Nexodon

Джин и Кэнди возвращаются к условленному месту сбора с полным пакетом различных продуктов, в том числе и сухого супа. Воздух, пропитанный запахом разложения и пыли, кажется ещё холоднее от звенящей тишины. Ни Хосока, ни Чимина на месте нет. Лишь несколько убитых тварей, чья тёмная кровь медленно впитывается в асфальт, свидетельствуют о недавней схватке. — Так, — Кэнди, слегка нервничая, осматривает пустынный перекрёсток. — Они, наверное, просто задерживаются. Джин, не отрывая пристального взгляда от тенистого прохода между зданиями, сжимает карабин. — Беги в комплекс и накорми Чонгука. Я подожду их здесь. Кэнди лишь кивает. Джина оставлять одного не страшно, она полностью уверена в нём. Она разворачивается и бежит к мрачному силуэту жилого комплекса, её шаги эхом отдаются в безлюдных улицах. Взбегая по лестнице на двенадцатый этаж, она делает короткие остановки, опираясь о перила и жадно глотая воздух. Наконец, запыхавшаяся, открывает дверь в квартиру, где её ожидает приятный сюрприз. Пакет с супом с глухим шлепком падает на пол. Посреди гостиной, живой и невредимый, стоит Юнги. Он оборачивается на шум, и на его усталом лице появляется радостная улыбка, которую она так надеялась увидеть снова. — Боже, я так рада тебя видеть! — Кэнди подпрыгивает на месте и бросается к нему. Юнги ловит её и крепко прижимает к себе, мягко поглаживая по спине. Он молчит, но в этом объятии заключена вся тоска прошедших дней и облегчение от возвращения. Хосок наблюдает за ними с широкой улыбкой, которая не собирается сходить с его лица. Внутри всё ещё горит с трудом добытое спокойствие и тепло. — А где Тэхён? — Кэнди отстраняется, её взгляд скользит по парням, но упомянутого не находит. — Он с Чонгуком, — отвечает Чимин. — Пока лучше его не беспокоить. — О, я поняла, — кивает она, затем снова смотрит на Юнги. — Джин и Хосок искали вас все эти дни. — А где сам Джин? — с нарастающей тревогой в голосе спрашивает Намджун. — Он остался ждать на точке сбора. Меня отправил готовить суп. Чимин, — она поворачивается к нему, — можешь приготовить суп, я пока за ним сбегаю? — Конечно, — тут же отзывается тот. Чимин поднимает пакет и уходит на кухню, а Кэнди, наконец, переведя дух, позволяет себе выдохнуть с облегчением. Впервые за долгие дни внутри неё появляется стойкое ощущение покоя. Маленькая семья снова в сборе, точнее будет, когда она вернёт Джина. Она идёт к двери, но перед тем, как выйти, оборачивается. — А как Чонгук воспринял возвращение настоящего Тэхёна? Намджун тяжело вздыхает. Он и Чимин слышали крики за дверью и грохот, это было ожидаемо. И он хотел прервать их, боясь, что Чонгук снова потревожит свежие швы. Но Чимин остановил, сказав довериться Тэхёну, что только тот сможет достучаться до Чонгука. Вскоре всё действительно прекратилось. И вот уже целый час из-за двери не доносится ни звука. — Всё нормально, — наконец отвечает Намджун. — Ну и чудно, — с лёгкой улыбкой говорит Кэнди и выбегает из квартиры. Хосок не выдерживает и подходит к Юнги. Он берёт его за руки, пальцы переплетаются с его пальцами в тёплом замке. Притягивает к себе и мягко целует в лоб. Юнги зажмуривается от приятных мурашек и дарит ему тёплую улыбку. Намджун, видя их, решает уйти к Чимину, чтобы не мешать своим присутствием. — Я боялся, что… — начинает Хосок. Но Юнги качает головой, проводит большими пальцами по его костяшкам успокаивающим жестом. — Не говори ничего. Я вернулся и больше никуда не исчезну, — просто говорит он. — Сейчас я хочу только помыться и… поесть. У вас есть еда? — Да, — с сияющей улыбкой отвечает Хосок. — И душ тоже есть, только вода холодная. Юнги фыркает, вспоминая лесное озеро. Он ещё не отошёл от того ощущения. Но другого выхода нет. Он чувствует себя так, словно его прокатили по земле в самой грязной луже, и это недалеко от правды. — Тут же будут какие-нибудь шмотки, чтобы переодеться? — спрашивает он, с отвращением оглядывая свою местами порванную и пропахшую потом и грязью одежду. — Да, но шкаф с одеждой в комнате Чонгука. Юнги тут же морщится. — Ладно, подожду, пока Тэхён оттуда выйдет. А то мало ли… — он не договаривает, но Хосок понимает. Никто не хочет нарушать хрупкое перемирие за той дверью. — Мы можем найти тебе вещи в другой квартире. Многие из них открыты, — предлагает Хосок. — Там и душ принять сможешь. — Пошли, — без раздумий соглашается он, уже чувствуя, как желание смыть с себя всю грязь и усталость становится нестерпимым. Они заходят в квартиру напротив. Внутри царит беспорядок, но следов недавнего присутствия тварей или людей нет — лишь слой пыли на мебели и разбросанные вещи прежних хозяев, спешно покидавших своё жилище. — Я пока схожу в душ, а ты найди мне вещи, хорошо? — уточняет Юнги, стягивая с себя грязную куртку. — Как скажешь, капитан, — усмехается Хосок. Юнги закатывает глаза, затем тянется к нему и быстрым, почти невесомым движением чмокает в губы. — Я вроде просил не называть меня так. — Не могу ничего с собой поделать, — пожимает плечами Хосок, и в его улыбке столько обожания, что он чувствует, как по его щекам разливается тепло. Юнги хлопает его по плечу и скрывается за дверью ванной. Ну вот какой из него капитан? Хосок придумал себе что-то несусветное. Он быстро скидывает с себя всю одежду и, скомкав её в плотный шар, с отвращением швыряет в пластиковую корзину для белья в углу. Затем заходит в душевую кабину и с надеждой поворачивает кран с красной меткой. Из трубы раздаётся сухой, металлический скрежет, система плюётся ржавыми каплями, и... ничего. Горячей воды нет. И в этом мире, скорее всего, уже не будет. Придётся мыться под ледяной. Юнги сжимает зубы, делая глубокий вдох, и резко поворачивает кран в другую сторону до упора. Холодные струи тут же обрушиваются на голову и плечи. Он вздрагивает всем телом, сдерживая крик. Мурашки бегут по коже, дыхание на мгновение перехватывает. Но он терпит, зажмурившись, и быстро натирает тело найденным куском мыла, смывает с себя слои грязи, крови и память о ледяном озере и уродливой морде бультерьера. После душа, едва промокнув тело, Юнги наскоро оборачивает бёдра в чистое полотенце и пулей вылетает из ванной, босиком пробегая по холодному ламинату в сторону комнаты. За ним тянется цепочка мокрых следов. — Холодно! Мне холодно! — кричит он на бегу, голос дрожит от ледяных мурашек, пробегающих по коже. Хосок, как раз перебиравший вещи в комоде, оборачивается и тут же ловит его в свои объятия. Юнги вжимается в него всем телом, и он чувствует — тот и вправду холодный, как лёд, от мокрых волос до босых ног. — Это жесть, — бормочет Юнги, прижимаясь к его тёплой кофте, а зубы стучат. — У меня вместо мозгов кусок льда теперь. Хосок не может сдержать смешка, гладя его по влажным, приятно пахнущим шампунем волосам. — Давай одевайся скорее. Юнги бросает взгляд на открытый ящик, где аккуратно лежат стопки простого хлопкового белья. Но его внимание привлекает кое-что другое. Он хитро прищуривается, а затем поднимает глаза на Хосока. — А может, ты согреешь меня? Брови Хосока взлетают вверх. Он крепче прижимает его к себе. — Я и так стараюсь, — говорит он, пытаясь сохранить серьёзность. — Не так, — шепчет Юнги, и его ледяные пальцы медленно скользят с талии Хосока вверх, к тёплой коже на шее. И впивается в его губы страстным, требовательным поцелуем. Хосок на мгновение замирает, а затем отвечает с той же силой, забыв обо всём на свете. Согревать, как выяснилось, можно по-разному. Юнги, не разрывая поцелуя, ведёт его к кровати. Он усаживает Хосока лёгким толчком в грудь, срывает с себя надоевшее полотенце и без лишних церемоний устраивается верхом на его крепких бёдрах. Хосок обвивает его талию руками, прижимая ближе. Он припадает губами к его шее, оставляет на влажной коже красный след. Юнги глухо стонет, пальцы впиваются в его тёмные волосы. Ледяная дрожь в теле сменяется жаркими волнами, бегущими по коже под прикосновениями тёплых ладоней и губ. Но в самой глубине сознания, за туманом нарастающего возбуждения, шевелится червячок сомнения. Он переживает только об одном: встанет ли его член после всех ледяных процедур и выжавшего все соки адреналина? Иначе будет не то, что стыдно и неловко, — он вообще готов будет сквозь землю провалиться и не показываться больше на глаза Хосоку. Но тревога оказывается напрасной. По мере того как губы Хосока исследуют его ключицы, а сильные руки скользят по спине, прижимая всё ближе, собственное тело начинает отзываться с облегчающей стремительностью. Юнги чувствует, как между бёдер нарастает знакомое напряжение, которое жаром разливается по всему телу и прогоняет последние остатки холода. Облегчённый вздох вырывается из его груди, смешавшись со стоном, когда Хосок, словно угадав его сомнения, сжимает его ягодицы, уверенно и властно. Юнги откидывает голову, позволяя чувствам наконец-то полностью захлестнуть себя. Стыд и страх тают, как иней на солнце. Он стаскивает с Хосока кофту и замирает, поражённый. Глаза бегают по торсу, покрытому жёлто-фиолетовыми разводами синяков. — Что… кто? — теряется он, и его пальцы, только что такие уверенные, теперь осторожно касаются самого тёмного пятна на рёбрах. — Не обращай внимания, — шепчет Хосок, пытаясь отвести взгляд, будто его шрамы и синяки это что-то постыдное. — Это последствия моей победы над одним ублюдком. Юнги поджимает губы. Он предполагал, что остальным выбраться из плена будет непросто. Но его злит, что Хосок пострадал настолько. Пусть это и обычные синяки, но каждый из них появился вследствие боли, которую он не смог разделить с ним. Но мягкий, глубокий поцелуй вытесняет возникшую тревогу, растворяя её в желании быть ближе, залечить не только свои, но и его раны. Юнги отдаётся полностью в этот поцелуй, проводя ладонями по щекам Хосока, пытаясь передать всю свою нежность и яростную защиту. Хосок бережно укладывает его на прохладное постельное бельё. И отходит к комоду за пачкой презервативов и смазкой. Да, он их заметил, но не думал, что Юнги захочет их применить так скоро. Но он ничего не имеет против. Отбросив их рядом на кровать, он снимает с себя оставшуюся одежду и нависает над Юнги, загораживая собой от всего мира. Губы вновь находят его кожу, но теперь поцелуи становятся медленнее. Они покрывают ключицы, грудь, тёплый живот, оставляя за собой следы обладания и нежности, пытаясь своим теплом согреть каждую клеточку, каждую застывшую в памяти тревогу. И в этом нет ничего, кроме тихого, безоговорочного «я здесь» и «ты мой». Юнги вздрагивает, когда губы Хосока находят особенно чувствительное место на его бедре. Пальцы впиваются в простыни, оставляя складки на ткани. Холод окончательно отступает, сменившись огненным жаром, который исходит из самого сердца. Он чувствует каждое прикосновение, каждый вдох Хосока на своей коже с болезненной остротой, будто нервы обнажаются после долгого онемения. — Хосок... — его имя срывается с губ Юнги хриплым шёпотом, больше похожим на мольбу. Он слышит тихий щелчок открывающегося тюбика, и через мгновение на его внутреннюю поверхность бедра падает прохладная капля смазки. И закрывает глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя с головой. Все мысли заполняет только Хосок. Его руки. Его дыхание. Его губы, снова нашедшие его в глубоком, влажном поцелуе, пока пальцы продолжают свою неторопливую работу, растягивая, подготавливая, заставляя тело Юнги выгибаться в немом ожидании. И когда Хосок, наконец, заполняет его собой, с губ срывается томный стон. Юнги впивается пальцами в его плечи, ногами обвивает его талию, притягивая ближе, глубже. Короткая, тупая боль напоминает, что он жив, что его тело снова принадлежит ему, а не страху. Но за ней приходит чувство целостности, слияния, растворения границ. — Я так скучал по тебе, — шепчет Хосок, прижимаясь лбом к его виску. Юнги в ответ втягивает его в новый поцелуй. Нежный, глубокий. Он через него выражает собственную тоску по своему любимому оптимисту. Лучику, который смог осветить его холодный мрак в душе. И сейчас, чувствуя глубокие, размеренные толчки, он полностью растворяется в его свете. Отвечает встречными движениями бёдер. Стоны становятся громче, свободнее. Он чувствует, как внутри что-то распрямляется, заживает, срастается — не физическая рана, а что-то более важное. Всё остальное перестаёт существовать. Нет тварей за стенами, грязи, крови, прошлого и страха за будущее. Есть только лёгкий скрип матраса, их сплетённые тела, учащённое дыхание и нарастающее напряжение внизу живота. Юнги кончает первым с тихим, сдавленным криком, запрокидывая голову, а его тело содрогается от наслаждения. Хосок, сражённый этим видом, с глухим стоном следует за ним, на мгновение полностью теряя контроль. Он тяжело валится на него, стараясь перенести вес на руки, но Юнги не отпускает, крепко обняв его, прижимает к себе. Их сердца колотятся в унисон, грудь быстро вздымается, выравнивая дыхание. Тишину комнаты нарушает тихий счастливый смешок Юнги. Хосок приподнимается, чтобы взглянуть на него. Его лицо покраснело, глаза сияют, а на губах играет прекрасная, беззаботная улыбка. — Что? — хрипло шепчет Хосок, сметая с его лба влажные пряди. — Ничего, — Юнги приподнимается на локтях и мягко целует его в уголок рта. — Просто... я согрелся. Хосок усмехается и целует его с лёгкой игривой дерзостью, мягко прикусывая нижнюю губу, заставляя Юнги вздохнуть и снова утонуть в поцелуе, который уже не о страсти, а о простом, безудержном счастье. Они вместе по-быстрому принимают ледяной душ. На этот раз уже без прежнего ужаса, а со счастливым, немного дурашливым смехом. Затем переодеваются в чистую одежду и возвращаются к остальным. Кэнди уже привела Джина, и тот, взглянув на этих двоих — с влажными волосами, румяными щеками и яркими, алыми отметинами на шее у Юнги, — не сдерживает короткой, но доброй усмешки. С пользой провели время, что уж тут говорить. Он обменивается с Юнги короткими, но крепкими объятиями, похлопав друг друга по спине. — Хосок без тебя с ума сходил, — признаётся Джин, бросая на того тёплый, понимающий взгляд. Хосок проводит рукой по затылку и пара капель срывается с его тёмных волос на пол. — Больше скажу, — говорит он, — я почти и сошёл. — Я быстро наведу в твоём уме порядок, — с лёгкой улыбкой говорит Юнги, и Хосок тут же тянется к нему, снова обнимая за плечи, словно боится, что он исчезнет. — Обед почти готов, — доносится с кухни голос Чимина. — Наконец-то мы поедим в полном составе, — с удовлетворением говорит Кэнди. — Можно считать, это праздник. — Так и есть, — соглашается Джин, и в его обычно суровом голосе звучит глубинное спокойствие. — Я рад, что вы оба вернулись к нам целыми и невредимыми. — Поверьте, мы тоже очень рады, — говорит Юнги, его взгляд на мгновение становится серьёзным. — Мы встретили бультерьера, отбивались от него палками. Потом вообще в озере плавали. Где мы только не были, короче говоря. — Хорошо, что не пострадали, — с лёгкой нервозностью отмечает Кэнди. — А как вам удалось из ямы выбраться? — интересуется Чимин, появляясь в дверном проёме. — У Тэхёна в штанах оказалось лезвие, — заявляет Юнги, и в комнате на секунду повисает недоверчивая тишина, а затем взрывается общим смехом. — Мы, можно сказать, висели над тварями, а он в это время пилил верёвку и стяжки. Короче, с Тэхёном в разведку ходить можно. Смех становится ещё громче, снимая невидимое напряжение, что висело в воздухе все эти дни. И в этом смехе, в этом простом общении, в запахе готовящейся еды и в тишине за закрытой дверью, где двое самых упрямых членов их группы наконец-то нашли друг друга, по кусочкам собирается их собственный мир, ради которого стоит продолжать бороться. Тэхён просыпается от приглушённого, но весёлого смеха за дверью. Он протирает рукой глаза и ощущает тёплый вес на своей груди. Чонгук лежит, прижавшись к нему щекой, его дыхание ровное и глубокое, тело полностью расслаблено в исцеляющем сне. Он ласково проводит пальцами по его щеке и осторожно убирает тёмные пряди со лба, открывая спокойное, исхудавшее лицо. Взгляд снова цепляется за белые повязки, сливающиеся с бледной кожей. Каждый бинт служит немым укором, напоминанием о том, через что Чонгуку пришлось пройти в одиночку. Но сейчас, под его ладонью, он наконец обрёл покой. И Тэхён клянётся себе, что больше никогда не позволит этому миру отнять у него это чувство безопасности. Тэхён закрывает глаза, но сон не возвращается. В висках начинает нарастать неприятная пульсация. «Кто?» — один-единственный вопрос выжигает все мысли. Кто посмел? Какая тварь, какая особа дотронулась до него, сломала, превратила его лапулю в это израненное, отчаявшееся существо, которое видит галлюцинации и пыталось броситься с крыши? В груди зарождается импульс хаоса, который не знает сомнений и переговоров, а лишь одно — наказать. Устранить. Стереть в пыль того, кто причинил эту боль. Тэхён чувствует, как мышцы спины и плеч непроизвольно напрягаются, а рука, лежащая на Чонгуке, сжимается в кулак. Он уже слышит хруст костей, вопль, чувствует теплоту чужой крови на своих руках… Тэхён осторожно выбирается из объятий Чонгука, стараясь не потревожить его сон. Натягивает на его плечи одеяло и бесшумно выходит из комнаты. На кухне царит тёплая, почти домашняя суета. Чимин помешивает суп в кастрюле, Кэнди расставляет миски, а Джин, Хосок, Юнги и Намджун тихо разговаривают за столом. Тэхён останавливается в дверном проёме, опираясь плечом о косяк. — Присоединяйся, — Кэнди первая его замечает и машет рукой, приветливо улыбаясь. Остальные тоже поворачиваются, но улыбки замирают на их лицах, стоит им встретиться с его взглядом. Юнги оценивающе изучает его сжатые губы, тень под глазами, напряжённый угол челюсти. За дни, проведённые один на один с Тэхёном, он смог хорошо изучить его эмоциональную палитру. И сейчас он видит не усталость, а состояние «перед бурей», которое всегда предшествует самым жёстким и безжалостным решениям. Тишина повисает в воздухе, становясь тягучей и звенящей. — Кто это сделал с Чонгуком? — Тэхён нарушает её низким, ровным голосом, который не оставляет места для уклончивости. Он смотрит прямо перед собой, но вопрос обращён ко всем. — Чонгук убил ту, кто это сделал, — отвечает Хосок. — Опасности больше нет. Ответ вроде как должен успокоить, но он лишь на мгновение задерживает Тэхёна. Его взгляд, холодный и пронзительный, медленно проходится по лицам собравшихся, и все понимают, что устранённой угрозы ему недостаточно. — Где её труп? Юнги вздёргивает бровью и опускает голову, уставившись в дно пустой тарелки, словно надеясь найти в нём ответ. Исходящая от Тэхёна угроза, хоть и не направленная на них, всё равно заставляет кожу покрываться мурашками. — Четвёртый этаж, четырнадцатая квартира, — ровно отвечает Джин. Он смотрит в глаза Тэхёна и видит в них жестокую необходимость. Потребность лично убедиться в том, что угроза его лапуле уничтожена навсегда. Возможно, ему нужно увидеть это своими глазами, чтобы ярость, которая клокочет внутри, нашла хоть какой-то выход. Тэхён отталкивается от косяка и выходит из квартиры. Его шаги, быстрые и чёткие, затихают в коридоре, оставив за собой гробовую тишину на кухне. Юнги медленно поднимает голову и с серьёзным взглядом встречается с Джином. Но ничего не говорит. Понимает. — Он просто пойдёт... посмотрит? — тихо спрашивает Кэнди, но в её голосе звучит плохо скрываемая тревога. Джин ничего не отвечает. Тэхён спускается на четвёртый этаж и заходит в указанную квартиру. Его обволакивает тишина, густая и зловещая. Воздух пропитан запахом смерти. Он на мгновение замирает, прислушиваясь, но слышит лишь биение собственного сердца. Взгляд скользит по полу, замечая тёмные засохшие капли крови, ведущие вглубь апартаментов. Он старается не думать, кому она принадлежит, но разум предательски выстраивает цепочку событий: Чонгук, истекающий кровью, идёт по этому коридору. Стиснув зубы, он проходит дальше, в разгромленную комнату. Картина разрушения говорит сама за себя. Разбитое зеркало, в осколках которого, кажется, навсегда застыли отголоски гнева и ненависти. Раскиданные ящики, их содержимое разбросано по полу. Треснутая деревянная шкатулка, из которой вытряхнуты все секреты. И тогда его взгляд падает на неё. Серое, обезображенное тело женщины, лежащее на полу у окровавленной стены. Её лицо превращено в кровавую маску, испещрённую тёмными пятнами разложения. Белоснежные волосы, когда-то ухоженные, теперь слиплись от запёкшейся крови. Тэхён полностью разворачивается к ней. В глазах лишь холодное, безразличное изучение. Он смотрит на то, что осталось от существа, сломавшего его самого дорогого человека. — Значит, это ты та тварь. Взгляд цепляется за оголённое бедро с татуировкой Анубиса. Уголок его губ дёргается в короткой усмешке. — Смерти ты не боялась, — шепчет он с ледяной насмешкой. Тэхён представляет уверенную в себе женщину, всемогущего кукловода с этим символом вечности на коже. Она думала, что стоит над смертью, что держит все нити в своих руках. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и на мгновение комната наполняется призрачными звуками — сдавленными рыданиями Чонгука, шёпотом ядовитых внушений, грохотом падающей тумбочки. — Тебе повезло умереть от рук Чонгука, — тихо произносит он. — А не от моих. Потому что его смерть для неё не была бы концом. Она была бы долгой, кропотливой работой, в которой он бы вырезал из неё по кусочку всё высокомерие, всю ложную значимость, пока от «богини» не осталась бы лишь дрожащая, окровавленная плоть, молящая о конце, которого он бы не дал. Тэхён разворачивается и выходит из комнаты, не оглядываясь. Её судьба его больше не интересует. Важно лишь то, что она мертва. Дверь в прошлое захлопнута, ключ выброшен. А ту тьму, которую она насильно выдернула из Чонгука на свет, он усмирит. Не загонит обратно, нет. Потому что она была в нём и раньше. Она была частью его, дикой и необузданной, но его. Только её исказили, вывернули наизнанку и заставили творить кошмарные вещи. Но Тэхён знает одну простую истину, выученную в горниле собственных падений: именно после падения, когда ты оказываешься на самом дне и видишь своё отражение в самой чёрной грязи, у тебя появляется шанс. Шанс оттолкнуться от этого дна и обрести настоящую силу, которая выкована из боли, принята со всеми её тенями и поставлена на службу не разрушению, а защите. Тэхён возвращается обратно. С кухни доносится звон посуды, смех Кэнди и переливы голосов остальных. Но он проходит мимо, его шаги беззвучно несут его в комнату Чонгука, где оказывается и Намджун. Они оба переводят на него взгляд, в руках Намджуна миска с дымящимся супом. — Всё в порядке? — спрашивает Тэхён, замечая в глазах Чонгука тень пережитого страха. Возможно, снова решил, что он галлюцинация, когда не обнаружил рядом. — Куда ты ходил? — тихо, вопросом на вопрос. — Он разговаривал с Джином, — спокойно вступает Намджун. Тэхён в благодарность ему кивает и садится на край кровати. Ему не хочется напоминать Чонгуку о твари на четвёртом этаже. Намджун передаёт ему миску с супом и указывает на таблетки, лежащие тумбе. — Это антибиотик, надо принять после еды. Одну таблетку. — Хорошо, — коротко отвечает Тэхён. Намджун, бросив оценивающий взгляд на своего пациента, бесшумно выходит, оставляя их наедине. — Я могу сам поесть, — Чонгук протягивает руки к миске, и его лицо выражает упрямство. Тэхён смотрит на его перебинтованные ладони и чувствует, как сердце сжимается от острой, колющей боли. Он качает головой. — Я покормлю тебя. — Я не беспомощный! — возражает Чонгук, хмуря брови, пытаясь отстоять остатки своего достоинства. — Знаю, — Тэхён произносит это тихо, но так, что сомнений не остаётся. Он берёт его руку и осторожно оставляет мягкий, продолжительный поцелуй прямо на бинте, скрывающем ожог. В этом прикосновении уверенность в том, что даже в этой, казалось бы, беспомощности, заключена сила, которую он видит и которой не позволит стыдиться. Чонгук поджимает губы и опускает голову. Он помнит, как получил эти ожоги. Они — плата за свободу и возможность отомстить. И он ни о чём не жалеет, но ему не хочется скрывать свои деяния от Тэхёна. Он хочет рассказать всё ему — живому, настоящему, имеющему телесную оболочку, а не той галлюцинации, которая пыталась его убить. — Я убивал без жалости и сострадания, — полушёпотом признаётся он, не поднимая головы. Он ждёт отвращения, осуждения, чего угодно. Лучше сейчас получить этот удар, чем потом. Тэхён внимательно смотрит на него, впитывая каждое слово. Пальцы крепче сжимают тёплую миску, но лицо остаётся невозмутимым. Он просто слушает. — Но не потому, что этого желал, — продолжает Чонгук, и в его голосе прорывается надлом. — Они стояли на пути к Карине. Она… забрала у меня твою бандану и спрятала у себя. Она забрала последнее, что у меня осталось, когда я думал, что больше не увижу тебя, — он сжимает кулаки, отчего в ладонях вспыхивает боль. — Она говорила, что ты… отвернёшься от меня, испугаешься. Я не поверил ей сначала, но после… её голос, он звучал в моей голове, а потом появилась первая галлюцинация. Он делает паузу, глотая воздух, прежде чем выговорить самое страшное. — Это был ты, Тэхён. Ты… привёл меня на крышу и спрыгнул вниз. Я хотел тебя спасти, но Чимин остановил меня. Последние слова он выдыхает почти шёпотом, и в них весь ужас того момента, вся беспомощность и леденящий душу страх, что он действительно видел, как тот, ради кого он готов на всё, добровольно шагает в пустоту. В комнате повисает тишина, густая и напряжённая. Тэхён ставит миску на тумбочку, и этот простой, бытовой звук звучит невероятно громко. Он снова берёт руку Чонгука и прижимает её к своей груди, прямо на сердце. Чонгук чувствует сквозь ткань его ровный, уверенный стук. — Слышишь? — низкий голос Тэхёна заполняет собой всё сознание. — Оно бьётся. Только для тебя. Оно не остановится, пока ты жив. И оно не убежит. Оно здесь. Он наклоняется ближе, заставляя Чонгука поднять на него взгляд. — Ты думаешь, я испугаюсь твоего гнева? — Тэхён усмехается, и в этой усмешке нет ничего, кроме гордости и неукротимой нежности. — Я с первой встречи видел в тебе бойца. Я знал, что в тебе скрывается сталь. Ты просто... наконец-то дал ей выйти наружу. И использовал её по назначению. Чтобы вернуть то, что принадлежит тебе. Меня. Он отпускает его руку и цепляет пальцами за подбородок, мягко, но не позволяя отвернуться. — А та тварь в твоей голове... — Тэхён качает головой, в глазах вспыхивает хорошая знакомая Чонгуку опасная искра. — Она была её оружием. Её последней, самой грязной уловкой. Она знала, что не сможет убить тебя физически, и попыталась сломать изнутри, используя меня. Потому что я — твоя самая сильная сторона. И твоя единственная слабость. Он смотрит прямо в его глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою стальную волю и испепеляющую верность. — Ты прошёл через огонь и вышел обугленным, но живым. И сейчас ты мой. Со всеми шрамами, со всей этой тьмой и окровавленными руками. И я ни за что тебя не отдам. Никому. И ничему. Даже тебе самому. Чонгук смотрит прямо в глаза Тэхёна, не моргая, и видит в них не отражение своего кошмара, а правду, верность и такую оголённую искренность, что она обжигает сильнее любой лжи. Его чудовище, что всё это время рычало и царапалось изнутри, затихает. Оно ощущает исходящий от Тэхёна хаос — не слепой и разрушительный, а управляемый, направленный, как отточенный клинок. И этот хаос ему роднее притворного порядка Карины. Он честный. И чудовище склоняет голову в безмолвном клятвенном поклоне. Оно не будет бунтовать. Оно будет подчиняться. Не из страха, а по праву сильного. Оно будет его когтями, его клыками, его тенью. Оно будет той силой, что защитит этого человека, который один во всём мире видит в нём не монстра, а союзника. Чонгук медленно кивает, взгляд тоже меняется. В нём всё ещё есть боль, свежие шрамы, но появляется стальная твёрдость. Он больше не один против призраков в своей голове. — Я понял, — тихо говорит он. — Теперь ешь, — Тэхён берёт миску с супом, пар от которого поднимается тонкой струйкой, и зачерпывает ложкой. Он аккуратно подносит её к сухим губам. — Тебе нужны силы, чтобы встать на ноги. Чонгук покорно открывает рот, принимая тёплую ложку супа. Чуть солоноватый бульон, кусочки овощей — простая еда, но она кажется ему самым изысканным яством на свете. Он чувствует, как тепло медленно растекается по измождённому телу, оттаивая ледяную пустоту, что сковала его изнутри. И теперь под пристальным, но безмерно тёплым взглядом Тэхёна, даже неловкость от того, что его кормят, как ребёнка, растворяется без следа. Эта забота ощущается намного приятнее, чем страсть. Он не может сдержаться. Уголки губ сами собой поднимаются, и на его бледном, исхудавшем лице появляется первая за все эти кошмарные дни улыбка. Она слабая, едва заметная, но настоящая. И она предназначена только для Тэхёна. После этого Тэхён уходит в душ, чтобы, наконец, смыть с себя всю грязь и усталость за дни скитаний, а Чонгук снова остаётся один. Но на этот раз его одиночество спокойное, даже приятное. Правда, в комнате невыносимо жарко. Он бросает взгляд на окно, вспоминая ворчание Намджуна о том, что ему нельзя вставать. Затем с сожалением вспоминает и свою грубость по отношению к нему. Некрасиво получилось. Надо бы обязательно поблагодарить его за спасённую жизнь. И Чимина тоже, и Кэнди, и Хосока… Все они относятся к нему с такой теплотой, несмотря на всё, что он натворил. Теперь чувствует себя последней сволочью за свои резкие слова и отстранённость. Решив, что небольшое движение ему не повредит, Чонгук осторожно поднимается с постели. Сразу же накатывает лёгкое головокружение, но ему удаётся устоять на ногах, придерживая ладонью живот. Медленно, почти крадучись, он подходит к окну и открывает его на проветривание. Свежая прохлада тут же расползается по комнате, приятно окутывает его горячее, влажное тело. В этот момент в комнату возвращается Тэхён. Его чёрные волосы мокрые и растрёпанные, бёдра закутаны в полотенце. Взгляд Чонгука сам собой скользит по его влажному, рельефному телу, но останавливается на глазах, которые смотрят на него с настороженностью. — Мне стало жарко, я просто открыл окно, — поспешно объясняет он. — Тебе нельзя вставать, — напоминает Тэхён. — Я уже ложусь, — бурчит Чонгук, покорно направляясь обратно к кровати. Тэхён позволяет ему дойти самому, но пристально следит за каждым шагом, готовый в любой момент подхватить. Чонгук добирается до постели, с облегчением ложится под одеяло и скрещивает руки на груди. Теперь уже он наблюдает, как Тэхён сбрасывает с себя полотенце и подходит к шкафу, чтобы найти себе чистую одежду. Он задерживает взгляд на его упругой, подтянутой заднице, затем опускает на крепкие бёдра… — Мне кажется или ты подкачал бёдра? — с искренним любопытством интересуется Чонгук. Тэхён, роясь на полке, усмехается, в голосе звучит знакомая, немного уставшая ирония: — На мою задницу охотился бультерьер. Он лучший тренер по бегу. Чонгук чуть прищуривается, в глазах загорается игривый огонёк. — За твою задницу я буду драться с таким тренером, — заявляет он, стараясь придать своему лицу серьёзность, но уголки губ подрагивают в сдерживаемой улыбке. Тэхён надевает нижнее белье, затем чёрные джинсы, и сокрытый вид его бёдер внезапно кажется Чонгуку самой большой несправедливостью в мире. Но когда он поднимает взгляд, то видит, что Тэхён уже обернулся, опёрся плечом о шкаф и смотрит на него с таким выражением, от которого по всему телу разбегаются мурашки. — Но теперь-то она в целости и сохранности, — произносит Тэхён, и в его низком голосе слышится сладкая, манящая опасность. Он скрещивает руки на груди, мышцы на плечах становятся более рельефными. — Готов защищать своё право собственности, лапуля? Чонгук чувствует, как жар поднимается к щекам, но сдаваться не собирается. Он с вызовом поднимает подбородок, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя сердце уже колотится где-то в горле. — Может, просто не давать повода для охоты, — парирует он, с наслаждением отмечая, как взгляд Тэхёна вспыхивает ещё ярче. — А то вдруг этот бультерьер окажется не последним претендентом. Тэхён отталкивается от шкафа и делает несколько медленных шагов к кровати. Кажется, воздух в комнате снова становится густым и горячим, несмотря на приоткрытое окно. — О, не волнуйся, — он наклоняется, его губы оказываются в сантиметре от уха Чонгука, а голос становится бархатным шёпотом, предназначенным только для него. — Всех остальных претендентов я отпугну. Лично. А тебе останется только воспользоваться своим эксклюзивным правом. Когда выздоровеешь. Он выпрямляется с невероятно притягательной ухмылкой, которая сводит с ума. — Так что, как видишь, у тебя есть мощный стимул поскорее встать на ноги. Чонгук поднимает руку и кладёт ладонь на твёрдый, тёплый торс Тэхёна. — Мощный стимул, — тихо соглашается он, голос звучит немного хрипло. Его взгляд скользит по лицу Тэхёна, задерживаясь на насмешливом изгибе губ, затем снова поднимается к глазам. — Но, может, стоит дать мне предварительный аванс? Чтобы мотивация была... острее. Он слегка проводит кончиками пальцев по линии пресса, чувствуя, как в ответ мышцы напрягаются. В собственном теле пробуждается забытое тепло. На этот раз не от болезни. — Например? — Тэхён прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновением, но его голос по-прежнему полон вызова. — Например... ты мог бы просто поцеловать меня. Тэхён наклоняется ниже, упираясь руками в матрас по обе стороны от него, замыкая в тесном пространстве. Холодная капля воды с его мокрых волос падает на щёку Чонгука, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. Но взгляд Тэхёна горит тёмным огнём. — Поцеловать тебя? — переспрашивает он, и его губы растягиваются в медленной, хищной ухмылке. Он наклоняется ещё ближе, так, что их дыхание смешивается. — Лапуля, за такой товар я обычно беру полную предоплату. Но прежде чем Чонгук успевает что-то ответить, Тэхён сокращает оставшееся между ними расстояние. Его губы находят губы Чонгука в поцелуе, который совсем не похож на нежный «аванс». Это властное, требовательное прикосновение, полное голода и давней тоски. Он отрывается так же внезапно, как и начал, оставляя Чонгука бездыханным, с горящими щеками и учащённо бьющимся сердцем. — Вот твой аванс, — Тэхён дышит немного тяжелее, глаза по-прежнему прикованы к губам Чонгука. — Остальное... заработаешь, когда встанешь на ноги. — Ты жёсткий обломщик, — бурчит Чонгук. Тэхён откидывается назад, в глазах пляшут озорные искорки. Он проводит большим пальцем по своей нижней губе, словно пробуя вкус только что закончившегося поцелуя. — Это не жёсткость, а стратегия, — парирует он, его голос обретает вкрадчивые, соблазнительные нотки. — Предвкушение — лучшая часть любой сделки. А я, как ты знаешь, большой любитель... растягивать удовольствие. Он снова наклоняется, но на этот раз его губы мягко касаются уголка рта Чонгука, затем скользят к виску, оставляя за собой дорожку из лёгких, обжигающих прикосновений. — Так что терпи, лапуля. Чем дольше ждёшь, тем слаще будет награда, — его шёпот обволакивает, как тёплый дым. — А я позабочусь о том, чтобы она того стоила. К вечеру, когда Чонгук погружается в глубокий сон, Тэхён бесшумно выходит в гостиную. Взгляд сразу находит Хосока, сидящего на диване. На его коленях спит Юнги. Картина такая мирная, что он на долю секунды замирает на пороге. — Как он? — тихо спрашивает Тэхён, подходя ближе. — Хорошо, — с тёплой, счастливой улыбкой отвечает Хосок, проводя костяшками пальцев по нежной щеке Юнги. Затем поднимает взгляд на Тэхёна, и в его глазах светится безмерная благодарность. — Спасибо тебе. Спасибо, что вы оба вернулись. — Юнги спас нам обоим жизнь, это его нужно благодарить, — Тэхён подмигивает. Хосок смотрит на спящего Юнги, чувствуя, как его грудную клетку распирает от чувства гордости, а улыбка становится ещё шире и нежнее. — А где Джин? — На крыше курит, — отвечает он, не отрывая взгляда от своего капитана. Тэхён кивает и бесшумно выходит из квартиры. Резкий порыв ветра взъерошивает его волосы, а по коже запускает колючие мурашки, когда он открывает металлическую дверь. Теперь любое упоминание крыши будет навсегда связано у него со страхом потери. Он замечает Джина почти у самого края парапета. Тот стоит неподвижно, а сизый дым, выдыхаемый им, вьётся в холодном воздухе, пока встречный ветер не развеивает его в ничто. Тэхён подходит ближе. — Не думал, что ты куришь. — Я бросил три года назад, — голос Джина звучит ровно. Он протягивает ему пачку сигарет. — Сегодня нашёл пачку, когда за супом ходили. Решил вспомнить, каково это. Тэхён достаёт одну сигарету и прикуривает от предложенной зажигалки. Глубоко затягивается, выпуская дым ровным колечком. — И как? — Отвратительно, — усмехается Джин. Тэхён поддерживает его коротким смешком. Они стоят в молчании, глядя на мёртвый город внизу. После недолгой паузы Джин поворачивает к нему голову. — Как Чонгук? — уже серьёзно спрашивает он. — Под воздействием всех таблеток Намджуна почти прежний, — признаётся Тэхён, взгляд становится пристальным. — Но он справится. — Я тоже так думаю, — кивает Джин. — Теперь рядом ты, а с тобой ему безопаснее, чем со всеми нами вместе взятыми. — Это правда, — без тени стеснения соглашается Тэхён. Он делает последнюю затяжку и бросает окурок через парапет. — Но я всё равно благодарен за всё, что вы сделали для него, пока меня не было рядом. Я ценю это. — Мы одна семья, и ты её часть, — просто говорит Джин. — В этом ты прав, — усмехается он. — Какие планы на будущее? Меняем курс или всё же отправимся в Сувон? Джин задумчиво смотрит в темноту. — Я хочу дойти до конца, но мы это должны решить вместе, — говорит он и переводит на него тяжёлый взгляд. — Ты сам готов после всего случившегося? Тэхён встречает его взгляд без колебаний. В его глазах та же стальная решимость, что вела его через леса и озёра, чтобы вернуться сюда. — Да.