Nexodon

К обеду они доезжают до Пхохана. Город выглядит нетронутым масштабными разрушениями, что, впрочем, логично. Зачем гробить место, которое служит единственным путём к спасению? Лишь у обочин, как жуткий декор, валяются трупы заражённых. Они едут прямиком к порту, чтобы не терять времени. У Джина в голове крутится навязчивая мысль: а если они столкнутся здесь с военными, которых подслушали по радио? Сколько их может быть? И, что важнее, зачем им вообще понадобилось покидать безопасный остров? К счастью или к сожалению, на территории порта ни души. Они останавливаются у здания таможни и выходят, мгновенно настораживаясь, слушая в местной тишине крики чаек и шум прибоя. — Юнги, что там твоя чуйка говорит? — интересуется Тэхён. С момента того удара они ещё не общались лично. Но между ними нет затаённых обид или злобы. Поэтому Юнги отвечает спокойно, почти буднично: — Ну, пока она молчит. — Это хорошо, — отзывается Джин, разворачиваясь к группе. — Военных здесь нет, скорее всего, они уже уехали. Значит, можем спокойно заняться подготовкой. — Например, найти лодку? — уточняет Хосок. — На лодке мы все не поместимся, — говорит Намджун, взъерошивая волосы на затылке. — Нужен катер хотя бы. Но и в него со всеми нашими вещами не вместимся. — Ближе к сути, — поторапливает Ёнхван. И тут же ловит на себе косые взгляды от Чимина и Юнги, а затем короткий одобрительный кивок от Джина. — Нам нужен бинокль. Обязательно. Прежде чем лезть на рожон, нужно разведать обстановку издалека. Может, и не пригодится, но на всякий случай. Дальше — палатки или спальники. Спать на голой земле осенью у моря — верный путь к пневмонии. Один костёр не спасёт. И самое главное — еда и вода. У нас осталось мало, а голодными не повоюешь. — Мы даже не знаем, где этот остров, — фыркает Юнги. — Прежде чем отправляться в плавание, стоит подготовиться к нему, — твёрдо повторяет Джин, приподняв бровь. — Мы разберёмся с островом, когда у нас на руках будет всё необходимое. В словах лидера — железная логика. Юнги это понимает, но рыскать по незнакомому городу ему не улыбается. Хотя куда они собрались — ещё опаснее. Выбора, по сути, нет. — Разделимся, — предлагает Тэхён. — Мы с Чонгуком… — И Цербером, — добавляет сам Чонгук, глядя на пса, невозмутимо сидящего у его ног. — И с ним, — подтверждает он, — поищем палатки и спальники. — Тогда мы с Хосоком — еду, — Юнги хватается за самое приземлённое и скрещивает руки на груди, всем видом показывая, что эту задачу никому не уступит. Кэнди тихо смеётся, глядя на него, затем переводит взгляд на Джина: — Тогда мы с Чимином и офицером поищем бинокль. Чимин сжимает челюсть так, что слышен скрежет зубов. Идти с Кэнди — пожалуйста. Но с офицером, почти один на один? Это выше его сил. Он уже собирается выдать протест, но этот придурок со шрамом перебивает тем же спокойным тоном, будто ему вообще всё равно: — Не будем терять времени. Бесит. Бесит до чёртиков. Чимин снова открывает рот, но теперь его опережает Джин: — Тогда решено. Мы с Намджуном обыщем таможню, поищем карты маршрутов. И пошарим в округе, вдруг найдём лодку или ещё что-то подходящее. Все начинают расходиться. Тэхён, Чонгук и Цербер запрыгивают в свой внедорожник и уезжают. Юнги и Хосок решают отправиться пешком. Ёнхван и Кэнди двигаются ко второму внедорожнику. Чимин же стоит на месте, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Он умоляет себя сохранять хладнокровие, но гнев поднимается внутри него горячей, едкой волной. — Ты идёшь? — переспрашивает Кэнди, высунув голову из окна. — Бегу, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы и тяжёлыми шагами направляется к ним. И как вишенка на торте — Ёнхван за рулём. Чудесно. Вот угробит их по дороге, будет весело. Намджун и Джин провожают разъезжающиеся группы взглядом, затем переглядываются. — Как думаешь, Чимин вцепится офицеру в глотку или выдержит? — тихо спрашивает Намджун. — Я даже думать об этом не хочу, — устало вздыхает Джин. — Но искренне надеюсь, что Кэнди успеет растащить их по углам, коль что. Она сможет вправить им мозги, не прибегая к кулакам. Они поворачиваются к зданию таможни. Тишина порта внезапно кажется им не мирной, а зловещей. И не только из-за возможных тварей... Внутри таможни они слышат лишь эхо своих шагов по кафельному полу. Никаких признаков тварей нет. Только пыль, да густой запах сырости и старой бумаги. Ощущение жутковатое, будто они забрели в заброшенную гробницу, где время остановилось в день катастрофы. Они проходят в большой рабочий зал, заставленный рядами столов с пыльными мониторами. Повсюду валяются разбросанные документы, опрокинутые стулья, пластиковые контейнеры от еды с засохшими остатками. Видимо, тут останавливались военные. А карт никаких нет. Намджун подходит к ближайшему столу, проводит пальцем по пыльной поверхности клавиатуры, затем смотрит на мёртвый экран компьютера. Он садится на край стола и скрещивает руки на груди. — Не думаю, что мы здесь найдём что-то толковое, — прямо говорит он. — Покопаться стоит. Вдруг старые карты где-то завалялись. Джин пробует включить свет, щёлкая пару раз по выключателю. Но ничего не происходит. — Джин, двадцать первый век, — тихо, с лёгкой улыбкой говорит Намджун, наблюдая за его тщетными попытками. — Всё делалось через сеть. Даже карты. Джин медленно поворачивается к нему. Обычно подобные замечания — особенно о чём-то очевидном — выводят из себя, задевая за живое. Но сейчас, глядя на Намджуна, стоящего в луче серого света из высокого окна, с его спокойными глазами и этой мягкой, понимающей улыбкой, раздражения нет. Он делает несколько шагов, останавливаясь прямо перед Намджуном, мягко берёт его лицо в свои грубоватые ладони и притягивает к себе. Поцелуй выходит жадным, властным. Джин ведёт себя как человек, отчаянно пытающийся заткнуть рот тому, чьи слова — даже самые практичные — вдруг стали невыносимо сладким ядом. Он покусывает его нижнюю губу, ощущая её лёгкую шершавость, вновь и вновь погружаясь во вкус Намджуна, — реальности среди всего этого абсурда. Намджун не теряется. Он крепко обхватывает его талию и притягивает ближе, стремясь стереть и без того ничтожное расстояние между ними. Его ответный поцелуй такой же уверенный, развязный, полный такого же голода. Джин резко отрывается от искусанных губ, дыхание становится прерывистым. Он не собирается отступать так скоро, а потому его губы скользят по линии челюсти Намджуна к чувствительному месту под ухом, затем вниз, по шее, оставляя за собой мокрую, горячую дорожку. Он действует стремительно, почти яростно, будто пытаясь не просто прикоснуться, а впитать, запомнить каждую деталь. Тишину разрывает громкий вздох, когда Джин рывком расстёгивает молнию на его куртке, оттягивает воротник кофты и продолжает свой путь ниже, к выпирающей ключице. Вслед за вздохом звучит тихий, подавленный стон. Он мягко прикусывает выпирающую кость и тут же мажет языком по месту укуса, пока руки, сильные и уверенные, властно сжимают бёдра Намджуна, отчего у обоих в штанах нарастает напряжение. Намджун откидывает голову назад, пальцами впивается в плечи Джина. — Эй, — голос звучит ещё тише, с лёгким, сбитым дыханием. — Ты чего задумал? Здесь же… не самое подходящее место. Джин поднимает на него взгляд. Его глаза, обычно такие строгие и сосредоточенные, сейчас горят тёмным, неугасаемым огнём желания и невысказанной нежности, которую он позволяет себе лишь с ним. — Заткну тебя, — бормочет он хрипло, почти неразборчиво, и снова находит его губы в поцелуе, более глубоком, чем предыдущий. И Намджун не сопротивляется. Он отвечает тем же, позволяя этой вспышке жизни среди смерти, унести их обоих подальше от документов, мёртвых компьютеров и предстоящего плавания в неизвестность. Хотя бы на несколько минут. Рука Джина опускается на ширинку, чувствуя твёрдый бугор. Он кусает Намджуна за нижнюю губу и снова целует, пока расстёгивает джинсы и залазит под нижнее белье. Намджун издаёт глубокий стон прямо ему в рот, ощущая, как его рука начинает водить по члену вверх вниз. Так уверенно, так горячо, отчего все мысли из головы разом вылетают. И сам уверенно делает то же самое: тянет руки к поясу Джина, расстёгивает ремень, следом и ширинку, чуть припускает джинсы вместе с нижним бельем. Он обхватывает его твёрдый член, чувствуя, как под пальцами тот слегка пульсирует, как природная смазка делает кожу скользкой и ещё более чувствительной. Джин глухо стонет, разорвав поцелуй, и прижимается лбом к его плечу. — Быстрее, — хрипит он прямо в шею, и его собственная рука ускоряет движение, становясь почти требовательной. Намджун не заставляет себя просить дважды. Он подстраивается под его ритм, пальцы на члене сжимаются чуть сильнее, движение становится более целенаправленным, настойчивым. Он чувствует, как мышцы на животе Джина напрягаются, как его дыхание превращается в серию коротких, горячих выдохов ему в шею. И собственное тело отзывается волной нарастающего жара, сжимаясь в предвкушении разрядки. Пыль медленно кружится в луче серого света. Где-то далеко за окном кричит чайка. Но эти звуки доносятся словно из другого измерения. Здесь же слышно лишь их прерывистое дыхание, приглушённые стоны и влажный, интимный звук ладоней, скользящих по возбуждённой плоти. Джин ощущает, как рука на его члене вздрагивает, пальцы непроизвольно сжимаются, а с губ Намджуна срывается хриплый стон. Горячая, липкая сперма заливает его ладонь. Намджун сбито дышит, а Джин находит его губы в новом неторопливом поцелуе. Рука на его члене замедляет движение, но всё равно приятно доводит до грани. Джин разрывает поцелуй. Он уже не сдерживает низких, хриплых стонов, вырывающихся сквозь стиснутые зубы. Свободной рукой впивается в край пыльного стола, пальцы белеют от напряжения. Мир сужается до распирающего изнутри жара, который вот-вот взорвётся. И тогда волна накрывает его с головой. Он не видит, не слышит, лишь чувствует, как уходит всё напряжение, сменяясь сладким послевкусием. Он тяжело наваливается на Намджуна, лоб снова прижимается к его плечу, грудь вздымается в попытках поймать воздух. Тот прижимает его к себе, обнимая за спину. Тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая только их хриплым, неровным дыханием. Запах пыли, пота и чего-то острого, томительного повисает в неподвижном воздухе кабинета. Джин медленно приходит в себя. Он чувствует липкость на своей руке, тепло на животе и расслабленного Намджуна, всё ещё прижатого к нему. Он не отстраняется. Просто стоит, позволяя реальности медленно просачиваться обратно в сознание. Первым нарушает молчание Намджун. Его голос тихий, слегка осипший, но в нём уже проступает привычная тёплая нота: — Ну что… карты будем искать? — Наверное, — выдыхает Джин. Он делает слабую попытку отстраниться, но тело не слушается, тяжёлое и удовлетворённое. Намджун издаёт хриплый смешок. Он запускает пальцы в тёмные, слегка влажные волосы Джина, массируя кожу головы умелыми, нежными движениями, которые знают каждую напряжённую точку. Он наклоняется и мягко целует его в висок, затем крепче прижимает к себе. — Отдохни ещё немного, — шепчет прямо в волосы, и в этом шёпоте — разрешение. Разрешение не быть сильным. Не быть лидером. Хотя бы на эти несколько минут. Джин прикрывает глаза. Да, рядом с Намджуном он может позволить сбросить с себя все обязательства, стальную маску контроля и по-настоящему расслабиться. Сейчас он просто уставший человек, который нашёл минутную передышку в объятиях того, кто понимает его без слов. Тем временем в другой части города, в спортивном магазине с разбитыми витринами, напряжение нарастает с каждой секундой, становясь почти осязаемым. Кэнди обыскивает полки, осматривая разбросанные мячи, скакалки, коробки с надувными матрасами. Ни одного бинокля. Но её внимание рассеяно. Она всё чаще и чаще бросает настороженные, быстрые взгляды на две фигуры, замершие по разным углам зала. Ёнхван стоит у стойки с инвентарём для тенниса. Он берёт в руки ярко-жёлтый теннисный мячик, сжимает его в ладони, а затем начинает подбрасывать. Тук. Тук. Тук. Избитое лицо выражает спокойствие, почти безразличие, взгляд скользит по полкам, будто он оценивает ассортимент в обычный выходной. В противоположном конце, за стеллажом с кроссовками, стоит Чимин. Он ничего не ищет. Просто стоит, прислонившись спиной к холодной металлической стойке, и смотрит в пустоту. Лицо бледное, губы плотно сжаты в тонкую линию. Каждый размеренный тук мячика о ладонь Ёнхвана отзывается в нём резкой электрической болью. Расстояние между ними — каких-то пятнадцать метров — кажется Кэнди ничтожным, чтобы причинить друг другу вред. Оно служит не защитой, а полем боя. — Ну как, нашли что-нибудь? — не выдерживает она, решаясь прервать невыносимое напряжение. — Нет, — отзывается Чимин, не поворачивая головы. — Можно в охотничьем магазине поискать, — предлагает Ёнхван своим ровным, будничным тоном, не прекращая подбрасывать мячик. — Не думаю, что бинокли первая необходимость в наше время. — Тогда пошли, — говорит Кэнди, стараясь вложить в голос команду. — Он должен быть недалеко. Видела вывеску, когда ехали. Они двигаются к выходу. Ёнхван идёт первым, мячик всё так же прыгает в его руке. Чимин следует за ним, шаги тяжёлые, будто он по колено в грязи. Кэнди замыкает шествие, её сердце колотится где-то в горле. На улице холодный ветер бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Чимин идёт, сжимая кулаки в карманах куртки. Ему хочется зашить себе рот наглухо, чтобы из него не вырвалось ни слова, ни звука. Чтобы эта чёрная кипящая ярость, которую он едва сдерживает, не нашла выхода. От былого хладнокровия не осталось и следа. Он держится только на одной силе воли. И он чувствует, как контроль ускользает с каждым шагом, с каждым новым тук этого проклятого мячика. — Вот, — Ёнхван указывает подбородком на невзрачное здание с вывеской, где потускневшая краска изображает оленя. Дверь приоткрыта, внутри полумрак. Войдя внутрь, они обнаруживают полупустые стеллажи. Всё ценное отсюда давно вынесли. Воздух пахнет металлом и пылью. — Разделимся, — тихо говорит Кэнди, стараясь звучать как можно более нейтрально. — Я проверю кассу и задние полки. Вы — стеллажи по центру. Она почти умоляюще смотрит на Чимина, пытаясь передать ему всё, что не может сейчас сказать вслух: «Держись. Просто держись. Ради всех нас». Чимин молча кивает и направляется к ряду с оптикой. Ёнхван, бросив, наконец, надоевший мячик на прилавок, двигается в противоположную сторону. Тишина в магазине становится ещё угрюмее, чем на улице. Лишь скрип их шагов по деревянному полу да тихий звон случайно задетой стойки с брелоками нарушают гнетущее безмолвие. Кэнди, копаясь за кассой, всем нутром чувствует, как напряжение за её спиной снова сгущается. Чимин находит бинокли. Они лежат в запыленном стеклянном ящике — несколько моделей. Он берёт первый попавшийся, тяжёлый, в резиновом корпусе, и автоматически подносит к глазам. Настройки сбиты, в окулярах плетётся паутина. Он щёлкает колёсиком фокусировки, бесцельно глядя в линзы на размытый силуэт полок на другом конце магазина. И видит в них Ёнхвана. Он стоит к нему боком, изучая стеллаж с тактическими фонарями. Его профиль в увеличенном, чуть искажённом стекле выглядит спокойным, даже отрешённым. Вот он. Человек, который уже дважды унизил его. Стоит здесь, дышит, ищет фонарик, будто ничего и не произошло. — Давай, воробушек, выскажи уже всё, что хочешь, — произносит Ёнхван своим спокойным голосом, не глядя на него. Это прозвище задевает сильнее любой прямой оскорбительной клички. Оно не признаёт в нём равного, опасного противника. Оно сводит всю его кипящую ярость и гордость на уровень детского всплеска эмоций. Воробушек. Пищи, дерись, бейся в истерике — но ты лишь птичка, а мир вокруг сделан из камня и стали. Чимин медленно опускает бинокль. Сила воли издаёт едва слышный звенящий звук и рвётся, как струна гитары. Его голос, когда он говорит, низкий, сдавленный и невероятно чёткий в гулкой тишине охотничьего магазина: — Я хочу знать, какого чёрта ты здесь делаешь. — Конкретно здесь? — уточняет Ёнхван, поднимая на него взгляд, полный холодного любопытства. — По всей видимости, довожу тебя до точки кипения. Его улыбка — широкая, обаятельная, с лёгкими ямочками на щеках — совершенна. От этого совершенства в сердце Чимина вспыхивает чистый ад. А ровная, контролируемая интонация офицера действует хуже громкого крика. Потому что в нём нет ни страха, ни напряжения, ни даже особой враждебности. Только понимание всех его слабостей, всех триггеров и спокойная уверенность, что он не представляет угрозы. Чимин чувствует, как по спине пробегает волна жара, а затем — леденящий холод. Голос разума слабо шепчет где-то на задворках сознания, что это провокация, что нужно остановиться. Но этот голос заглушается громкими ударами сердца в ушах и горьким привкусом яда на языке. Он медленно кладёт бинокль обратно в пыльный ящик. — Ты думаешь, это игра? — спрашивает Чимин, и его голос звучит теперь ровно, почти так же спокойно, как у Ёнхвана. — Что ты можешь дёргать за верёвочки, а я буду мило пищать и прыгать, как грёбаный воробей? Ёнхван не отводит взгляда. Улыбка на его губах не гаснет, лишь слегка меняет оттенок — с обаятельной на откровенно насмешливую, с лёгкой, ядовитой примесью жалости. — Нет, воробушек, — отвечает он, и в этом прозвище теперь слышится только сталь. — Я не думаю, что это игра. В играх есть правила. А здесь, — он делает небольшой паузу, позволяя тишине в магазине сгуститься, — здесь правила пишут те, у кого холоднее голова и твёрже рука. А ты, милый мой, горишь. И твоя рука, — взгляд опускается на сжатый кулак Чимина, — она дрожит. Расстояние между ними сокращается до опасного, когда он делает пару медленных шагов навстречу. — Так что давай, — продолжает Ёнхван тише, интимнее, будто он делится секретом. —Выскажись. Выпусти пар. А потом, когда остынешь, может, и поймёшь, что скакать и клевать тут не на кого. Мёртвых не воскресишь. А живых… живых стоит беречь. Даже таких вспыльчивых пташек, как ты. Кэнди смотрит на них с приподнятой бровью. Они, наверное, забыли, что она вообще-то тоже здесь присутствует и чувствует, что напряжение стало иным. Раньше это была просто вражда, предсказуемый гнев, заряженный старыми обидами. Сейчас же всё становится… тоньше, опаснее и бесконечно личным. Прозвище «воробушек», снисходительный, почти ласковый тон Ёнхвана, его спокойная, неоспоримая уверенность — всё это не просто выпады. Он не провоцирует, а прощупывает границы. А Чимин больше не кипит от ярости. В его ответной тишине читается что-то другое. Не слом, а скорее… холодная решимость. Как будто он прошёл точку кипения и вышел по ту сторону, в кристальную ясность. Кэнди также понимает, что если не вмешается сейчас, этот личный, ядовитый диалог выйдет за рамки слов. И тогда кто-то из них точно не выйдет из этого магазина живым. — Ребята, — голос звучит резко, отрезая тягучую тишину. Она делает шаг вперёд, намеренно громко ступая ботинком по деревянному полу. — У нас тут не драматический кружок. Вы нашли бинокль или нет? Она не знает, сработает ли. Но это её выстрел в воздух — попытка вернуть их из личной бездны обратно к общей безжалостной реальности, которая ждёт за дверью. Чимин резко отводит взгляд от ненавистного лица. Он хватает из коробки бинокль и проходит мимо Ёнхвана, задевая плечом. Затем он шагает в полосу дневного света у выхода и исчезает за дверью, не оглядываясь. Он сорвался. Позволил Ёнхвану вести эту странную, опасную «не-игру». Больше этого не будет. — Что это было? — спрашивает Кэнди, оставшись наедине с офицером. Тот оборачивается к ней медленно, словно выходя из глубокой задумчивости. Его лицо остаётся спокойным, но теперь в уголках губ играет не улыбка, а её холодный след. — Шанс ударить меня без последствий, — с усмешкой произносит Ёнхван. — Он его упустил. Кэнди пытается разглядеть за этим ледяным фасадом хоть что-то — раскаяние, понимание, усталость. Но видит лишь отполированную поверхность брони. И тогда она задаёт вопрос, который одновременно и наивен, и отчаянно важен: — Может, просто извинишься перед ним? Ёнхван смотрит на неё несколько секунд без насмешки, но и без тепла. — Извиниться, — повторяет он с неким оттенком усталого изумления. — Ты думаешь, это что-то решит, Кэнди? Мои извинения были бы ложью. Он бы не принял их. А я не собираюсь просить прощения за право оставаться в живых и делать то, что считаю нужным. Он берёт с ближайшего стеллажа тактический фонарь, проверяет переключатель. Луч яркого света на секунду прорезает полумрак магазина, высветив кружащуюся пыль. — Наша реальность не для извинений, Кэнди, — добавляет тише, почти для себя. — Она для выживания. Иногда для этого нужно быть тем, кого ненавидят. Даже если это… союзник. Кэнди лишь сжимает губы, опуская глаза в пол. Поперёк горла у неё застряло несогласие. Иногда обычное «прости» может поменять всё. Люди слишком часто топчут свою боль в грязи гордости и высокомерия. И зря. Одно слово, сказанное вовремя, может стать мостом через пропасть. Но говорить это вслух сейчас бессмысленно. Ёнхван — крепость из принципов, и его ворота не откроются для таких аргументов. — Ладно, — выдыхает она. — Пойдём за ним. Они покидают полумрак оружейного магазина. Резкий переход от тяжёлой атмосферы к безразличной пустоте улицы заставляет Кэнди вздрогнуть. Она замечает Чимина, уже сидящего за рулём внедорожника, его лицо обращено к лобовому стеклу, профиль резок и непроницаем. Он не смотрит на них. Дверь пассажира хлопает с глухим звуком, когда Ёнхван занимает место. Кэнди садится сзади, чувствуя себя невидимым барьером между этими двумя. Двигатель заводится с низким рокотом, и внедорожник резко разворачивается, возвращаясь в порт. Тень от заходящего солнца растягивается по пустынным улицам, окрашивая их в багровые и сизые тона. Группа собирается в просторном, но мрачном ангаре таможни, который решили использовать для ночлега. Воздух внутри пахнет ржавчиной, морской солью и пылью, но это безопаснее, чем оставаться на открытом пространстве. Добыча выложена посредине на брезенте: один спальный мешок, два походных тента, выглядевших хлипко на фоне грядущих холодов. Но, как верно заметил Тэхён, это уже хоть что-то. Куда более впечатляюще выглядят пакеты с провизией от Юнги и Хосока: консервы, упаковки с крупами, несколько банок с тушёнкой, даже шоколад. На ближайшие дни голодная смерть им не грозит. Бинокль лежит рядом. — Никакого судна мы не нашли, — делится Джин, сидя на ящике и прислонившись спиной к холодной металлической стене. — Даже торгового. И карт тоже. Повисает короткая пауза, которую нарушает Хосок, раздающий порции еды: — И что теперь? Сидеть здесь и надеяться, что с неба упадёт корабль? — Военные периодически возвращаются сюда, — негромко вступает Тэхён. Он сидит чуть в стороне, на корточках, чистя своё мачете. — Мы можем их дождаться и выяснить всё, что нам нужно. Бонусом будет их судно. Вряд ли они приплывают сюда на вёсельной лодке. — Я тоже об этом думал, — кивает Джин, переводя взгляд с Тэхёна на остальных. — Вопрос в том, когда они сюда вернутся. Мы не можем сидеть тут неделями, выжидая. Запасы не безграничны, да и твари могут напасть на след. — Пробовал радио ещё раз включить? — спрашивает Юнги, поднося ко рту ложку с тушёнкой. — Может, поймаем их переговоры, определим время. — Да, — отвечает он, проводя рукой по лицу. — Но пока тишина. Либо их нет в эфире, либо они перешли на другие частоты, которые я не могу засечь. Тишина в ангаре сгущается, наполняясь неопределённостью. План прост: ждать. Но в этом ожидании таится своя мука. Они сидят в тупике собственного решения, скудный свет свечей отбрасывает на стены гигантские трепещущие тени их тел и нерешённых вопросов. За стенами наступает ночь, а с ней — холод и знакомая неизвестность. Спустя час Тэхён бесшумно поднимается и выходит на улицу. В кармане куртки лежит смятая пачка сигарет, отвоёванная днём у небольшой, но цепкой толпы тварей у заброшенного киоска. Ирония ситуации не ускользает: за еду, за оружие, за жизнь — да. Но за сигареты ему драться ещё не приходилось. Он прислоняется спиной к холодной стене ангара, вытаскивает одну, закуривает, прикрыв зажигалку ладонью от ветра. Первую затяжку он выдыхает долгим облаком в тёмное небо, будто пытается задымить саму пустоту. Его уединение нарушают чёткие, уверенные шаги. Ёнхван останавливается в паре метров от него. — Поделишься? — он кивает подбородком на тлеющую сигарету. Тэхён, не отрывая взгляда от темноты, открывает пачку и протягивает. Ёнхван достаёт сигарету, зажимает в зубах. Когда Тэхён, не поворачиваясь, чиркает зажигалкой и подносит огонёк, он на секунду замирает, слегка удивлённый такой щедростью, но наклоняется и прикуривает. — Я слушаю, — первым произносит Тэхён. — Проницательно, — отмечает Ёнхван, делая первую затяжку. Дым вырывается из его ноздрей тонкими струйками. — Как понял? — Ты весь вечер на меня смотришь. Как на экспонат в музее, — Тэхён наконец поворачивает голову, его глаза в полумраке кажутся абсолютно чёрными. — Или на мину, которую разминировать не удалось. Ёнхван бегло проводит языком по нижней губе, чувствуя во рту горьковатый привкус табака. Затем затягивает глубже и проговаривает, выпуская дым через ноздри уже целенаправленно, медленно: — Почему ты не попытался меня добить за это время? У тебя были возможности. Мотив тоже. Тэхён делает неспешную затяжку и затем выдыхает прямым концентрированным потоком дыма ему в лицо. — Я тебя достаточно разукрасил, — говорит тихо и холодно, — чтобы ты понял, где проходит красная черта. Твоя смерть для меня больше не интересна. Но, — он делает паузу, взгляд становится пристальным, — лишь потому, что я верю тебе, офицер. — Во что ты веришь? — В то, что ты не хотел убивать моего лапулю, — усмехается Тэхён с хитрым прищуром. — Поэтому теперь твоя проблема, — он указывает пальцем с сигаретой в сторону ангара, где сидят остальные, — только Чимин. Ёнхван отвечает ему зеркальной усмешкой, в которой слышится холодная уверенность: — Он — не проблема. Тем более для меня. — Это ты зря, — Тэхён переводит взгляд на темноту. — Я видел, как он смотрел на тебя в ангаре. В его взгляде была чистая ненависть, а за ней прячется злость, которой не дают выхода. Такая штука, офицер… она копится. А потом может произойти бум, когда расслабишься. — Я не боюсь вспыльчивых воробушков, — парирует Ёнхван с лёгким раздражением. Он отводит руку и отбрасывает окурок. Тот описывает в темноте крошечную красную дугу и гаснет где-то вдали. — Спасибо за сигарету. И уходит обратно в ангар неспешной походкой. На лбу Тэхёна проступает лёгкая, почти невидимая складка — отпечаток вопроса, который так и повис в воздухе. Но она быстро разглаживается холодной ясностью. Вопрос стирается, потому что ответ на него уже очевиден и, в сущности, не важен. — Воробушек, значит, — усмехается Тэхён, покачивая головой. — Ох, Чимин, Чимин…