Nexodon

Они возвращаются обратно в комплекс, когда на улице уже сгущается непроглядная темнота. Тёплый, дрожащий свет свечей в окнах их квартиры дарит некий уют и тепло после промозглой лесной сырости. Едва переступив порог, их обволакивает ароматный, почти вызывающий головокружение запах жареного мяса. У Хосока брови сами собой подскакивают к верху, а желудок Джина издаёт призывный вой. Они бродили по лесу целый день, а со вчерашнего вечера ни крошки еды, ни глотка воды не сделали. Из кухни выходит Чимин. На нём нелепый фартук в розовые цветочки, найденный неизвестно где. После холодного душа и отдыха он выглядит значительно лучше, а в целой, чистой одежде и вовсе смотрится так, будто является полноправным владельцем этой квартиры. — Наконец-то вы вернулись, — говорит он, вытирая руки о полотенце. — Мы уже начали волноваться. — Откуда мясо? — первым делом, с присущей ему подозрительностью, спрашивает Джин, хотя его собственный желудок готов молиться на источник этого запаха. — Ну, пока вас не было, я тут обшарил местные квартиры, собрал еды и нашёл мясо в переносном холодильнике на балконе. Оно свежее, не волнуйтесь, — успокаивающе отвечает Чимин. — Поджарил его на найденном гриле. Уголь и зажигалка тоже нашлись. Мы в ажуре просто. — Я голоден как волк, — устало вздыхает Хосок, снимая куртку и прислоняя биту к стене. — А где Кэнди и Намджун? Что с Чонгуком? — Чонгук в относительном порядке, мы уже перенесли его в комнату. Ещё не проснулся. Намджун рядом с ним спит, прямо на полу, не отходит, — он вздыхает. — А Кэнди… У неё спала температура, и она минут пятнадцать назад убежала искать себе новую одежду. Здесь жил какой-то мужчина, поэтому женских вещей нет. — Я рад, что всё налаживается, — говорит Джин, но тут же, поймав себя на слове, поправляет: — Почти налаживается. — Вы что-нибудь узнали о них? — спрашивает Чимин, возвращаясь на кухню. Они идут следом и садятся за уже начисто вымытый стол. У окна, действительно, стоит компактный гриль, и на нём потрескивают огромные сочные куски куриного филе, подрумяниваясь и издавая божественный аромат. Жар от огня обволакивает, заставляя мышцы наконец-то расслабиться и полностью прочувствовать измотанность. — Да, они выбрались из ямы, — отвечает Джин, голос звучит устало, но твёрдо. — Прошли около двух с половиной километров по трассе, но наткнулись на собаку и побежали в лес. Мы шли по их следам, запутались, когда они разделились. Но решили последовать по следам пса и пришли к обрыву. А уже там нашли окровавленный обломок палки, кровь твари и ещё следы. Они привели к небольшому озеру, там и оборвались. Я не знаю, что произошло. Но либо они переплыли озеро, спасаясь от собаки, и убежали дальше, либо… — Либо так и есть, — настаивает Хосок, крепко сжимая стакан с водой, который ему подал Чимин. — Они живы. И точка. Мы не пошли дальше, потому что начало темнеть и сами могли заблудиться. Фонарей-то нет. Завтра с самого утра вернёмся на то место и продолжим поиски. Чимин переворачивает мясо, стоя спиной к ним, но суть он понимает прекрасно: Тэхён и Юнги живы. Эти две хитрые, неугомонные задницы даже без оружия находят способ спасти себе жизнь. Это не просто впечатляет — он гордится ими. Ей богу, были бы они сейчас рядом, заобнимал бы до хруста костей. — Это отличные новости, — наконец, говорит он, отходя от гриля, чтобы достать тарелки. — Возможно, они выйдут из леса в другом месте и вернутся в город. Пока Чонгук не поправится, мы можем остаться здесь. Я уверен, они скоро объявятся. — Надеюсь, так и будет, — устало вздыхает Хосок, взгляд его снова становится отсутствующим, мысли уносятся в тёмный лес. — Теперь позвольте себе отдохнуть, — говорит Чимин, накладывая в тарелки душистое мясо и уже готовый рис. — Поешьте, поспите, а завтра уже видно будет. Он ставит перед ними две полные тарелки, от вида которых во рту обильно собирается слюна. Затем достаёт стаканы и наливает в них бренди, оставшееся после операции. Чего добру пропадать? — Не жирно ли? — усмехается Джин, кивая на стакан. — Вы заслужили, — с лёгкой улыбкой говорит Чимин, а затем накладывает и себе порцию. — Намджун сказал его не будить, но ему бы тоже не мешало поесть. Оставлю ему на столе, проснётся — разогреет. Тишина, наступившая за столом, наполнена вкусом простой еды и тягучим, обнадёживающим пламенем свечей. За стенами этой квартиры всё ещё ад. Но здесь и сейчас они могут позволить себе короткую передышку перед новым днём, который снова проверит их на прочность. Слышится тихий щелчок закрывающейся входной двери. В ту же секунду все трое резко замирают, прервав трапезу, и подрываются с мест. Джин, действуя на рефлексах, хватает карабин и направляет ствол прямо в проход на кухню. В проёме появляется Кэнди с грациозно поднятыми руками. — Расслабьтесь, парни. Я пока ещё не тварь. Джин, не меняя выражения лица, опускает карабин и отставляет его обратно к стене. И только тогда все трое по-настоящему осматривают её. Преображение поражает. С её лица смыты грязь и кровь, а вместо них — лёгкий макияж, подчёркивающий лишь скулы и губы. Волосы, немного отросшие за эти недели, она собрала в короткий, задорный хвостик. Но главное — одежда. На ней облегающие чёрные кожаные штаны, плотно сидящая чёрная водолазка, а поверх — стильная портупея с кобурой, из которой торчит рукоять пистолета. Она выглядит собранной, смертоносной и... невероятно уверенной в себе. — Выглядишь... классно, — находит слова Чимин, присвистнув. — Спасибо, — её улыбка становится шире, в глазах вспыхивает задорный огонёк, которого они не видели с самого пленения. — Тебе бы ещё чёрные очки, и была бы одной из людей в чёрном, — с весельем вступает Хосок. — Или Женщиной-Кошкой. Кэнди тихо хихикает и подходит к грилю, чтобы наложить себе порцию. Ей искренне приятны эти комплименты, хотя фильмы про супергероев она никогда особо не жаловала. Но с учётом того, как она выглядела и чувствовала себя последние несколько дней — грязная, больная, униженная, — её собственное отражение в зеркале радует и придаёт сил. Она садится за стол рядом с Чимином и, откусив кусок мяса, спрашивает, глядя на Джина: — Ну что? Нашли ребят? Тот рассказывает ей то же, что и Чимину чуть раньше — про яму, следы, собаку и загадочное исчезновение у озера. Кэнди слегка хмурится, услышав про пса, но её лицо не омрачается отчаянием. Напротив, в её глазах загорается решимость. — Они любой собаке зад надерут, — уверенно заявляет она. — Юнги не растерялся, когда на нас напал доберман. Он и Чонгук спасли мне тогда жизнь, — она указывает вилкой на Джина. — А ты и Тэхён бульмастифа завалили, помнишь? Так что с этой, какой бы она ни была, они точно разберутся. Всё будет в порядке. Эти слова не просто поддержка. Они основаны на опыте и памяти об их силе и упрямстве. И укрепляют веру в каждом из них. В новом мире это значит больше, чем любая молитва.

16 часов назад

Юнги и Тэхён бегут. Не в спортивном темпе, а в животной панике, заставляющей сердце выскакивать из груди, а лёгкие обжигать холодным воздухом. Тёмный, непроглядный лес поглощает их, хлёсткие голые ветки бьют по лицам, а цепкие корни так и норовят стать подножкой. Ноги горят огнём, мышцы кричат от перенапряжения. А за спиной, неотступно, как тень рока, слышится яростное рычание. Бультерьер сумел освободить свою окровавленную пасть от торчащей палки и теперь мстит. И его ярость усиливает выносливость до невозможного. Он не даёт им и продыху, преследуя уже с полчаса, загоняя всё глубже в чащу, подальше от трассы, подальше от любого намёка на спасение. Впереди сквозь частокол стволов блестит полоска воды. Они выбегают к небольшому, но широкому озеру, неподвижная гладь которого кажется бездонной в ночи и отражает бледный серп луны. Не сговариваясь, они забегают прямо в ледяную воду. Резкий холод заставляет обоих судорожно вздохнуть. Намокшая одежда тут же тяжелеет, затрудняя каждый шаг. Они заходят по пояс и останавливаются. Силы на исходе. Им жизненно необходима эта передышка. Бультерьер, выскочив на берег, замирает. Его низкое, мускулистое тело напряжено, жёлтые глаза-щёлки с кипящей ненавистью следят за ними из темноты. Из оскаленной пасти, изуродованной предыдущей схваткой, доносится непрерывное низкое рычание. Он делает несколько резких выпадов к кромке воды, но не заходит. Лапы переминаются на мокром песке, словно вода вызывает у него отвращение или страх. — Он… не идёт, — хрипит Юнги, с трудом переводя дух. Ледяная вода хоть и сковывает движения, но дарит шанс на спасение. — Боится воды, — заключает Тэхён, не отрывая взгляда от мечущейся на берегу твари. — Намджун говорил, что вирус действует на них по типу бешенства. Но, насколько я знаю, бешеные животные не могут только пить воду, а не заходить в неё. Да и собаки сами по себе хорошие пловцы. — Блестяще, мы по самые яйца в ледяной воде и строим гениальные теории, — срывается на сарказм Юнги — нервы на пределе. — А если выйдем на берег, эта тварь тут же нас порвёт. Не думаю, что его можно просто утопить. Он вынырнет и вцепится нам в глотки, пока мы будем отжимать шмотки. — Можем проплыть на другой берег и бежать дальше, — пожимает плечами Тэхён, переводя взгляд на чёрную даль другого берега. — Или получим переохлаждение. Осень как-никак. Он замолкает, взгляд скользит по береговой линии и останавливается на массивном полузасохшем дереве, склонившемся над водой. Его длинные толстые ветви почти касаются поверхности. — Либо... — Тэхён медленно поворачивается к Юнги, и в его глазах вспыхивает опасная искорка. — Мы используем его ярость против него. Он хочет нашей крови? Получит. Но на наших условиях. Он указывает подбородком на склонившееся дерево. — Видишь ту ветку? Та, что толще? Если залезть на неё... она будет прямо над глубокой частью у берега. Он не полезет в воду, но если мы будем прямо над ним... его инстинкты могут пересилить страх. Он попытается допрыгнуть. А в прыжке над водой он уязвим. Юнги смотрит на ветку, затем на бультерьера, который с яростным рыком царапает когтями землю на берегу. — Это безумие. Если он допрыгнет... — Он не допрыгнет, — перебивает Тэхён. — Но попытается. И окажется в воде. А там... — он хлопает ладонью по поверхности, вздымая брызги. — Там уже наша территория. Или мы его там и прикончим, или он, наглотавшись воды, всё-таки испугается и сбежит. Риск? Да. Но лучше, чем замёрзнуть здесь насмерть или быть загнанными в угол на суше. Юнги закусывает губу. План сумасшедший, но какой ещё можно ожидать от Тэхёна в такие моменты? И... он видит в нём логику. Извращённую, отчаянную, но логику. — Ладно, — выдыхает он. — Но если этот урод всё-таки допрыгнет и вцепится мне в лицо, я с тобой на том свете разберусь. Уголок губ Тэхёна скользит вверх в самодовольной ухмылке. — Договорились. Буду ждать с нетерпением. Затем они плывут к тому самому дереву. Бультерьер, видя это, приходит в ещё большую ярость, мечется по берегу и громче рычать начинает, но в воду так и не заходит. Добравшись до мощного, склонённого ствола, Тэхён первым карабкается на него, цепляясь за шершавую кору, и помогает Юнги. Мокрая одежда и обувь отяжеляют тела, но они всё же устраиваются на толстой, почти горизонтальной ветке, нависающей над самой глубокой частью у берега. Юнги обламывает с дерева новую палку и крепко сжимает. Тварь замирает прямо под ними. Её жёлтые глаза горят ненавистью, голова запрокинута, и она непрерывно рычит, скаля окровавленные зубы. Она видит добычу, видит её так близко, но непреодолимый барьер воды и высоты сводит её с ума. — Ну что, урод? — Тэхён свешивает с ветки ногу, дразня его. — Хочешь полакомиться? Давай, прыгай! Юнги, прижимаясь спиной к стволу, ещё крепче сжимает в руке увесистый обломок ветки, боясь уронить. Он видит, как мускулы на спине бультерьера напрягаются, как тот припадает к земле, готовясь к прыжку. — Он сейчас реально попробует, — сквозь зубы цедит он. — На то и расчёт, — не отводит взгляда Тэхён. — Готовься. С низким, хриплым рыком бультерьер срывается с места. Мощные лапы отталкиваются от земли, и мускулистое тело взмывает в воздух. Прыжок мощный, стремительный... но недостаточно высокий. Его пасть со щёлкнувшими челюстями проходит в сантиметре от болтающейся ноги Тэхёна. И с громким всплеском падает в ледяную воду. На секунду воцаряется тишина, нарушаемая лишь бульканьем и хлюпаньем. Затем из-под воды вырывается искажённое яростью рычание. Бультерьер выныривает и начинает судорожно молотить лапами, пытаясь выплыть. Но собственный страх и, возможно, повреждённые в предыдущей схватке мышцы мешают ему. Он барахтается, но не плывёт к берегу, а лишь крутится на месте, захлёбываясь водой. — Давай! — кричит Тэхён. Юнги со всей силы обрушивает свою палку на голову твари. Удар приходится точно по черепу с кошмарным треском. Бультерьер дёргается, рычание обрывается, сменяясь коротким скулежом. Он медленно погружается на глубину, окрашивая воду в тёмный цвет своей крови. Оба замирают, тяжело дыша. Вода успокаивается, и лишь рябь расходится от того места, где только что исчез их кошмар. — Убили, — хрипит Юнги, откидываясь на ствол. Тэхён не сдерживает короткого, хриплого смешка. — Ну что? — он смотрит на Юнги, глаза в полумраке блестят азартом. — На том свете разбираться будем или как? Или ты передумал? Юнги лишь хмыкает в ответ, слишком уставший, чтобы парировать. Он просто сидит, чувствуя, как дрожь от холода и адреналина медленно отступает, сменяясь тягучей усталостью. Они убили тварь. Они выжили. Снова. Но теперь они мокрые, замёрзшие и заблудившиеся в незнакомом лесу. А до рассвета, тепла и возможности двигаться дальше остаётся ещё слишком много времени.

Сейчас

Ночь для Хосока проходит в беспокойном сне. Он ворочается на матрасе, сброшенном на пол в гостиной, лицо искажено страхом, а кулаки сжимают край одеяла. Он крутит головой, пытаясь прогнать кошмар, но тот цепкий и навязчивый. В нём он видит Юнги. Его Юнги бежит по тёмному, бесконечному лесу, а за ним неотступно, с глухим топотом мощных лап гонится мускулистый пёс с горящими глазами, у которого пасть распахнута в беззвучном рыке. И самое страшное — Хосок никак не может ему помочь. Он кричит его имя, зовёт, пытается бежать, но его ноги будто вросли в землю. Он протягивает руку, но между ними невидимая, непреодолимая стена. Юнги не слышит его, не видит, — он один на один со своим кошмаром. Так до самого утра Хосок и смотрит эту тревожную пытку, просыпаясь на секунду в холодном поту и снова проваливаясь в тот же сон. С первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь окно, он с резким, сдавленным вздохов подрывается, садясь на матрасе. Грудь тяжело вздымается, сердце колотится. Он смотрит в одну точку на ковре, не видя узора, пытаясь отдышаться и отогнать остатки страшного видения. Тишина в квартире звенящая, давящая. Но для Хосока она полна эхом неуслышанных криков и топотом лап. Он проводит рукой по лицу, смахивая не то пот, не то навернувшиеся слёзы. Этот сон — отражение того, что творится у него внутри. И пока он пытается прийти в себя, отгоняя остатки кошмара, на кухне уже не спят Джин и Намджун. При тусклом свете утра Джин, сжав губы в тонкую полоску, обрабатывает шов на плече Намджуна. Линия вышла неровной, кривой — неизбежное последствие того, что тот зашивал себя сам, пока присматривал за Чонгуком. — Надо было мне тебя сразу зашить, — тихо, но с отчётливым упрёком к самому себе, говорит Джин. — Ты хоть принял обезболивающее тогда? — Всё нормально, — отмахивается Намджун, сидя на стуле перед ним. — Я почти не чувствовал ничего из-за усталости. Руки сами делали. Для Джина это не оправдание, а приговор его собственной невнимательности. Но что уже поделаешь, если рана зашита? Переделывать сейчас — значит снова рвать плоть и рисковать заражением. Он лишь сжимает челюсти так, что мышцы на скулах выступают буграми, и молча продолжает свою работу, смазывая красную воспалённую линию шва. — Вы снова уезжаете сегодня? — переводит тему Намджун, чувствуя тяжёлое молчание. — Как только Хосок проснётся, — коротко отвечает Джин, закручивая крышку флакона. — Как Чонгук? — Выживет, — говорит он с той же клинической прямотой, что и вчера во время операции. — Поднялась температура, колю ему антибиотик в вену. Но давление держится стабильно низким. Боюсь за его почки. Джин кивает, впитывая информацию. Он не просит пустых утешений. Ему нужны факты, какими бы мрачными они ни были. — Он выкарабкается, — произносит он с твёрдой уверенностью. — Он сильный. И у него есть ты. Намджун смотрит на него, и в его усталых глазах на мгновение мелькает тёплая благодарность. Он знает, что это не комплимент, а констатация факта. Но всё равно приятно. В новом мире их сила заключается друг в друге. И пока они дышат, будут бороться за каждого. Намджун поднимается со стула и сокращает расстояние между ними, кладя руки на талию Джина, легко и уверенно. Тот поднимает бровь в вопросе, но вопрос так и остаётся не заданным. Намджун прикасается своими шершавыми губами к его губам, увлекая в поцелуй. Он не властный, как их первый порыв вчера, а более медленный, исследующий, глубокий. И Джин отвечает на него без колебаний. Он прикладывает ладонь к его щеке. Они оба позволяют себе расслабиться в этом мгновении, забыть о ранах, пропавших друзьях и смертельной опасности. Позволяют себе отдаться личным чувствам, которые так тщательно скрывают не только от других, но и от самих себя. Намджун отстраняется первым, но его руки не отпускают талию Джина. — Вы должны вернуться, — шёпотом произносит он. Джин проводит большим пальцем по его скуле и опускает руку. Его взгляд твёрд и ясен. — Вернёмся. Обещаю. В этот момент из коридора появляется Хосок, намеревавшийся налить себе воды. Он замирает на пороге, увидев картину редкой для них обоих близости. Удивлён ли он? Очень даже сильно. Но он не издаёт ни звука, тактично отступая назад в полумрак прихожей. Он будет молчать об увиденном. Не его дело. Но эта теплота, эта хрупкая нежность между Намджуном и Джином, вызывает в его груди острую тоску по Юнги. Нет, это не зависть. Просто ему до боли хочется также ощутить твёрдое, знакомое прикосновение, услышать его ворчливый голос, увидеть в его глазах ту самую суровую нежность, которую тот дарил только ему. По щеке, против его воли, скатывает слеза. Хосок смахивает её грубым движением, но за ней сразу же накатывает другая. Сжав зубы, он разворачивается и быстрыми шагами уходит в ванную, притворив за собой дверь. Он опирается руками о холодную раковину, склонившись над ней, и наружу вырывается тихое, сдавленное рыдание. Вся его разрывающая боль от разлуки с любимым человеком выходит вместе со слезами, но легче не становится. Вскоре Хосок и Джин снова отправляются в путь. Кэнди напрашивалась поехать с ними, её глаза горели решимостью, но Джин твёрдо отказал, ссылаясь на её здоровье. Пусть температура и спала, но целый день брождения по сырому лесу может легко ослабить её. Но чтобы не расстраивать её, он дал другое задание — ей и Чимину — найти склад с оружием «Карателей». На этом и сошлись, разделив обязанности. Хосок всю дорогу молчит. Он молча садится на пассажирское сиденье, молча смотрит в окно на проплывающие руины пригорода, молча идёт следом за Джином, когда они снова возвращаются к опушке леса. Джин бросает на него взгляд, отмечая подавленное состояние. Он понимает всё — и боль, и страх, и это гнетущее ожидание. Но его, пусть и мрачно, радует одно: Хосок не сломался. Не лёг и не сдался. Он замкнулся в себе, но продолжает действовать. Это уже победа. Они срезают путь до озера, который наметили вчера, возвращаясь в сумерках. Теперь при ясном свете дня оно выглядит как простой лесной водоём, окружённый голыми деревьями. Джин снова осматривает рваные следы от когтей на берегу, затем переводит взгляд на ровную, тёмную поверхность воды. Его внимание цепляется за длинную толстую палку, которая болтается на воде у склонившегося дерева. Он медленно обходит берег, направляясь к нему. Вода у края мутная, но на одном конце палки видна засохшая тёмная кровь. — Хосок, — зовёт он, не оборачиваясь. Но тот никак не реагирует. Просто стоит в паре метров позади и смотрит на следы от когтей на берегу, взгляд пустой и отсутствующий. — Хосок! — Джин поворачивается и повышает голос. Тот медленно поднимает на него глаза. В них тень кошмара, что преследовал его ночью. — А если мы их не найдём и сегодня? — голос Хосока хриплый, лишённый всяких интонаций. — Что, если они наткнулись на ещё каких-нибудь психов? Или... на вторую собаку? Или их просто... нигде нет? В его словах кроется страх, который разъедает его. Страх, что надежда, которую они так лелеют, окажется лишь отсрочкой перед самым жестоким приговором. Джин смотрит на него спокойно и вместо слов утешения указывает на окровавленную палку. — Здесь была борьба. И кровь на этой палке не человеческая, — он делает шаг к Хосоку. — Они выжили у ямы. Выжили здесь. Они не слабаки, Хосок. Они борются, а мы будем их искать. Сегодня, завтра, каждый день. Пока не убедимся. Во всём. Понял? Каждое его суровое слово вдалбливает в Хосока правду, заставляя верить в неё. Он молча кивает, взгляд снова становится сосредоточенным. Он подходит к воде и смотрит на окровавленную палку, сжимая рукоять своей биты. Да. Они будут искать. Пока не убедятся. Во всём. Они обходят озеро, находят новые следы — сбитую траву, отпечатки подошв, которые, наконец, выводят их обратно на трассу. И там — тупик. Следы обрываются на асфальте. Трасса ведёт в двух противоположных направлениях, и какое из них выбрали Юнги и Тэхён — остаётся загадкой. Джин сверяется с картой Минсу. В одной стороне — Ансан, а в другой — Сувон. Остаётся надеяться, что их товарищи не ошиблись и инстинктивно потянулись к Ансану. С этой хрупкой, ничем не подкреплённой надеждой они снова возвращаются в комплекс под вечер. Кэнди и Чимин уже давно ждут, и по их усталым, разочарованным лицам всё ясно. Их поиски тоже оказались неудачными. Они полностью обследовали сгоревший склад, где их держали, осмотрели и мастерскую Скульптора, найдя его бледный труп на операционном столе. Они проверили все места вблизи комплекса. Ни намёка на тайник с оружием. Эти новости не радуют, а лишь усугубляют чувство безысходности. — Нужно порыться в их личных вещах, — говорит Джин, снимая куртку. Его голос звучит устало, но собранно. — Если верить, что у Карины была плохая память, она могла куда-то записывать важные точки с ресурсами. — Или Минсу мог вести учёт, это в его стиле, — отмечает Кэнди, разглядывая пистолет в своей новой кобуре. — А где ты нашла этот ствол? — уточняет Чимин, глядя на оружие. — У тебя же был карабин, если не ошибаюсь. — Забрала у трупа возле лестницы на первом этаже, — пожимает плечами та. — Он мне показался удобнее. — Несмотря на плохую память, Карина была умной и практичной женщиной, — вступает Намджун, выходя из комнаты Чонгука. — Позвольте отметить, что все медикаменты она хранила в своих апартаментах. Выделила для них целую комнату. Здесь есть подземная парковка с машинами на ходу. Значит, и оружие должно быть где-то здесь. Логично хранить все стратегические ресурсы в одном месте. — Но где? — разводит руками Чимин. — Мы обыскали все квартиры, в том числе и её. Комнату с оружием не пропустишь. Джин внимательно всех слушает, но его взгляд постоянно возвращается к Хосоку. Тот сидит в кресле, уставившись в стену, его поза выражает полную отстранённость и апатию. Плохо. Очень плохо. Он переключает внимание на остальных, пытаясь вернуться к решению задачи. — В таком комплексе жили «сливки общества», здесь должна быть комната охраны, — размышляет он, пытаясь выстроить логическую цепочку. — Централизованный пост. Скорее всего, она не в жилой части, а на первом этаже, ближе ко входу. — На первом этаже есть комната охраны, — вдруг вспоминает Кэнди. — Я, когда оружие подбирала, увидела её. Дверь была закрыта, я подумала, там просто каморка какая-нибудь. — Я пойду проверю, — сразу же поднимается Чимин, хватаясь за свой металлический прут. Любое действие лучше, чем томительное ожидание. — Иди, — кивает Джин. — Мы с Кэнди снова пройдёмся по апартаментам Карины. Может, там есть ещё что-то полезное. Он смотрит, как Чимин уходит, затем взгляд снова возвращается к Хосоку. Он не может позволить ему так угаснуть. Но и заставить действовать через силу — тоже не выход. Остаётся надеяться, что поиски дадут хоть какой-то результат, который вновь зажжёт в его глазах огонь. Чимин быстро спускается по лестнице на первый этаж, перепрыгнув через два окоченевших трупа, валяющихся на площадке. Надо бы их убрать с прохода, а то они уже начинают вонять разложением. Но сейчас не до того. Он бегло осматривается в полумраке вестибюля, и его взгляд сразу находит чуть в стороне неприметную дверь без опознавательных знаков. Подходит к ней, дёргает за ручку — намертво заперто. Раздумывать нечего. Если дверь не поддаётся вежливости, придётся прибегнуть к методу грубой силы. Чимин отступает на шаг, заносит прут и с мощным усилием всаживает его конец в щель между дверью и косяком, прямо рядом с замком. Дерево с треском поддаётся. Он налегает всем весом, используя прут как рычаг. Раздаётся громкий, сухой хруст ломающегося замка, и дверь со скрипом отскакивает, ударяясь о стену внутри. Он замирает на пороге, вглядываясь в темноту. В самом конце мелькает слабый зелёный свет аварийной подсветки, выхватывающий из тьмы очертания стеллажей. Он делает шаг внутрь, дыхание перехватывает. Комната охраны служит арсеналом. Намджун оказался прав. Карина хранила все ценные ресурсы возле себя, что логично и правильно. Действительно умная чертовка. Его взгляд скользит по стеллажам, забитым различным оружием, ящикам с патронами, стопкам защитных жилетов и гранатами. Но всё это богатство меркнет перед одним предметом. В тёмном углу, у стены стоит мачете Тэхёна. Его изогнутый клинок тускло поблёскивает в зелёном свете аварийной лампы. И странно — сейчас, лежащее здесь без дела, оно выглядит не таким смертоносным, не таким живым, как в руках владельца. Оно напоминает обычный кусок закалённой стали. Без Тэхёна оно теряет свою душу. Мысль приходит мгновенно и чётко. Чимин поднимает мачете. Тяжёлая рукоять неудобно ложится в его ладонь, словно сопротивляется. Но он заберёт его с собой. Ради Чонгука. Он выходит из арсенала, прикрыв сломанную дверь, и почти бегом мчится обратно на двенадцатый этаж. Сердце колотится не только от физической нагрузки. Он несёт с собой не просто оружие. Он несёт крупицу надежды, крошечный шанс, что эта вещь поможет залатать дыру, прорванную в душе друга. Так проходит пару дней. Рутина отчаяния и поисков въелась в стены комплекса. Хосок и Джин снова и снова прочёсывают окрестности, каждый вечер возвращаясь с пустыми руками и всё более мрачными лицами. Кэнди, благодаря сытной еде, которую мастерски готовит Чимин, и курсу антибиотиков, уверенно идёт на поправку. Температуры больше нет, а общая слабость почти угасла, сменившись привычной собранностью. Намджун продолжает заботиться о Чонгуке: меняет повязки, вводит антибиотики и отслеживает его стабильно низкие, но уже не падающие жизненные показатели. В одно из таких утренних дежурств, когда Намджун уже почти на автомате вкалывает очередную дозу антибиотика в вену на руке Чонгука и лепит на точку прокола ватку с пластырем, он чувствует едва уловимое движение под своими пальцами. Он замирает, взгляд прикован к лицу Чонгука. И тогда веки того медленно, тяжело, словно против невероятной силы, приподнимаются. Глаза, что последний раз были полны чёрного, беспощадного льда, теперь мутные, невидящие, затянутые пеленой слабости и лекарственного забытья. Но они открыты. Они смотрят в потолок, не фокусируясь, но они видят. Намджун не дышит, сердце его замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Он не произносит ни слова, боясь спугнуть этот миг возвращения. Он просто смотрит, чувствуя, как камень, давивший на грудь все эти дни, наконец-то сдвигается, давая сделать полный, хоть и дрожащий, вдох. Чонгук жив. Не просто дышит. Он вернулся. Проходит пять, десять минут. Чонгук продолжает смотреть в потолок, не осознавая, где он и что вообще произошло. Его сознание как разбитый сосуд, обрывки памяти плавают в тумане. Последнее, что он с ясностью помнит, — это ощущение падения. Холодный бетон под щекой. Звон в ушах. И всепоглощающую тьму, накрывшую его с головой. Внутри — зияющая пустота, словно кто-то выжег в нём всё дотла. Но постепенно эту пустоту начинает заполнять боль. Тупая, ноющая боль в животе, с каждым вдохом напоминающая о торчавшем там стилете. И жгучая, пульсирующая боль в ладонях, где под бинтами скрываются ожоги. Боль служит ключом. Она поворачивает его в замке памяти, и тяжёлые двери начинают скрипеть, открываясь. Карина. Её лицо. Её слова. Её кровь на стене. Минсу. Его страх. Его падение. Бандана. Алая ткань, связанная с синей на его запястье. Тэхён... Имя пронзает сознание, как разряд. Судорожный, хриплый вздох вырывается из груди, заставляя тело напрячься и вызвав резкую боль в ране. Чонгук зажмуривает глаза, а когда снова открывает, в них уже нет прежней мути. В них проблеск ужасного, горького осознания. Он медленно поворачивает голову. Взгляд падает на Намджуна, сидящего рядом на стуле. Тот не двигается, давая ему время, но его собственное лицо выдаёт смесь облегчения и тревоги. Чонгук пытается что-то сказать, но из его пересохшего горла вырывается лишь беззвучный хрип. Он делает ещё одну попытку, и на этот раз получается одно, хриплое, сорванное слово: — Жив…? — Конечно, ты жив, — голос Намджуна мягкий, успокаивающий. Уголки его губ приподнимаются в лёгкой, обнадёживающей улыбке. Вот только Чонгук спрашивал не про себя. И эта снисходительная улыбка, это непонимание... они падают на него, как искра на бензин. Раздражение вспыхивает жаркой, ядовитой волной, затмевающей даже физическую боль. Его брови резко сходятся, а в глазах, ещё секунду назад пустых, загорается тёмный огонь. — Не... я... — слова даются с трудом, но в них — сталь. — Он... Жив? Намджун застывает. Улыбка слетает с его лица. Такого взгляда — острого, как скальпель, полного выжженной боли и безжалостного требования — он от Чонгука ещё не видел. От него по его спине пробегает холодная дрожь, инстинктивный страх перед той силой, что родилась из горя. Но он не позволит страху вновь взять над ним вверх. Намджун делает глубокий вдох, прокашливается в кулак, заставляя свои руки перестать дрожать, и возвращает на лицо маску профессионального спокойствия. Его голос, когда он снова говорит, ровный и твёрдый, лишённый прежней слащавой успокоительности: — Джин и Хосок ищут их, — говорит он, глядя прямо в горящие глаза Чонгука. — Но они должны быть живы. Яма была пустая. Там не было... тел. Ни их, ни чьих-либо ещё. Чонгук не отвечает. Он медленно переводит свой взгляд снова на потолок, но теперь вместо него видит лицо Тэхёна. Его насмешливую ухмылку. Тёплый огонь в глазах, когда тот смотрел на него. «Если он жив... почему его до сих пор нет?» Вопрос жжёт изнутри, ядовитый и неизбежный. Тэхён всегда приходил. Всегда находил его. Даже когда всё было против них. Он был его якорем, его законом в этом хаосе. «Неужели Карина, эта змея, была права?» Её шёпот, ядовитый и обволакивающий, снова звучит в его памяти: «Он бы испугался тебя... Он бы отвернулся. Потому что ты больше не тот человек, которого он любил». Тэхён обещал. Обещал быть рядом, пока он есть. Но что, если «есть» — это не про физическое существование? Что, если тот Чонгук, которого любил Тэхён, уже умер, а на его месте осталось лишь это... чудовище с окровавленными руками и пустотой внутри? Чудовище, которое с наслаждением ломало кости и вбивало лом в черепа. «Но что если… Тэхён всё-таки отвернулся? После всего, что он сделал…» Эта мысль разрывает на части. Чонгук чувствует, как слёзы подступают к глазам, и яростно сжимает веки, пытаясь их удержать. Он не имеет права плакать. Не после того, в кого он превратился. Его рука, на запястье которой перевязаны две банданы, сжимается в кулак, пальцы давят на ожог. Вспыхнувшая боль кажется единственной реальной и заслуженной. Единственной, что связывает его с тем миром, где Тэхён мог бы захотеть его найти. — Чонгук, он вернётся, — пытается убедить Намджун, наблюдая, как его лицо искажается от невысказанной агонии. Он видит, как тот борется сам с собой, и пытается дать ему надежду. — Ты должен… — Заткнись. Слово вырывается негромко, но с такой ледяной яростью, что воздух в комнате будто застывает. В нём нет истерики, нет слёз. Есть лишь окончательная, бесповоротная черта, которую Чонгук проводит между собой и любыми попытками утешения. Он не смотрит на Намджуна. Взгляд по-прежнему прикован к потолку, но теперь он снова пустой, отстранённый. Стены, которые рухнули на мгновение, снова возведены — выше, толще, неприступнее. Он не позволит никому заглядывать в пропасть, которая зияет внутри него. Не позволит никому говорить ему, во что он «должен» верить. Намджун замирает, все слова застревают в горле. Он понимает, что сейчас любая попытка достучаться будет тщетной и только усугубит боль. Он медленно кивает, больше самому себе, и отступает, давая Чонгуку его пространство, его тишину и его частную битву с призраками, которых никто, кроме него самого, не может прогнать. Чонгук остаётся один со своими мыслями, с болью и с двумя связанными лоскутами ткани на запястье, которые вдруг кажутся невыносимо тяжёлыми.