стену. Глухой, кошмарный удар эхом отдаётся в тишине комнаты. Изящное тело обмякает на мгновение, глаза закатываются, на секунду теряя фокус. Но её пальцы рефлекторно впиваются в рукоять стилета. Она начинает с яростной силой выворачивать лезвие, рвать плоть изнутри, пытаясь увеличить рану, причинить максимум повреждений. Новая адская волна боли пронзает Чонгука. Но его хватка на её шее не ослабевает. Наоборот, он чувствует, как её последнее сопротивление подпитывает чудовище. Он начинает с пугающей ритмичностью бить её головой о стену. Глухие, влажные удары наполняют комнату. Первый удар — она хрипит, тело бьётся в его руке. Второй — её взгляд теряет осознанность, становится стеклянным. Третий — на безупречной штукатурке остаётся первый алый мазок. Чонгук не останавливается. Он продолжает долбить, пока тёмно-алая кровь не начинает стекать по стене, пока её лицо не теряет черты, превращаясь в окровавленную маску. Её пальцы, наконец, разжимаются, отпуская рукоять стилета. Он держит её ещё несколько секунд, глядя в пустоту закатившихся глаз. Затем разжимает пальцы. Её тело безжизненно сползает на пол, оставляя на стене кровавый след. Чудовище внутри затихает из-за физической боли. Чонгук с хрипом выдёргивает стилет из живота, и тёплая кровь хлещет сквозь пальцы, которыми он зажимает рану. Перед глазами плывут тёмные пятна, но он сжимает зубы, заставляя тело держаться на ногах. Карина мертва, но его главная цель — не убийство. Он принимается переворачивать комнату. Зеркало разлетается осколками от удара его кулака. Чонгук выдирает ящики из туалетного столика. Из одного из них с грохотом выпадает изящная деревянная шкатулка. Замок не поддаётся. Не раздумывая, он с размаху швыряет её в стену. Дерево с треском разлетается, и на пол вываливаются все секреты: два обручальных кольца, потрёпанная фотография улыбающейся трёхлетней девочки с огромными бантами… и алая бандана. Всё внутри замирает. Чонгук медленно поднимает красный шёлк, и большим пальцем проводит по белым узорам. Если Тэхён жив… если только он жив… Чонгук перевернёт весь этот проклятый мир, но найдёт его. Дрожащими от боли и напряжения пальцами, он переплетает красную бандану со своей синей, намертво связывая их в единый узел на своём запястье. Судьба к судьбе. Боль к боли. Взгляд падает на фотографию девочки. Такие же глаза, как у Карины. Чонгук поднимает снимок, подходит к окровавленному трупу и, не меняясь в лице, разрывает фотографию пополам. — Из тебя хреновая мать, — хрипло выдыхает он, бросая клочки бумаги на её грудь. И тут же замирает. В проёме двери, бледный как полотно, с лицом, искажённым ужасом и неверием, стоит Минсу. — Ты... монстр, — сдавленный хрип вырывается из его глотки. Глаза, выпученные от ужаса, бегают от изуродованного тела Карины к окровавленной фигуре Чонгука. — Ты убил её... Чонгук медленно поднимает стилет и крутит его, словно рассматривая с разных сторон. — Нет, — голос звучит низко. — Я её... освободил. От тебя. От себя. От этого дерьмового мира. Он делает шаг вперёд, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из раны. — А теперь... — в его пустом взгляде вспыхивает знакомая Минсу искра. Та самая, что была в глазах Тэхёна, когда тот был особенно опасен. — Мы поговорим о яме. И о том, кто в ней был. Каждое твоё слово будет стоить тебе куска плоти. — Катись в Ад, — выплёвывает Минсу, но его голос дрожит, выдавая страх. Чонгук издаёт короткий смешок. В глазах появляется мрачное оживление. — Я уже там, — он делает ещё один шаг, его тень накрывает Минсу. — И мне нужен проводник. Ты идеально подходишь. Рука со стилетом взмывает вверх. Лезвие впивается в плечо Минсу, вырывая из него короткий вскрик и пригвождая его к дверному косяку, чтобы никуда не делся. — Начнём с самого простого, — голос обретает леденящее спокойствие. — Ты видел, как они упали? Они были в сознании? — Они сдохли! — плюёт ему в лицо Минсу и сжимает зубы от боли. — Твой дорогой анархист сдох во сне. Твари раздирали его на части. Они расковыряли ему живот и жрали его кишки. Эти детали слишком детализированные, чтобы быть полностью ложью. Но чудовище внутри Чонгука не позволяет ему сломаться. Оно трансформирует боль в нечто более острое, более холодное. Он медленно проводит тыльной стороной ладони по щеке, стирая плевок. Глаза сужаются до щёлочек. — Я слышал, что ты говорил Карине. Тебя там не было. Но ты знаешь, где яма. Ты отдал приказ, — его дыхание становится тяжелее, боль от раны и гнев сливаются в одно целое. — Мне нужно место. Сейчас. Или я начну отрезать от тебя куски и оставлять их по дороге, как хлебные крошки. Решай, Минсу. Твоя ложь кончилась. Остался только выбор — умереть быстро или указать дорогу и надеяться, что твари в той яме уже сыты. Минсу резко отталкивает Чонгука и, выдернув из своего плеча стилет, вырывается из квартиры. Он выскакивает на лестничную площадку, надеясь на спасение, но замирает на месте. Перед ним стоит Хосок. Его окровавленное лицо и тело покрыто синяками и кровоподтёками, торс обнажён, но в глазах горит неугасаемый огонь. На плече лежит шипастая бита. — А вот и ты, крыса помойная, — Хосок расплывается в широкой, дикой ухмылке, в которой нет ни капли веселья. В этот момент из квартиры вываливается Чонгук. На мгновение их взгляды с Хосоком встречаются. Никаких слов не нужно. Просто кивок. Минсу издаёт короткий, панический вскрик и бросается вверх по лестнице. И они бросаются за ним, как два воплощения мести. Лестница гудит под их тяжёлыми шагами. Минсу вырывается на широкую крышу комплекса, но дверь захлопнуть не успевает. Хосок с размаху бьёт по ней ногой, и она с грохотом отлетает, ударяясь о стену. Они оба выходят на крышу, надвигаясь на него. — Я переломаю тебе хребет, — сквозь стиснутые зубы произносит Хосок, вращая битой. — Вы психи! — визгливо орёт Минсу. Чонгук останавливает Хосока, вытянув руку в его сторону. Но взгляд прикован к Минсу. — Ударь его по ногам. Хосок пожимает плечами и делает шаг вперёд. Первый замах биты — Минсу отскакивает, но Чонгук ловит его за шиворот и грубо дёргает назад. Второй удар обрушивается на его ногу. Саморезы с хрустом входят в плоть. Из глотки Минсу вырывается животный крик, и он оседает на бетон, хватаясь за окровавленное бедро. Чонгук переворачивает его на спину и нависает над ним. — Где яма? Хосок чуть щурится, не понимая, о чём речь, но ярость в его груди настолько раскалена, что все вопросы просто испаряются в её пламени. Минсу лишь тихо завывает от боли в плече и ноге, сжимая зубы. Он унесёт эту тайну в могилу. Решимость читается в его глазах, полных слёз и ненависти. Чонгук видит это. И решает действовать так, как приказывает чудовище внутри. Оно знает самые тёмные уголки души Минсу. — Помнишь, — его шёпот словно шипение змеи, — ты рассказывал, как тебе не нравится, когда травят за плохое зрение? Когда тебя называют «очкариком», «профессором в четырёх стёклах»? Я помню, Минсу. И затем его руки, сильные и безжалостные, обхватывают голову Минсу. Большие пальцы с яростным давлением начинают вдавливаться в его закрытые веки. Сначала Минсу видит лишь пляшущие мушки и смутный дискомфорт. Но чем дольше пальцы Чонгука впиваются в его веки, тем невыносимее становится боль. Линзы, смещённые с роговицы, начинают резать нежную ткань глаза, как стёкла. Давление нарастает, превращаясь из неприятного ощущения в адскую пытку, угрожающую навсегда погрузить его во тьму. — Ты так боялся Тэхёна, что решил его убить, да? — рычит Чонгук. — Но тебе следовало бояться меня. И он с новой силой вдавливает большие пальцы в сомкнутые веки, выворачивая боль наизнанку. Из горла Минсу вырывается нечеловеческий, захлёбывающийся визг, в котором смешиваются физическая агония и первобытный ужас перед слепотой. Хосок стоит рядом, не отрывая взгляда. На его лице нет ни капли жалости, лишь холодное, одобрительное внимание. Он наблюдает за возмездием, и соглашается с ним. Такому предателю и смерти мало. И когда Чонгук отпускает, Минсу резко открывает глаза. Белки залиты алым, капилляры лопнули от чудовищного давления, а в зрачках лишь мутная, непроглядная пелена. Он смотрит в никуда. — А… а-а-а, что ты сделал?! — его крик — чистый, животный ужас, рвущийся из самой глубины души. Он водит перед собой руками, но видит лишь размытые тени. — Ты должен знать анатомию не хуже меня, — мрачно усмехается Чонгук, его голос звучит прямо над ухом Минсу, заставляя того дёрнуться. — Длительное давление на глазные яблоки. Повреждение зрительного нерва. Отслойка сетчатки. Это ведь основы. Теперь ты будешь жить в той тьме, в которую хотел бросить других. Минсу замирает, дыхание прерывается. Он понимает. Понимает всё. Это не просто боль. Это пожизненный приговор. — Не будет, — спокойно констатирует Хосок. Он резко заносит свою шипастую биту. Саморезы с кошмарным хрустом вонзаются в череп. Тело Минсу дёргается в последнем судорожном спазме и замирает. Хосок выдёргивает биту, с удовлетворением глядя на работу своих рук. — Он ещё кое-чего боялся, — тихо произносит Чонгук, взгляд устремляется за край парапета. Хосок следит за его взглядом и понимает. Без лишних слов они оба, движимые одной мыслью, хватают бездыханное тело Минсу за ноги. Оно безвольно болтается, оставляя на бетоне кровавый след. С короткого, синхронного рывка они зашвыривают его через парапет. Труп, кувыркаясь в воздухе, стремительно падает с двенадцатого этажа, чтобы внизу разбиться о землю, которую он так боялся. Ирония судьбы висит в воздухе, горькая и едкая, как запах гари. Чонгук и Хосок стоят на краю крыши, глядя вниз, где теперь лежит то, во что превратили они того, кого когда-то спасали. Горящий лес. Чонгук вытащил перепуганного Минсу из кольца огня, вывел их обоих к ручью. Атака тварей. Хосок за руку тащил его за собой, не позволяя споткнуться о корни, отбивался от тварей одним ножом, пока Минсу трясся от страха. Крыша офисного здания. Тэхён уже готов был швырнуть Минсу вниз. Чонгук остановил его, наивно веря, что он понял свою ошибку. А Хосок поднял его разбитые очки. И вот теперь они, эти самые спасители, стали палачами. Их руки швырнули его в последнее падение. Минсу растоптал их доверие, и оно вернулось к нему бумерангом, но уже в другой форме — крови и боли. Чонгук делает несколько шагов от края крыши, спина всё ещё напряжена, а кулаки сжаты. Чудовище начинает отступать глубоко внутрь, а на его место приходит волна пронзительной, живой боли. Он чувствует, как ноги становятся ватными, а в ушах звенит. Ладонь ложится на рану, кровь продолжает сочиться сквозь пальцы, не желая останавливаться. — Хосок... — его голос срывается на хриплый шёпот. Бетон под ногами плывёт, как и очертания ночного неба. Яркий свет пожара в глазах меркнет, сменяясь нарастающей чёрной пеленой. Чонгук не слышит тревожного крика Хосока. Не чувствует, как его тело безвольно валится на холодный бетон крыши. Последним, что он ощущает, — глухой удар головой о плиту и вкус крови на губах. А затем только тишина и тьма, уносящая его прочь от боли и гнева. От этого ада, который он сам и разжёг.