Nexodon

В гостиной находятся все, когда Намджун выходит из комнаты. Лицо у него чуть хмурое, но не от обиды на грубость в свой адрес. Напротив, он глубоко понимает поведение Чонгука. Ему не нравится его разбитость. Его потухший взгляд, где кроме боли и гнева ничего не осталось, резанул по-настоящему. Стоит рассказать о пробуждении Чонгука, только нужно найти подходящие слова, чтобы возникло меньше вопросов. Намджун чувствует надвигающуюся головную боль, поэтому отвечать на них не будет ни сил, ни желания. Он поднимает голову и сразу же ловит на себе внимательный взгляд Джина, который чистит карабин на диване, но всем существом слушает. — Чонгук пришёл в себя, но… — начинает Намджун, но Кэнди, подскочившая с кресла с радостной улыбкой, перебивает его. — Это же прекрасно! Как он себя чувствует? На лицах Чимина и Хосока тоже появляются слабые, но искренние улыбки. Это единственная по-настоящему хорошая новость за все прошедшие дни. — Он ещё очень слаб, — терпеливо отвечает Намджун, скрещивая руки на груди. — И он не в себе. Вы кое-чего не знаете о нём. О том, что произошло, пока мы были в плену. — Говори прямо, — просит Джин, откладывая затвор. Намджун переглядывается с Хосоком, который понимает, о чём пойдёт речь. Поэтому тот решает его поддержать и рассказывает сам, голос хриплый, но чёткий: — Когда мы были в плену у Скульптора, ворвался Тобин, сказал, что Чонгук поджёг склад и выпустил тварей. Сказал, что он черепа ломал голыми руками. Скульптор обмолвился, что Карина должна была «перепрограммировать» Чонгука, раз Минсу рассказал ей о его слабостях, — он замолкает ненадолго, чувствуя, как на него все уставились. Затем вздыхает и продолжает: — Когда я убил Тобина, решил пойти за Минсу. Поймал одного из ублюдков, выпытал, где он. Пришёл сюда. Я столкнулся с Минсу на лестничной площадке, он был напуган, а потом из квартиры Карины выбежал Чонгук. Тогда я был не в себе, чтобы рассматривать его или что-то спрашивать. Мы вместе убили Минсу… Но Чонгук, он уже на крыше был другим. Он давил ему на глазные яблоки, но смотрел с таким… ледяным равнодушием, словно не человека убивал, а делал что-то будничное. Вот такие дела были. Повисает напряжённое молчание. Все пытаются представить себе такого Чонгука, но этот образ никак не клеится с тем светлым, отзывчивым парнем, который всегда старался поддерживать и помогать. — Значит, Карина успела его обработать? — задумывается Джин, брови сведены. — За несколько часов? Сомнительно. — Ты помнишь, каким был Чонгук после известия о смерти Тэхёна? Он сломался, — говорит Намджун. — Она психиатр и могла с лёгкостью надавить именно на это, а его психика и без того была на пределе. Даже сейчас он у меня спросил, жив ли Тэхён. Я сначала не понял, что имеет в виду, потому что он спросил не прямо. Подумал, что про самого себя. А он взбесился. — Когда мы осматривали квартиры, видели труп Карины, — отмечает Чимин. — Её убил Чонгук? — Да, — коротко кивает Хосок. — Больше некому было. Он здесь единственный был, когда я пришёл. — Если бы она хотела сделать из него куклу, чтобы через него убивать, то он бы не стал её убивать, — рассуждает Кэнди, хмурясь. — Ну, типа, его создательница и всё такое. Она бы не стала так рисковать своей жизнью, если бы не была уверена в том, что делает. — Думаю, у них был личный конфликт, — подводит итог Джин, взгляд его тёмный и непроницаемый. — О нём знает только она и Чонгук. Не наше дело ворошить это. Наша задача — помочь ему сейчас собраться. — Я могу поговорить с ним, — поднимает руку Кэнди, как на уроке. — По-женски, что ли. — Нет, — сразу парирует Намджун. — Он только разозлится и нагрубит тебе. Сейчас он не способен на конструктивный диалог. — Ой, я грубость от парней уже давно не воспринимаю всерьёз, — отмахивается она. — Тем более я понимаю, в каком он состоянии. Если захочет нагрубить, пусть грубит, сколько хочет. Может, ему от этого полегчает, выплеснет хоть часть яда Карины. — А если он сорвётся и ударит тебя? — высказывает опасение Чимин. — Не ударит, — Кэнди абсолютно убеждена в этом. — Я верю в него. Даже в таком состоянии. Он не тот тип. Его боль направлена внутрь себя, а не на нас. Джин смотрит на неё, затем на Намджуна. — Пусть попробует, — решает он. — Но ненадолго. И дверь не закрывай. Мы будем рядом. Это риск. Но иногда лекарством может быть не осторожность, а вера друг в друга. И сейчас Кэнди готова стать мостом через пропасть, в которую падает их друг. Она уверенно идёт в комнату, дверь не закрывает, оставляя за собой щель. А уже внутри замирает, глядя на бледного Чонгука, на его впалые щёки и тёмные, как синяки, тени под глазами, на его ладони, туго перевязанные белыми бинтами. Сердце её сжимается от сожаления. Атмосфера, сам воздух в комнате пропитан не только запахом лекарств, но и болью. Она эфемерна, невидима, но давит на плечи так, словно бетонная плита. Кэнди осторожно садится на стул рядом с кроватью, проводит ладонями по штанам, стараясь погасить внезапно накатившую тревогу. Но отступать уже нельзя. Она должна хотя бы попытаться. — Привет, — тихо произносит она, и тут же мысленно бьёт себя по лбу. Нашла с чего начать диалог. Чонгук не смотрит на неё. Он лежит, уставившись в потолок, и, кажется, вообще не замечает её присутствия. Ему всё равно. Кэнди молчит ещё несколько долгих минут, давая ему свыкнуться с тем, что она здесь. А затем решает отбросить все бесполезные прелюдии по типу «как ты себя чувствуешь?» или «всё будет хорошо» и перейти сразу к сути. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — голос её спокойный, лишь с лёгкой ноткой грусти. — Я чувствовала ту же пустоту внутри, когда на моих глазах умерла Кана… Она закрывает глаза и сжимает кулаки на коленях. Окунаться в те воспоминания оказывается больнее, чем она думала. Память доносит запах дыма, звуки взрывов и пронзительный до мурашек крик. Но сквозь боль она заставляет себя продолжать, голос становится тише, но твёрже: — Ты можешь подумать, что это пустое сравнение. Но это не так. Терять любимых людей — это всегда больно. Мы с Каной с самого детства дружили, выросли в одном городе, приехали учиться в Сеул на одну специальность. Мы всегда были вместе. Потом она начала встречаться с Бэкхёном и стала проводить больше времени с ним. Я не была против, наоборот, поддерживала во всём. Всё же жили в одной комнате в общаге, виделись. Я успокаивала её после бункера, когда Бэкхёна забрали военные. Потом… когда на улице началась стрельба и взрывы, мы собрались бежать. Это было ошибкой, но я поняла это только тогда, когда твари её окружили и начали… жрать. А я… я просто застыла на месте и не могла даже дышать. Просто смотрела, как мою лучшую подругу убивают. И тогда она из последних сил крикнула мне бежать, и я убежала. Спряталась в подвале общежития, плакала, винила себя за то, что не смогла её уберечь. Она вытирает слезу, скатившуюся по щеке, и судорожно вздыхает, пытаясь держать себя в руках. — Я закрылась в себе, не ощущала вообще ничего. Мне было плевать, бросит меня Джин или заберёт с собой. Но я помню, как ты закинул меня к себе на спину и понёс. Я помню, как Юнги нашёл меня в лесу, когда я кричала от боли. Именно тогда я поняла, что это не конец. Эта боль всё ещё со мной, я до сих пор помню её лицо, голос, привычки. И это придаёт мне сил двигаться дальше. Я живу за нас обеих, потому что именно она своим последним криком подарила мне жизнь. Кана спасла меня. Она делает паузу, её взгляд, полный сочувствия и собственной выстраданной силы, наконец-то обращается прямо к Чонгуку. — Я хочу сказать, что ты тоже должен продолжать жить дальше. Тэхён не раз спасал тебе жизнь. И когда он вернётся, он захочет увидеть не эту пустоту, а твою улыбку. Твою силу, которую он всегда видел в тебе. Ты должен жить дальше, Чонгук. Ради него. Потому что он, где бы сейчас ни был, борется, чтобы вернуться к тебе. Не отказывайся от него. Кэнди замолкает, её грудь тяжело вздымается. Она сказала всё, что хотела. Выложила на стол свою незаживающую рану, как пропуск в его ад. В ответ получает сухую, короткую усмешку. Чонгук по-прежнему смотрит в потолок. — Жить дальше? — его голос хриплый, сорванный, и в нём слышится ядовитое презрение. Он медленно поворачивает голову, и его взгляд, наконец, останавливается на Кэнди. В его глазах нет ни капли той мягкости, какая была в них раньше, лишь мутная плёнка усталости и сгусток чёрной горечи. — Ради него? Ты действительно так думаешь? Он качает головой, ещё одна беззвучная усмешка искажает его губы. — Ты говоришь, что он боролся бы, чтобы вернуться. Ко мне? — он произносит это слово с таким ледяным сарказмом, что Кэнди невольно съёживается. — К тому, кто голыми руками разбивал головы о стены? Кто ломом пробивает сердца и черепа? Кто... — голос на секунду обрывается, и он с силой сжимает край одеяла. — Кто стал тем, от кого он сбежал бы с криком? Ты видела меня тогда? На крыше? Его глаза сверлят её, требуя ответа, которого у неё нет. — Он обещал быть рядом, пока я есть, — Чонгук снова смотрит в потолок, плечи напрягаются. — Но я... того меня, которого он знал, больше нет. Карина была права. Она всё видела. И он... если он жив, он это уже понял. И не вернулся. Он замолкает, и тишина теперь страшнее любых слов. В ней окончательный приговор самому себе. Он не просто не верит в возвращение Тэхёна. Он уверен, что тому есть веская причина не возвращаться — он сам. И эта уверенность прочнее любой стены и ядовитее любого отчаяния. Кэнди понимает, что любые слова о жизни ради другого сейчас бесполезны. Его ад в том, что он сам стал тем, ради кого, как он верил, жить нельзя. — Но он не видел тебя, Чонгук… — потрясённо, почти шёпотом, произносит Кэнди, её глаза широко раскрыты от внезапного осознания. — Ты правда думаешь, что Тэхён испугается тебя? Тэхён? Она произносит его имя с таким неподдельным, почти возмущённым неверием, что Чонгук невольно замирает. — Тот самый Тэхён, — голос крепнет, в нём появляются стальные нотки, — который с лёгкостью убил Чонху, который угрожал тебе? Который держал Минсу на краю крыши и был готов швырнуть его вниз, потому что из-за него ты подверг себя опасности? Который пошёл с одной канистрой бензина на бульмастифа, когда мы все боялись, чтобы в первую очередь обезопасить тебя? Кэнди привстаёт с края стула, её взгляд горит. — Ты думаешь, человек, который сам прошёл через кровь и грязь, который принял это как часть выживания, испугается тебя? Не твоей силы, не твоей ярости — он видел их и раньше. Он испугается того, что ты сделал? — она качает головой, и на её губах появляется горькое, понимающее подобие улыбки. — Чонгук, он знал, кто ты, с самого начала. Он видел в тебе не беззащитного ребёнка, а бойца. Возможно, единственное, чего он мог бы испугаться, так это увидеть, как ты сдаёшься. Как ты позволяешь этой тьме съесть тебя изнутри и сломать. Потому что он боролся за тебя не для того, чтобы ты стал святым. Он боролся за то, чтобы ты выжил. Любой ценой. И ты выжил. Так почему теперь, когда битва окончена, ты наказываешь себя за то, что использовал единственное оружие, которое у тебя оставалось? Она не оправдывает его поступки. Она ставит перед ним зеркало, в котором он может увидеть не монстра, а выжившего. Того, кем всегда хотел его видеть Тэхён. Чонгук снова чувствует, как внутри него поднимается волна раздражения. Горячего, ядовитого, знакомого. Чудовище, которое он в себе взрастил, рычит и царапается изнутри, чувствуя, как на его территорию, на его боль, посягают. Её слова, её логика — это угроза. Угроза реальности, которую он выстроил для себя, где он — монстр, а не жертва, где его боль оправдана его падением. — Уйди отсюда, — голос низкий, хриплый, и в нём слышится плохо сдерживаемая угроза. Он не смотрит на неё, но всё его тело напряжено, как у зверя, готового к атаке. Кэнди замирает. Она видит напряжение в его сжатых кулаках, в жёсткой линии его плеч. Она слышит этот тон. Но она не пугается. В её глазах лишь печаль и упрямая решимость. — Хорошо, — говорит тихо, медленно поднимаясь со стула. Она не спешит, давая ему понять, что уходит не из-за его угрозы, а по своей воле. — Я ухожу. Но я не сдаюсь. И он, — она делает акцент на слове, — тоже не сдался бы. Ни за что. Чонгук остаётся один. Угроза ушла, но раздражение не утихает. Оно булькает внутри, смешиваясь с болью и проклятой надеждой, которую Кэнди попыталась в нём разжечь. Он с силой сжимает веки, пытаясь заглушить и её слова, и навязчивый образ Тэхёна, который сейчас смотрит на него не с насмешкой, а с одобрением. Кэнди выходит из комнаты, и на неё тут же обращаются вопрошающие взгляды, полные тревоги. Она качает головой, её собственное лицо выражает не поражение, а скорее тяжёлое понимание масштабов проблемы. — Карина промыла ему мозги, использовав Тэхёна, — прямо говорит она. — Он убеждён, что Тэхён не вернётся сюда, потому что он уже не тот. Что он стал монстром, от которого Тэхён отвернётся. — Так Тэхён вообще не в курсе, что тут творилось! — вздёргивает бровь Чимин. — Может, он сам себя накрутил? — Не без её помощи, — уверенно парирует Кэнди. — Она была психиатром. Она знала, куда и как надавить, чтобы расколоть его изнутри. Она взяла его веру в Тэхёна и любовь и превратила их в оружие против него самого. — Логично, — тихо заключает Намджун, скрестив руки на груди. — Она надавила на самое больное, уязвимое место, которое и без того было разорвано известием о его смерти. Создала самоисполняющееся пророчество: «Ты монстр, поэтому он тебя бросит». А его последующие действия... лишь подтвердили для него эту ужасную истину. Он переводит взгляд на приоткрытую дверь, за которой лежит их сломленный товарищ. — Я буду за ним присматривать, пока он поправляется после физической травмы. Контролировать дозировку антибиотиков, следить за швами. Но потом, — Намджун делает паузу, и в его голосе звучит непривычная мрачная нота, — когда он окрепнет физически... он может стать проблемой. Не потому что он плохой. А потому что он не сможет контролировать того, кого она в нём разбудила. — Надеюсь, за это время Тэхён вернётся, — говорит Кэнди, и в её голосе слышится не просто пожелание, а молитва. — Потому что только он сможет ему вправить мозги обратно. Только он сможет доказать ему, что любит его не вопреки, а со всеми его шрамами и тьмой. Ну, надеюсь на это. Больше говорить не о чём. На данный момент они сделали всё, что могли. Теперь остаётся ждать, бороться с тварями за стенами и надеяться, что нить, связывающая двух самых упрямых членов их группы, окажется прочнее, чем все уловки мёртвого психиатра. И что один из них успеет вернуться до того, как второй окончательно потеряет себя в лабиринте собственной тьмы. Ночь заполоняет комнату густой, непроглядной чернотой, которую не может развеять тусклый свет одинокой свечи. Чонгук не может заснуть. Кажется, тьма снаружи просачивается внутрь него, наполняя тяжестью каждую клетку. Но хуже темноты — боль. Шов на животе горит и ноет одновременно, будто внутри скручиваются все органы. Он тихо стонет, закатывая глаза, старается дышать коротко, прерывисто, почти не вдыхая, чтобы не тревожить рану. Но боль умнее, она пульсирует в такт его учащённому сердцебиению, напоминая о стилете, о крови, о том, что он выжил, когда должен был умереть. Сможет ли она когда-нибудь прекратиться? Чонгук открывает глаза, и зрачки его, расширенные в темноте, встречаются с другим взглядом. Перед ним стоит Тэхён в своей косухе с вызывающим принтом костей позвоночника на спине. На его лице вызывающе-насмешливая ухмылка. Он смотрит прямо на него, и в его глазах нет ни капли тепла. Сердце Чонгука замирает, а затем начинает бешено колотиться, выбивая панический ритм. Вдохи учащаются сами по себе, и каждый из них вонзается в живот лезвием, усиливая боль до невозможного. — Ты всё-таки вернулся… — с губ срывается шёпот. Он протягивает дрожащую руку, желая коснуться любимого лица. Но Тэхён молчит, лишь его ухмылка становится чуть шире, язвительнее. Затем, не сводя с него ледяного взгляда, он медленно делает шаг к двери. — Ты куда? Чонгук резко подрывается с кровати. Но мир крутится перед глазами. На него тяжёлой волной накатывает слабость. Ноги подкашиваются, и он падает на холодный пол. Чонгук морщится, судорожно ухватившись рукой за край кровати, пытается подняться. В уголках глаз собираются горячие слёзы. Он встаёт на колени и поднимает глаза на Тэхёна. Тот стоит у двери и смотрит на него сверху вниз с безразличием. Почему он ничего не говорит? Почему смотрит на него, как на что-то недостойное, прилипшее к подошве? — Не уходи, пожалуйста, — в шёпоте искренняя мольба. — Останься. Ты нужен мне. Тэхён поворачивается к нему спиной, и это ощущается как удар ниже пояса. Он открывает дверь и выходит, притворив её за собой. Чонгук, рыча сквозь стиснутые зубы от боли, заставляет себя подняться на ноги. Он прижимает ладонь к животу, чувствуя, как сквозь повязку сочится влага. И выходит из комнаты. Тэхён уже ждёт его у входной двери, затем, не оборачиваясь, выходит на лестничную клетку. Чонгук плетётся следом, сознание плавает в лихорадочном тумане. В гостиной он, спотыкаясь, задевает босой ногой чью-то руку. Чимин, спавший на матрасе, резко просыпается, садится, осматриваясь в темноте, но слышит лишь щелчок входной двери. Сердце его неприятно ёкает, плохое предчувствие сжимает горло. А Чонгук, не замечая ничего, уже идёт по лестнице вверх. Ему нужно догнать Тэхёна, поговорить, спросить, докричаться! Неужели всё, что было между ними, вся теплота и преданность, и правда испарились навсегда? Тэхён приводит его на крышу. Резкий холодный ветер ударяет в лицо, заставив судорожно вздрогнуть. Босые ступни впиваются в ледяной шершавый бетон, и по полуобнажённому телу пробегает колючая дрожь. Тэхён стоит спиной к низкому парапету, его силуэт слишком чётко выделяется на фоне безразличного ночного неба. — Тэ, поговори со мной, — снова молит Чонгук. — Пожалуйста… Я… я могу тебе всё объяснить, попытаться… Только не отворачивайся от меня. В этот момент на крышу забегает Чимин. Он застывает, глаза широко распахивается от ужаса. Он видит лишь одного Чонгука, стоящего в нескольких шагах от края и говорящего с пустотой. Но Чонгук видит только Тэхёна. — Почему ты молчишь?! — голос срывается от злости. — Я настолько стал противен тебе? Настолько? Тэхён усмехается. Он засовывает руки в карманы джинсов, делает небрежный шаг за край парапета и исчезает в темноте. — Нет! — пронзительный, разрывающий душу крик, полный животного ужаса, вырывается из груди Чонгука. Он бросается к тому месту, где только что стоял Тэхён, но сильные руки сзади обхватывают его грудь и с силой тянут назад, едва не теряя равновесие у самого края. — Ты идиот! Что ты творишь?! — орёт Чимин. Он изо всех сил удерживает бьющееся в истерике тело, чувствуя, как собственное сердце сжимается от боли. — Тэхён! Он упал! — голос Чонгука полон такой паники, что становится страшно. Он вырывается, глаза, залитые слезами и безумием, прикованы к пустому месту за парапетом. — Отпусти меня! Он упал! — Тут нет никакого Тэхёна! — Он упал! Чимин сжимает зубы до хруста и изо всех сил пытается оттащить Чонгука к двери, но тот бьётся в его руках, как пойманная птица, не чувствуя ни боли, ни слабости. Бинты на животе быстро пропитываются кровью, сочащейся из потревоженных швов. Видя, что слова не доходят, а силы на исходе, Чимин, с проклятием на губах, достаёт из-за пояса пистолет и бьёт тяжёлой рукоятью по затылку Чонгука. Тело мгновенно обмякает в его руках. — Извини меня… — хрипло выдыхает Чимин и медленно оседает на холодный бетон, прижимая к себе бесчувственного друга. Затем, кряхтя от натуги, он кое-как взваливает Чонгука себе на спину, придерживая за руки, и тащит обратно в квартиру. Позже, когда тот придёт в норму, будет благодарен. По крайней мере, Чимин на это надеется. Он с трудом втаскивает Чонгука в гостиную, и его крик разрывает ночную тишину: — Просыпайтесь! Пока он заносит Чонгука в комнату и с усилием укладывает на кровать, по всей квартире разносится топот. В дверь влетают все — Джин, Намджун, Кэнди, Хосок — их лица искажены сном и внезапным страхом. Намджун тут же подходит к кровати, опытный взгляд сразу отмечает алое пятно, расползающееся по повязке. — Что произошло?! — сквозь стиснутые зубы цедит он, уже доставая из ближайшей сумки перевязочный материал. — Он видел Тэхёна, которого не было, — выпаливает Чимин, опираясь о косяк двери, руки всё ещё дрожат. — Стоял на крыше и разговаривал с ним, а потом бросился к парапету. Ещё чуть-чуть — и сиганул бы следом. — Галлюцинация, — констатирует Джин, голос низкий и ровный, но в глазах буря. — Выйдите отсюда! — властно приказывает Намджун. Все послушно выходят и закрывают дверь. Намджун вкалывает Чонгуку обезболивающее, затем аккуратно разбирается с разошедшимися швами и заново перебинтовывает живот. На всё про всё уходит час. Наконец, он выходит обратно в гостиную, его лицо серое от пережитого стресса. — Порядок? — тут же уточняет Джин. — Пока да, — Намджун устало проводит рукой по лицу. — Швы наложил заново. Кровотечение остановил. Когда я уходил, он спал или… притворялся. Чёрт возьми, — в голосе прорывается отчаяние, — может, его привязать? Чтобы он больше не смог никуда уйти. — Не надо, — тут же возражает Кэнди. — Он может воспринять это как предательство, ещё больше разозлиться на нас и в итоге причинить себе ещё больше вреда, пытаясь вырваться. Чимин сидит бледный на диване, уставившись в одну точку. Перед глазами всё ещё стоит крыша и пустота за парапетом. — Вы представляете, — его голос дрогнул, — если бы он сиганул с двенадцатого этажа следом за этим призраком? Реальный Тэхён нас бы живьём закопал. — Из-за чего у него начались галлюцинации? — Джин переводит тяжёлый взгляд на Намджуна. Тот медленно выдыхает, собираясь с мыслями. — Я не силён в психиатрии, только одну книгу прочёл, когда был у Мясников, — честно признаётся Намджун. — Но могу предположить, что у него посттравматическое стрессовое расстройство. Психика не выдержала предполагаемой смерти Тэхёна и того... кем ему пришлось стать, чтобы выжить и отомстить. Мозг, не справляясь с невыносимой болью и чувством вины, проецирует её в виде галлюцинаций. И да, — он смотрит прямо на Чимина, — они могут быть императивными, то есть приказывать ему что-то сделать. В его состоянии он не способен отличить их от реальности. — Может, будет лучше его всё-таки связать? — уточняет Хосок. — Нет, — твёрдо отвечает Намджун. — Кэнди права. Физическое ограничение может только усилить панику и чувство ловушки, усугубив бред. Ему нужен постоянный присмотр и специализированное лечение. Иначе это будет повторяться. И с каждым разом может становиться опаснее. — У Карины могли быть такие препараты, — отмечает Джин. — Утром обыщем её апартаменты вдоль и поперёк. А пока, — его взгляд скользит по бледным, уставшим лицам, — я останусь с ним. Идите спать. — Лучше я, — настаивает Намджун, делая шаг вперёд. — Я врач. Если его состояние снова ухудшится или поднимется температура… — Тогда я сразу позову тебя. Тебе тоже нужен отдых, особенно с твоей травмой. Это не обсуждается. В его тоне — не приказ лидера, а забота о своём человеке. И Намджун, после секундной паузы, молча кивает. Сопротивляться бесполезно, да и сил уже нет. Все расходятся по своим спальным местам, унося с собой груз ночного кошмара. А Джин направляется в комнату к Чонгуку. Он прикрывает за собой дверь и садится на стул возле кровати, скрещивая руки на груди. Смотрит на бледное, искажённое болью лицо. В тишине комнаты, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Чонгука, собственные мысли звучат слишком громко. Джин понимает, что они не смогут помочь ему собрать себя по кусочкам. Они могут зашить раны на его теле, но не в душе. Когда Чонгук физически поправится... он может просто уйти. Исчезнуть в этом проклятом мире, предпочтя одиночество обществу тех, кто видел его сломленным и одержимым. А если останется... станет проблемой. Не потому что захочет, а потому что та тьма, что проснулась в нём, не знает иного языка, кроме гнева и разрушения. И тогда в голове всплывает вопрос, ответа на который нет ни у кого: если Тэхён вернётся, сможет ли он помочь? Сможет ли его собственный неукротимый хаос усмирить чудовище, созданное из чистой ненависти и гнева? Чудовище, которое не рыщет в поисках добычи, а питается собственной болью, замыкая порочный круг саморазрушения? Чья тьма окажется сильнее? И не поглотит ли одна другую, окончательно похоронив под обломками того парня, которого они все знали и любили? Джин не находит ответа. Он может лишь сидеть в ночной тишине и бодрствовать на страже. Охранять Чонгука от призраков в его собственной голове. Наутро в квартире царит деловая суета. Кэнди, уже почти полностью оправившаяся, колдует на кухне с консервами и рисом, пытаясь создать подобие завтрака. За Чонгуком теперь пристально следит Хосок, занявший пост у его кровати, пока Джин, наконец, отсыпается после тревожной ночи. Они договорились отложить поиски Тэхёна и Юнги на несколько часов — сейчас стабильность здесь важнее. Тем временем Намджун и Чимин сидят на полу в апартаментах Карины, окружённые коробками и флаконами из её запасов. Они читают инструкции к различным психиатрическим препаратам, их лица напряжены от концентрации. Чимин чувствует на себе груз ответственности за вчерашний инцидент на крыше и молится, чтобы здесь нашлось хоть что-то, что сможет помочь, а не навредить ещё больше. А сам Чонгук просыпается. Медленно, тяжело. Но на этот раз сквозь туман сознания не пробивается разрывающая боль в животе. Обезболивающее сделало своё дело. Осталось лишь опустошение. Он лежит, уставившись в потолок, чувствуя себя выжженным изнутри. Затем медленно осматривает комнату, и его сердце замирает. У окна, спиной к нему, стоит Тэхён. Он смотрит в серое утро за стеклом, и по напряжённой линии его плеч, по тому, как он сцепил руки за спиной, ясно читается одно — он недоволен. — Ты… живой? — хрипло выдавливает из себя Чонгук. Хосок замирает. Он переводит взгляд на окно, никого не видя. Но Чонгук смотрит туда с таким смешением надежды и страха, что по его спине пробегают ледяные мурашки. Со стороны это зрелище выглядит жутким и противоестественным. — Чонгук, — его голос звучит твёрдо, но без агрессии. — Это галлюцинация. Там никого нет. Но для Чонгука его слова всего лишь фоновый шум. Потому что Тэхён у окна поворачивается. Медленно. И в его глазах теперь чистая ярость. Холодная, обжигающая, направленная прямо на него. Чонгук инстинктивно вжимается в подушку, пальцы впиваются в одеяло. Этот взгляд страшнее любой угрозы. — Ты… ты злишься на меня? — шепчет он. Тэхён кивает. Хосок видит, как глаза Чонгука снова заволакиваются паникой, как его дыхание сбивается. Он подскакивает со стула, подходит к кровати и крепко хватает Чонгука за щёки, заставляя оторвать взгляд от окна и посмотреть на себя. — Слушай меня, — он буравит взглядом затуманенные глаза. — Там. Никого. Нет. Это не он. Это твой мозг играет с тобой. Тэхёна здесь нет. Понимаешь? Его здесь нет. Говорит чётко, отчеканивая каждое слово, пытаясь пробиться сквозь стену бреда. Он держит его лицо в своих руках, не давая снова отвернуться к пустоте у окна, где Чонгук всё ещё видит того, кого так отчаянно хочет увидеть, но чей образ теперь стал его палачом. — Он за твоей спиной, — шепчет Чонгук. Хосок чувствует, как по его спине, вопреки всем усилиям воли, снова бегут ледяные мурашки. Инстинкт кричит развернуться, посмотреть, проверить. Но он сжимает челюсть и остаётся неподвижным. Он не даст галлюцинации ни капли власти, ни намёка на реальность. — И что он делает? — ровно спрашивает он. — Злится, — выдыхает Чонгук, и в его голосе слышится безотчётный страх перед этой яростью. — Почему он злится? — Хосок не отступает, заставляет смотреть только на себя. — За то, что ты не прыгнул за ним с крыши? Чонгук замирает, в его глазах мелькает смятение, будто эту мысль в нём впервые озвучили вслух. — Это не Тэхён, — Хосок говорит тише, но с ещё большей убеждённостью. Он наклоняется чуть ближе. — Ты слышишь меня? Тот, кто стоит за моей спиной и требует, чтобы ты убил себя... это не он. Тэхён, настоящий Тэхён, он бы никогда, слышишь, никогда не позволил тебе навредить себе. Он бы разнёс в щепки всю крышу, но удержал бы тебя. Он бы дрался с целым миром, но не отдал бы тебя. А этот призрак, который шепчет тебе гадости... он просто твоя боль. Он — ложь. Он видит, как в глазах Чонгука что-то шевелится. Не принятие, нет. Но первая трещина в стене, которую он возвёл в своём сознании. И этого пока достаточно, чтобы он больше не смотрел с таким ужасом в пустоту за спиной Хосока. Достаточно, чтобы он, хоть и с сопротивлением, всё ещё смотрел на него. Спустя час Намджуну всё-таки удаётся найти подходящее лекарство. Они возвращаются в квартиру, и Чимин с сомнением смотрит на упаковку в его руке. — Это точно поможет ему? — уточняет он. — Должно, — отвечает Намджун. — Это антипсихотик. Если он будет принимать его регулярно, галлюцинации должны отступить. В этот момент мимо них проходит Кэнди с полной тарелкой риса с тушёнкой. Намджун ловит её за локоть. — Ты кому это несёшь? — Чонгуку, — удивлённо отвечает она. — Он же должен есть. — Ему нельзя такую тяжёлую пищу пока, — качает головой Намджун. — Лучше что-то лёгкое. Бульон, например. — А где мне его достать? Мяса свежего нет. Не голодать же ему. — Есть решение, — вступает Чимин. — Нам нужно в магазин. Должны же где-то остаться сухие супы в брикетах. Горячей водой разбавил — и готово. — О, тогда надо его найти, — оживляется Кэнди. — Пойду будить Джина и дам ему эту тарелку. Он ещё ничего не ел. Чимин кивает, а Намджун направляется к комнате Чонгука. Он заходит внутрь и оценивающе смотрит на его бледное лицо, затем переводит взгляд на напряжённого Хосока, который сидит на стуле и не сводит с Чонгука глаз, будто ожидая новой вспышки. — Всё в порядке? — тихо спрашивает он. — Нет, — хрипло отвечает Хосок, не отводя взгляда. — Он снова видел Тэхёна. Только на этот раз злого. Чонгук сжимает челюсть, но упрямо молчит. Его раздражает присутствие других, этот пристальный взгляд Хосока, эта вся ситуация. Но больше всего его раздражает этот... Тэхён, который появляется из ниоткуда, смотрит на него с яростью и изводит душу. Он снова чувствует себя слабым, беспомощным, игрушкой в руках собственного разума. Отвратительно. Намджун открывает блистер и достаёт одну маленькую белую таблетку. Он протягивает её на ладони Чонгуку. — Она поможет тебе не видеть Тэхёна. Но, вопреки всему, Чонгук хочет видеть его. Только не такого, который смотрит с яростью и толкает его к гибели. Потому что он хочет жить. И бросился он тогда на крыше не за тем, чтобы умереть, а в отчаянной, безумной попытке спасти Тэхёна. Потому на таблетку он смотрит с огромным сомнением. А вдруг следующий Тэхён, которого он увидит, будет... хорошим? Тёплым. Нежным. Тот, который обнимет и примет его... нового, испачканного кровью, но всё ещё его. — Я не буду её пить, — твёрдо отказывается он, отводя взгляд. Намджун задумчиво хмыкает. Он видит его внутреннюю борьбу, где есть надежда на призрачное прощение, которое может прийти только извне, даже из галлюцинации. — Хорошо, — спокойно отвечает он. Он откладывает упаковку с антипсихотиком на тумбочку и делает вид, что роется в другой пачке. Ловким движением он достаёт ту же самую маленькую белую таблетку и снова протягивает её Чонгуку. — Тогда прими вот эту. Это обычное обезболивающее, чтобы шов тебя не беспокоил. Чонгук, уже измученный внутренней борьбой и не видящий подвоха в простом желании избавиться от физической боли, молча забирает таблетку и проглатывает её, запивая глотком воды из стакана, который подаёт Хосок. — Молодец, — говорит Намджун, и на его губах появляется лёгкая улыбка. Встретившись взглядом с Хосоком, тот видит в его глазах тяжесть принятого решения. Намджун обманом дал Чонгуку сильнодействующее лекарство. Он переступил через его волю, потому что та ведома болезнью. Это грех во имя спасения. И теперь остаётся только ждать, сработает ли химия против призраков, или тьма в сознании Чонгука окажется сильнее. Вскоре они отправляются на поиски супа. С Чонгуком остаётся только Намджун. Он заверил Джина, что справится, если вдруг что-то пойдёт не так, хотя уверен, что этого не произойдёт. Под воздействием лекарства Чонгук выглядит спокойнее, его черты расслабились, взгляд потерял прежнюю остроту. Но Намджун всё равно не отходит от него ни на шаг. Доверия, даже в таком состоянии, нет. На улице светит солнце. Оно почти не греет, пробиваясь сквозь пронзительную осеннюю прохладу, но видеть его яркий, бесстрастный свет после мрака последних дней приятно. Джин, оценив обстановку, делит группу. Он и Кэнди двигаются в одну сторону, а Хосок и Чимин — в другую, чтобы расширить зону поиска вблизи комплекса. Некоторые продуктовые магазины оказываются полностью разграбленными, на полках лишь пыль, пустые упаковки и гнилые овощи. Но они не отчаиваются, продолжая поиски. Тварей на пути убивают тихо, чтобы не привлекать внимание. Их всё ещё слишком много вокруг комплекса, будто они чуют присутствие живых и не торопятся расходиться. И вот Хосок проламывает битой череп очередной твари, затем, развернувшись, укладывает вторую. Они с Чимином очищают подходы к очередному небольшому магазинчику. Чимин, работая своим верным металлическим прутом, с хрустом пробивает глазницы и лбы. — Хосок! Голос. Знакомый до боли, хрипловатый, пробивающийся сквозь шум в ушах и привычный гул опасности. Хосок замирает на месте, рука с битой бессильно опускается. Он медленно, будто боясь спугнуть мираж, поворачивается в сторону голоса. И видит Юнги. Его Юнги бежит к нему по заваленному мусором тротуару. Он не верит, что это правда. Боится, что свихнулся, как и Чонгук, тоже начинает видеть галлюцинации. — Они вернулись! — радостно провозглашает Чимин, замечая за спиной Юнги и Тэхёна, который идёт следом, оценивая обстановку. Но Хосок уже ничего не слышит. Он роняет биту и бежит навстречу Юнги, чувствуя, как что-то острое и щемящее сжимает грудь. Они стремятся друг к другу, преодолевая последние метры, и Юнги, не сбавляя хода, буквально запрыгивает на него, обвивая ногами его талию, а руками шею, прижимаясь так крепко, так отчаянно, как не смогла бы прижаться ни одна, даже самая яркая галлюцинация. Их дыхание сбито, сердца колотятся в унисон, наполняя их таким теплом, что становится физически жарко. — Это правда ты? — вырывается у Хосока сдавленный шёпот на ухо. Юнги чуть отстраняется и берёт его лицо в свои ладони. Его пальцы твёрдые, реальные, живые. — Да, — мягко произносит он, глядя прямо в глаза. И целует его. Жадно, стремительно, без всякой осторожности, вкладывая в этот поцелуй всю боль разлуки, весь страх потери и безграничное, дикое облегчение. Ему тоже не верится, что после стольких дней скитаний, ямы, пса и бесконечного леса, он смог найти его. Найти своего Хосока. Хосок целует его, снова и снова, вкушая чуть обветренные, шершавые губы, всё ещё не веря, что это не сон, не мираж, порождённый болью. По его щеке скатывается слеза, она стекает в угол рта, добавляя в поцелуй горьковато-солёный привкус реальности и перенесённой боли. Юнги мягко отстраняется, его большие пальцы, грубые и нежные одновременно, вытирают влагу с его щёк. — Не плачь, — шепчет он. — Только не плачь. Иначе я тоже заплачу, а я не хочу плакать. Не сейчас. Хосок улыбается сквозь слёзы и снова прижимает его к себе, зарываясь лицом в шею, не желая отпускать ни на секунду. Мир сужается до этого объятия, до стука двух сердец, наконец-то бьющихся рядом. За их близостью со стороны наблюдают Чимин и Тэхён, которые за мгновение до этого успели обменяться короткими, но крепкими объятиями. — Я рад, что вы снова с нами, — искренне, с широкой улыбкой говорит Чимин. Но Тэхён уже не улыбается. Его беспокойный взгляд продолжает искать. — Где Чонгук? — голос звучит сдавленно, в нём уже зреет тревога. Улыбка Чимина мгновенно слетает с лица. Он поджимает губы, а взгляд становится уклончивым. А такая реакция пугает Тэхёна сильнее любой твари. — Что с ним? — вопрос резок, как удар хлыста. — Он живой, — тут же успокаивает Чимин, поднимая руки. — Но он... он не в порядке. — Где он?! Чимин бросает быстрый взгляд на Юнги и Хосока, которые настолько растворились друг в друге, что и не заметят, если мир вокруг них вдруг рухнет. Если они их оставят сейчас, они даже не поймут, что произошло. А Хосок всё поймёт позже. Поэтому Чимин лишь коротко кивает головой в сторону комплекса, без слов приказывая следовать за собой. И они бегут. Несмотря на усталость, на боль, они бегут обратно к мрачному зданию. Тэхён, пробегая, даже не замечает разбитый труп Минсу у входа. Всё его существо сфокусировано на спине Чимина, а внутри него тревога орёт как резанная. Они влетают в подъезд, взбегают по лестнице на двенадцатый этаж, врываются в квартиру и сразу в комнату. Намджун резко вскакивает со стула, услышав шум. Он оборачивается и застывает на месте, глаза широко распахиваются от изумления, смешанного с облегчением и новой волной тревоги. Он видит Тэхёна. Но Тэхён не видит никого, кроме него. Его взгляд пронзает пространство комнаты и приковывается к Чонгуку. Бледному, спящему или просто лежащему с закрытыми глазами, с перевязанными ладонями и повязкой на животе. И в эту же секунду всё внутри Тэхёна обрывается. Тревога, ярость, страх — всё сливается в один всепоглощающий ужас. Чонгук открывает глаза и врезается в его, полный этого ужаса, взгляд. Это не тот Тэхён, которого он хотел увидеть. Не тёплый, не нежный, не тот, кто прощает и принимает. Это взгляд человека, увидевшего самое страшное. И этот ужас, направленный на него, вонзается больнее стилета. Сердце сжимается в ледяной комок, несмотря на то, что «обезболивающее» уже подействовало, успокоив бурлящую тьму внутри и отогнав навязчивые тени. Но оно оказывается бессильным против живой, настоящей боли. Чонгук не выдерживает этого взгляда. Он отворачивается к стене, сглатывая ком в горле, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, но голос всё равно выходит хриплым и сломанным, когда он шепчет: — Намджун... Дай ту таблетку. Я… я не хочу его видеть. Тэхён застывает, будто получив физический удар. Эти слова, этот отворот — они подтверждают самый страшный из его кошмаров. Чонгук отвернулся от него. Добровольно. — Что... что с ним? — наконец выдавливает он, обращаясь к Намджуну, но взгляд не отрывает от сжавшегося Чонгука. Намджун, всё ещё пытаясь прийти в себя от шока, делает глубокий вдох, заставляя голос звучать ровно и профессионально, как во время сложнейшей операции. — Физически — стабилен. Колото-резаная рана живота, сквозная. Кишечник зашит. Швы держатся. Ожоги на ладонях. Сейчас под действием антипсихотика, который я ему дал, — он сделал крошечную паузу. — Над ним… поработала одна особа, пока мы были в плену. У него тяжёлые галлюцинации. Он... он видел тебя. Того, кто приказывал ему прыгнуть с крыши. Тэхён слушает, не дыша. Его собственное лицо постепенно становится маской из холодного мрамора. Он снова осматривает перевязанные ладони Чонгука, повязку на животе, и в его глазах, полных ужаса, что-то ломается. — Оставьте нас. Намджун кивает, бросив последний оценивающий взгляд на Чонгука, и выходит вместе с Чимином, прикрыв за собой дверь. Тэхён подходит к кровати. Не спеша. — Посмотри на меня, — голос низкий, без просьбы. Чонгук сжимается сильнее, впиваясь пальцами в одеяло. Он зажмуривается, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Он не может. Не сейчас, когда этот ужас в любимых глазах настолько реальный. — Я сказал, посмотри на меня, Чонгук. Тэхён твёрдо обхватывает его подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом. И в этот миг чудовище внутри Чонгука пробуждается, шипя от гнева. Ему не нравится настойчивая галлюцинация, которая смеет трогать его, говорить с ним, смотреть на него с этой… болью. Он резко отбрасывает руку Тэхёна и отталкивает от себя. Тот, не ожидая такого яростного сопротивления, отступает на шаг, глаза расширяются от неожиданности. Чонгук, пошатываясь, с трудом поднимается с кровати. Ноги подкашиваются, мир плывёт перед глазами, но им движет чудовище. Он набрасывается на тумбочку, смахивает стакан с водой, который со звоном разбивается о пол, и начинает лихорадочно рыться в разбросанных лекарствах. — Где она? Где эта чёртова таблетка?! — его голос — хриплый рёв, полный отчаяния и ненависти. К себе. К нему. К этому миру. — Прекрати! — Тэхён бросается вперёд, пытаясь схватить его за запястье. Но Чонгук, словно дикий зверь в капкане, с рыком отталкивает его. Удар приходится в грудь, и Тэхён отлетает к стене. В его глазах мелькает понимание. Понимание того, что это не его лапуля. Не сейчас. — Ты не настоящий! — кричит Чонгук. — До этого ты молчал, а теперь решил поговорить?! Ты просто... ложь! Уйди! Я не хочу тебя видеть! Он швыряет в Тэхёна пустой блистер, который безвольно отскакивает от его куртки. Грудь тяжело вздымается, каждый вдох отдаётся огненной болью в ране. Он готов ринуться в атаку, готов разорвать этот навязчивый образ, этот источник невыносимой боли. Только Чонгук не догадывается, что сейчас делает больно не только себе, но и Тэхёну. Его взгляд, полный ненависти и гнева, каждый отталкивающий жест — душит того, кто уже и так задыхается от вины. Вины за то, что опоздал. Не смог уберечь. Не спас от этой тьмы, которая теперь пожирает его изнутри. И вместо того чтобы отступить, Тэхён делает шаг вперёд. Навстречу когтям чудовища, в которого превратили его лапулю. Когда Чонгук собирается снова оттолкнуть его, Тэхён не уворачивается. Он принимает этот удар, но его сильные руки ловят раненое тело Чонгука. Тот пытается вырваться, бьётся в его железной хватке, но Тэхён, стиснув зубы, с сопротивлением подхватывает его на руки и укладывает обратно на кровать, прижимая к матрасу. — Тише, — его голос звучит негромко, но с такой невероятной нежностью, что она оглушает чудовище. Прежде чем Чонгук успевает снова взбунтоваться, Тэхён обхватывает его лицо своими шершавыми ладонями. Он не даёт ему отвернуться, не даёт спрятаться. И прижимается своим лбом к его, горячему и влажному. В этом прикосновении безмолвная мольба остановиться, услышать, узнать. — Я здесь, — шепчет Тэхён прямо ему в губы, глаза закрыты. — Я настоящий. Я никуда не уйду. Даже если ты будешь отталкивать меня снова и снова. Понял? Никуда. И в этой тишине стена между реальностью и кошмаром рушится. Потому что никакая галлюцинация, созданная помутнённым рассудком, не может быть настолько тёплой. Настолько упрямой. Настолько… безгранично терпеливой. Дрожь, что сотрясала Чонгука, начинает медленно отступать, сменяясь усталостью. Напряжение из тела уходит, и он безвольно обмякает на постели, его лоб всё ещё прижат ко лбу Тэхёна. Из груди вырывается сдавленный, надрывный стон, полный уже привычной боли. — Тэ… — а следом с губ срывается хриплый шёпот. — Всё, — тихо пресекает Тэхён, не отстраняясь ни на миллиметр. Большими пальцами осторожно проводит по его вискам, смахивая влагу. — Всё уже позади. Просто дыши. Чувствуй. И Чонгук чувствует. Сквозь завесу лекарств и боли до него доходит живой, успокаивающий стук сердца. Он закрывает глаза, и наконец-то слёзы текут без помех. Он приподнимается на постели, превозмогая пронзающую боль в животе, и крепко обнимает Тэхёна. Пальцы впиваются в куртку, словно за спасательный круг в бушующем море. Он прячет лицо в его шее, как делал всегда, глуша рыдания в тёплой коже. — Я рядом, лапуль, — шёпотом. Тэхён не гладит его по спине, не произносит пустых утешений. Он просто держит. Крепко. Так, чтобы сквозь куртку и повязки Чонгук чувствовал каждую мышцу его тела — твёрдого, настоящего, своего. Дышит ровно и глубоко, задавая ритм, в который постепенно начинает подстраиваться сбивчивое, истеричное дыхание Чонгука. И в этом молчаливом объятии рухнувший мир Чонгука и вправду начинает по камешку собираться заново. Это не мгновенное исцеление. А лишь первый, самый хрупкий камешек, положенный в основание. Камешек под названием «Я не один». Он ещё шаток и может рассыпаться. Но он есть. Чонгук ослабляет хватку и, наконец, полностью обмякает в сильных руках, отдавая всю усталость, боль и прошедший ужас. Он больше не плачет. Он просто лежит, прижавшись к груди Тэхёна, и слушает стук его сердца. Самый честный звук в этом мире.