Nexodon

Жизнь — бесценна, и в её сложности порой скрываются свои прелести. Она всего одна, хрупкая и мимолётная, и чтобы спасти её в критические моменты, люди раскрываются с самых неожиданных, часто тёмных сторон. Кто-то вцепляется в шанс выжить когтями, готовый на предательство. Кто-то ставит свою шкуру выше всех и вся. А кто-то просто зажмуривается и надеется, что пронесёт. С блёклыми лучами рассвета, пробивающимися сквозь пелену низких серых облаков, Сон Хан сделал свой выбор. Он отнёс себя к третьему варианту, выбрал надежду на то, что как-нибудь пронесёт. Поэтому сейчас он и стоит на холодном, ветреном пирсе со связанными за спиной руками, под холодным прицелом Юнги. Чтобы не передумал. Чтобы не попытался в последний момент броситься в воду или крикнуть что-то, что сорвёт их и без того шаткие планы. Пока остальные переносят вещи и оружие с пирса на белоснежную — теперь уже их — яхту. Но всё внимание Сон Хана приковано не к прицелу, не к суете на палубе, а к фигуре в десяти метрах от берега. Цербер. Чудовищный пёс стоит неподвижно, как тёмный идол на фоне светлеющего неба. Каждая бугристая мышца, каждый рельеф его тёмно-багровой обнажённой плоти видны в утреннем свете. И его горящие янтарным огнём глаза неотрывно следят за Чонгуком. Тот на палубе, что-то яростно жестикулируя, объясняет Джину, как лучше впихнуть очередной ящик. Каждое движение Чонгука, каждый взмах его руки — и Цербер слегка поворачивает голову, взгляд следует за ним с гипнотической, почти одержимой концентрацией. — Он опасен, — снова говорит Сон Хан. — Мы знаем, — сухо отвечает Юнги. — Нет, вы не знаете, — он кривит губы в горькой усмешке. — Я знаю про Цербера от отца. Этот пёс — притворщик. Идеальный солдат на поводке. Он и раньше вёл себя хорошо. Защищал. Слушался. Даже выполнял сложные команды кинологов, проявлял… что-то вроде интеллекта, — он делает паузу, глотая ком в горле. — А потом сорвался. Без видимой причины. И убил всех, кто был рядом. Своих защитников, которые его кормили. Вы не понимаете. Его лояльность временна. Юнги медленно переводит взгляд на Цербера. Тот по-прежнему стоит, как скала, — его внимание безраздельно принадлежит Чонгуку. Да, раньше и Юнги посещали такие мысли. Он чувствует его мощь, его чужеродность. Но он не ощущает от него прямой угрозы. Цербер не подчиняется им, как собака хозяину. Он присутствует, как грозная, непредсказуемая тень, которая выбрала свою точку опоры в этом хаосе — Чонгука. И готовая кинуться на защиту того, кого признала своим. Чонгук доверяет Церберу. Не слепо, а со странным, интуитивным пониманием, которое возникает между двумя существами, прошедшими через схожий ад. А Юнги доверяет Чонгуку. Сон Хан, скорее всего, не знает, как именно учёные обращались с Цербером и другими собаками. Не видел кадров с камер видеонаблюдения, где их пытали током, не слышал их яростного, полного боли и унижения рёва. Не знает, что значит «вести себя хорошо» в таких условиях. Животные — неглупые существа. Их инстинкты острее, их понимание предательства и боли — примитивнее, а значит, честнее. Они реагируют на опасность первыми. И если бы Цербер действительно хотел их всех убить и сожрать… он бы не стал притворяться и выжидать подходящего момента. Он бы напал ещё в клинике, когда они были заперты в одной комнате с ним. Или в ангаре ночью. Или сейчас, на открытом пространстве. — Цербер не твоя забота, — наконец говорит Юнги, возвращая свой холодный взгляд обратно на пленника. — Если он нас убьёт, это будет наша проблема. Наша ошибка. Наша смерть. А твоя забота — показывать дорогу и молиться, чтобы твой папочка был не так крут, как ты его малюешь. Понял? Он не ждёт ответа, снова сосредотачиваясь на своей задаче — следить, чтобы «надежда» Сон Хана не обернулась для них кинжалом в спину в самый неподходящий момент. А на счёт Цербера… что будет, то будет. Доверие — такая же валюта, как патроны, и порой её приходится вкладывать в самые рискованные активы. Как только все приготовления завершаются, все ступают на палубу. Яхта покачивается под их весом, и этот непривычный ритм сразу напоминает, что они покидают твёрдую землю. Юнги ведёт Сон Хана в рулевую рубку и указывает ему на пол в углу. Затем выходит к остальным, собравшимся на корме. — Так, и кто у нас умеет водить яхту? — Я, — не раздумывая, отвечает Хосок. Юнги медленно, с выражением глубокого сомнения, поднимает бровь. — У тебя что, была своя яхта? Хосок смеётся, коротко и громко, а затем качает головой. — Нет, яхты не было. Я работал спасателем на пляже, — объясняет он, и его лицо озаряется улыбкой. — Иногда быстро вплавь не добраться до утопающего, особенно если волны или течение. Поэтому ездил на моторном катере. С яхтой, думаю, разберусь. Там те же принципы, только больше кнопок. — Это отличная новость, — кивает Джин, в его голосе слышится явное облегчение. — Тогда вы с Юнги идите к штурвалу. И заодно приглядывайте за сыном генерала, чтобы не натворил чего. — Цербер, ты чего там стоишь? Поднимайся сюда! — резкий крик Чонгука заставляет всех обернуться к пирсу. Цербер по-прежнему не сдвинулся с места. Только янтарные глаза, полные животной настороженности, следят за яхтой. — Вода, — тихо произносит Тэхён, бросая взгляд на тёмную, холодную гладь залива. — Он боится. — Приплыли, — с горечью вздыхает Чимин, потирая переносицу. — Что будем делать теперь? Не оставлять же его здесь одного. — Я попробую его уговорить, — решает Чонгук и уже делает шаг к сходням. Но Тэхён резко подхватывает его за локоть, останавливая. — Будь осторожен, — говорит он. — От страха он может проявить агрессию, даже на тебя. Особенно на тебя, если сочтёт, что ты тащишь его в опасность. Чонгук кивает, его лицо серьёзно. Он понимает риск. Но и оставить Цербера не может. Он мягко высвобождает руку и сходит на берег. Медленно подходит к псу, стараясь не делать резких движений, опускается на корточки прямо перед ним. — Не надо бояться, — говорит прямо, глядя в умные глаза. — Ты будешь на борту, там сухо. Вода не попадёт на тебя. Я обещаю. Цербер издаёт низкое, предупреждающее рычание. Он делает шаг назад, отдаляясь от Чонгука и яхты. Его тело напряжено, каждый мускул готов к броску, чтобы убежать прочь. Страх воды, привитый болью и электрошоком в лаборатории, оказывается сильнее крепкой привязанности. — Я буду рядом с тобой всё время, — продолжает уговаривать Чонгук. — Мы с тобой спрячемся в каюте, ты даже не будешь видеть воду. Ничего страшного не случится. Цербер отвечает более громким, глубоким рычанием. Он трясёт головой, как бы отгоняя саму мысль, а его брыли разбрызгивают слюну. В глазах борются два инстинкта: доверие к этому человеку и панический, вбитый в подкорку ужас перед водной стихией. — Я не могу тебя оставить здесь, — твёрже говорит Чонгук, но не настаивает. — Мы должны двигаться дальше. Мы знаем, где находятся те, кто сделал это с тобой. Мы должны найти их. Отомстить им. И ты должен быть с нами. Цербер перестаёт рычать, но начинает нервно ходить из стороны в сторону перед ним, тяжёлые лапы отбивают беспокойный такт по асфальту. Янтарные глаза мечутся между Чонгуком и яхтой. Ободрённый Чонгук делает ещё один осторожный, плавный шаг вперёд, протягивая руку, чтобы коснуться, успокоить. Цербер внезапно, с молниеносной скоростью, машет передней лапой. Из мясистых подушечек выдвигаются серповидные когти. Они со свистом рассекают воздух в сантиметре от человеческой руки. Чонгук инстинктивно отшатывается и тут же натыкается спиной на твёрдую грудь Тэхёна. Сильные руки обхватывают его за плечи, оттягивая назад, дальше от опасности. — Не подходи к нему, — угрожающе низкий голос Тэхёна звучит прямо над ухом, а тёмный взгляд прикован к Церберу. — Я не могу оставить его здесь одного, — пытается возразить Чонгук. Он мягко прикасается к его запястью, чувствуя под пальцами быструю пульсацию. — Не хочу, чтобы он думал, что мы его бросили. Он может расценить это как предательство. — Мы не можем его силой заставить взойти на борт, — Тэхён не собирается принимать никакие отговорки. — Я не позволю тебе рисковать собой, пытаясь его уговорить. Страх за Чонгука сейчас сильнее потенциальной полезности чудовищного пса. Цербер стал угрозой. И для Тэхёна в этот момент всё чёрно-белое: либо Чонгук в безопасности на яхте, либо они оба остаются на берегу с взведённой бомбой на четырёх лапах. Чонгук стоит, прижавшись спиной к Тэхёну, и смотрит на Цербера. Он видит не просто рычащее чудовище. Он видит отражение собственного кошмара. Он сам был таким: сломленным, боялся собственных мыслей и не мог отличить галлюцинаций от реальности. Но ему помогли и до сих пор помогают с этим бороться. И он тоже должен помочь Церберу. Поэтому он медленно, превозмогая дрожь в коленях, делает шаг в сторону от Тэхёна, но продолжает чувствовать хватку на своих плечах. — Тэ, отпусти, — тихо говорит он, не оборачиваясь. Тэхён колеблется, челюсть сжата. Он слышит в словах Чонгука упрямую решимость, которая даёт понять, что тот всё равно не отступит. Его связь с Цербером не позволит так просто развернуться и уйти. Тэхён с силой выдыхает, отпуская его, но остаётся стоять позади. Чонгук снова обращается к Церберу, но теперь говорит как равный, как тот, кто понимает язык боли: — Я знаю, что с тобой делали. Они били током. Обливали водой и били снова. Я не видел, но чувствую, — он слегка прикасается к своему животу, где под курткой скрывает шрам. — Ты помнишь всё и не хочешь испытывать снова эту боль, я знаю. Цербер перестаёт ходить. Рычание затихает, превращаясь в низкое, настороженное ворчание. — И я не собираюсь заставлять тебя лезть в воду, — продолжает Чонгук. — Я предлагаю тебе выбор. Как товарищ по несчастью. Ты можешь остаться здесь. Свободным. Или ты можешь пойти с нами. И когда мы найдём их, ты сможешь сам решить, что делать с теми, кто тебя сломал. Но чтобы добраться туда, — он медленно указывает на яхту, — нужно переплыть. Это путь к ним, а не ловушка. Цербер неподвижен. Его взгляд переходит с Чонгука на яхту, на воду, снова на Чонгука. Затем он резко разворачивается и направляется к самому краю пирса, где бетонный выступ нависает над водой ближе всего к корпусу яхты. Оттолкнувшись от земли мощными задними лапами, он совершает немыслимый прыжок и с глухим стуком приземляется прямо на палубу, заставляя яхту качнуться, а остальных разбежаться. Чонгук выдыхает, чувствуя, как напряжение спадает с плеч. Он поворачивается к Тэхёну, видит в его глазах облегчение и… возможно, уважение. Тэхён ничего не говорит. Он просто берёт Чонгука за руку и проводит на борт. — Пошли со мной, — обращается Чонгук к Церберу, который стоит на палубе, ещё не совсем освоившись, и кивком указывает на открытую дверь каюты. Пёс, кажется, только этого и ждал. Он мигом проскальзывает внутрь. В полумраке каюты он сразу же забивается под крепкую деревянную скамью, прикреплённую к стене, как в самую безопасную нору. Чонгук следует за ним и садится на холодный пол рядом. Тишину нарушает тонкий, почти неслышный скулёж. Затем сухой собачий нос тычется в его ладонь, ища утешения. — Никуда не уйду, — шепчет он, осторожно прикасаясь к мощной лапе. — Не бойся. В дверном проёме появляется Тэхён. — Мы можем отправляться? — Да, — кивает Чонгук, не отпуская лапу Цербера. Тэхён оборачивается, чтобы уйти, но он снова говорит, чуть громче: — Ты побудешь с нами, пока не приплывём? Пауза. Затем Тэхён слегка поворачивает голову. — Конечно, лапуль. Он прикрывает дверь и направляется к рулевой рубке, где Хосок уже изучает приборную панель, а Юнги стоит на страже у Сон Хана. — Дерзай, кэп. — Окей, — Хосок проводит ладонью по штурвалу. — Надеюсь, ни у кого нет морской болезни. — Только у нашего четырёхлапого друга, — усмехается Тэхён. — Надеюсь, не взбунтуется посреди моря. Или мы все пойдём на корм рыбам. — Вы что, взяли эту тварь с собой?! — возмущается Сон Хан. — Я тебе сказал ничего не говорить, — сухо напоминает Юнги. — Если его увидят на острове, его либо пристрелят на месте, либо отведут обратно в лабораторию! — игнорирует его Сон Хан. — Вы не понимаете, что везёте с собой! — Я бы на твоём месте думал о своей собственной шкуре, мальчик, — говорит Тэхён, не поворачиваясь к нему. Его голос становится тише, но от этого только опаснее. — Джин пообещал оставить тебя в живых в обмен на информацию. А я ничего не обещал. Твой гонор и предупреждения здесь совсем не к месту. — Ну всё, достаточно трёпа, — обрывает их Хосок, поворачивая ключ зажигания. Двигатель яхты оживает с мощным рокотом, вибрация проходит по всему корпусу. — Мы отправляемся. Яхта плавно отходит от пирса, разворачивается и начинает набирать ход, оставляя позади мёртвый порт Пхохана и устремляясь в синюю ширь моря. Путешествие — к острову, к ответам и, возможно, к последней битве — начинается. Тэхён возвращается в каюту и садится на пол рядом с Чонгуком, спиной к стене, касаясь его плеча своим. Цербер продолжает издавать короткие, жалобные поскуливания каждый раз, когда волна с глухим стуком бьётся о корпус. Его уши плотно прижаты к черепу, а всё массивное тело мелко дрожит, выдавая животный ужас. Видеть гигантского пса в таком уязвимом состоянии странно и почти жутко. Чонгук одной рукой продолжает держать Цербера за лапу, а другую кладёт на колено Тэхёна. — Как думаешь, что там? — тихо спрашивает он. — Тот придурок упомянул лабораторию, — так же тихо отвечает Тэхён. — Значит, там может быть что-то вроде научного комплекса. Возможно, соединённого с жилой зоной. Бункер для сильных мира сего, с удобствами и… мастерской для создания новых кошмаров, — он поворачивает голову к Чонгуку. — Ты боишься? — Нервничаю немного, — признаётся он, глядя в пространство перед собой. — Там… может быть мой отец. Тишина в каюте становится густой. Даже Цербер на секунду затихает, будто прислушиваясь. — Уже придумал, что скажешь ему? — интересуется Тэхён. Чонгук медлит с ответом. Он помнит, как с единственной фотографией в кармане молился у костра безразличным звёздам о встрече с отцом. Как мечтал обнять его. Выпалить, как сильно скучал, как любит. Но теперь… теперь он уже не тот, кем был раньше. Он принял смерть матери как неизбежность и привык к отсутствию отца. Возможно, где-то в глубине души Чонгук и его похоронил. Просто себе в этом не признаётся. И сейчас, когда возможность встречи очень даже велика, он ощущает не радостное предвкушение, а холодную, неуютную пустоту. Он не знает, какие слова найти. Не знает, как себя вести. Кем он теперь приходится для того мужчины, и кем тот мужчина приходится для него? — Лапуль? — Тэхён мягко приподнимает его за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Тебе не обязательно думать об этом сейчас. Мы ещё не знаем, что будет дальше. Может, его там и нет. Может, он уже… — не договаривает, но смысл ясен. Чонгук кивает, но его взгляд мутный. Он знает, что Тэхён прав, но мысли уже запущены, как маховик времени. — Дальше будет много крови, — отрешённо произносит он. — Мы плывём не с миром, а за ответами и местью. Цербер от его тона снова начинает тихо поскуливать. Он сжимает его лапу чуть сильнее. Тэхён притягивает Чонгука к себе, крепко обнимая за плечо, и оставляет долгий, тёплый поцелуй на макушке. Больше он ничего не говорит, не спрашивает, не даёт пустых советов. Своим молчаливым, твёрдым присутствием он даёт то, что сейчас важнее всего: тепло, покой и уверенность в том, что Чонгук не один. Хотя бы на время этого путешествия, пока яхта разрезает холодные волны. А дальнейшие проблемы они будут решать по мере поступления, проверенными методами — риском, упрямством и абсолютной верой друг в друга. На палубе, под открытым серым небом и посреди холодного моря, остальные колотятся от пронизывающего ветра. Морской воздух кажется кусачим, пробирающим до костей сквозь любую одежду. Но физический холод — ничто по сравнению с мукой Чимина. Его лицо приобрело болезненный зеленоватый оттенок, а тело согнуло пополам у борта. Очередной спазм выворачивает желудок, и он с тихим стоном отдаёт морю всё, что успел съесть на завтрак. — Почему ты не сказал, что у тебя морская болезнь? Намджун сидит рядом с ним на мокрой от брызг палубе, брови сведены в строгую, обеспокоенную складку. Он держит его за плечо, чтобы не потерял равновесия от слабости и качки. — Я не знал, — хрипит Чимин, с отвращением вытирая губы тыльной стороной ладони. — Никогда… никогда не катался на яхтах. Или на чём-то подобном. Намджун вздыхает, достаёт из своего рюкзака бутылку с водой и тряпочку. — Прополощи рот. Маленькими глотками. И смотри на горизонт, а не на палубу под ногами. Это иногда помогает. Чимин послушно выполняет указания, пальцы дрожат, когда он принимает бутылку. Он чувствует себя беспомощным и злится на себя за эту слабость, особенно после всей своей ярости и решимости на берегу. А впереди ещё неизвестно сколько часов пути. — Если будет совсем плохо, — тихо добавляет Намджун, — скажи. У меня в запасе есть кое-что от укачивания. Но это сильнодействующее, будешь потом как выжатый лимон. — Спасибо, — бормочет Чимин, глядя на серую, бесконечную линию, где небо встречается с водой, и надеясь, что этот совет сработает. Ветер свистит в ушах, солёные брызги бьют в лицо, но в этом монотонном, суровом ритме плавания только его собственная тошнота кажется самым живым и невыносимым ощущением. Ёнхван, стоя у входа в рубку и наблюдая за горизонтом, замечает состояние Чимина. Он снимает с себя свой тёплый, плотный камуфляжный бушлат, который забрал у военного лидера. Подходит к Чимину и набрасывает его на согнутые, дрожащие плечи поверх куртки. — Воротник подними. Уши закрой, — ровно говорит он, игнорируя шок на зелёном лице Чимина. Затем кричит Хосоку у штурвала: — Держи курс ровнее, если можешь. Резкие рысканья на волне не нужны. — Стараюсь, — в ответ прилетает от Хосока. Ёнхван поворачивается к Чимину и Намджуну. Он не собирается предлагать лекарства — это территория врача. Вместо этого он опускается на корточки рядом, чтобы его голос не терялся в ветре. — Сфокусируйся на одной точке на горизонте. Не на воде рядом, а далеко. Дыши ровно, в такт с качкой. Вдыхай, когда поднимает, выдыхай, когда опускает. Это не поможет убрать тошноту, но даст тебе контроль. Его инструкции сухие, как военное руководство, но в них нет ни насмешки, ни раздражения. Возможно, именно такая безличная техническая помощь сейчас для Чимина наименее унизительная. Ёнхван сразу же встаёт и возвращается на прежнее место. Но его внимание против воли снова и снова возвращается к Чимину. Внутри копошится что-то странное, незнакомое и оттого раздражающее. Это не жалость. Жалость — бесполезное чувство, слабость, которую он давно искоренил. Это беспокойство. Но не за общую безопасность. Оно прицельное, привязанное именно к Чимину. К его бледному, напряжённому профилю, к тому, как его пальцы белеют, вцепляясь в бушлат. Он ловит себя на том, что стал думать о нём чаще. Не как об угрозе или раздражающем факторе, а просто… думать. Вспоминать его яростный взгляд в охотничьем магазине, как его руки дрожали, когда прицел был наведён прямо на него. Это должно было стать лишь незначительным эпизодом, о котором можно забыть. Но Ёнхван не забыл. Мысль возвращается. Он анализирует его поведение, его боль, его упрямство — не с тактической, а с какой-то другой, непрофессиональной точки зрения. Это беспокоит. Это сбой в его собственной отлаженной системе оценки мира. «Он ненавидит меня, — напоминает себе Ёнхван, взгляд становится холоднее. — Вчера он готов был нажать на спусковой крючок. И это правильно. Я бы на его месте поступил так же». Логично. Оправданно. Но почему тогда это знание не приносит обычного спокойного принятия? Почему оно оставляет после себя какой-то неприятный осадок, похожий на… сожаление? Нет, не сожаление. Сожаление — тоже слабость. Это что-то вроде неудобства. Как камешек в ботинке, который мешает идти, хотя путь выбран верный. Ёнхван резко отворачивается, снова впиваясь взглядом в море. Ему нужно сосредоточиться на реальной угрозе. Личные, непонятные шевеления где-то на задворках сознания сейчас ни к чему. Они — слабость. А она ведёт только к одному финалу. Он не может себе этого позволить — ни для себя, и, как бы это было ни парадоксально осознавать, ни для зелёного от тошноты парня на палубе, чья ненависть вдруг становится для него чем-то больше, чем просто фактором риска. Вскоре на горизонте сквозь пелену осенней морской дымки проступает тёмный силуэт острова. Сперва просто штрих, затем он растёт, обретает форму: неровная, поросшая пожухлой бурой растительностью суша с редкими тёмными пятнами хвойных деревьев, ещё хранящих зелень. Берега каменистые, местами обрывистые. Вокруг, на якорях или просто дрейфуя по течению, стоит целая флотилия: от ржавых рыболовных траулеров и солидных яхт до маленьких катеров и даже надувных лодок. Они качаются на волнах, постукивая бортами, словно брошенная игрушечная армада. Юнги бросает острый взгляд на Сон Хана, который молча наблюдает за приближающейся родиной. — Береговую линию охраняют? — Нет, — отвечает тот. — Обычно нет. Только когда подразделение возвращается с вылазки, его выходят встречать, проверять. — Чудненько, — усмехается Хосок, крепче сжимая штурвал. — Значит, можем подойти тихо, как родные. Через минут пять будем уже на берегу. Яхта плавно обходит ближайшее судно и направляется к единственному видимому причалу — длинному, бетонному пирсу, уходящему в воду. На нём ни души. Тишина, нарушаемая лишь криком чаек и шумом их двигателя, кажется ещё более зловещей, чем грохот боя. Они прибыли. Чимин первым ступает на твёрдую землю. Ноги подкашиваются не столько от слабости, сколько от долгожданной неподвижности. Он прислоняется к ближайшему дереву, закрывая глаза, пытаясь прогнать остатки тошноты и головокружения. Намджун держится рядом, готовый оказать помощь при необходимости. Остальные начинают выносить вещи с яхты, действуя быстро и тихо. Чонгук, потратив ещё несколько минут на уговоры, наконец, выманивает Цербера из каюты. Пёс, едва его лапы касаются земли, срывается с места и исчезает в зарослях пожухлого кустарника, стремясь убраться как можно дальше от ненавистной воды. — И что ты с ним будешь делать... — бурчит Чонгук, уперев руки в бока и наблюдая за побегом. Юнги, по-прежнему неотлучно находясь рядом с Сон Ханом, уже чувствует, как роль надзирателя начинает тяготить. Он привык к действию, а не к пассивному караулу. Кэнди, помогая переносить ящик с патронами, украдкой бросает взгляд на Сон Хана, стоящего с опущенной головой. Тут же резко отворачивается, чувствуя, как жар заливает щёки. Всю ночь она ворочалась, пытаясь выкинуть из головы его образ, а утром изо всех сил избегала его, пристроившись рядом с Джином, помогая разгадывать найденный кроссворд. Её влюблённость сейчас — глупость, которая может стоить всем дорого. И она это понимает, но сердце не слушает разум. — Сон Хан, — обращается Джин, закончив осмотр периметра. — Где именно находится безопасное место? — В глубине острова, — говорит тот, не поднимая глаз. — Идти прямо и прямо, по этой тропе, — он кивает на едва заметную протоптанную дорожку, уходящую вглубь. — Там будут бетонные стены и ворота. Они охраняются круглосуточно. — Снайперы есть? — уточняет он. — Нет. Здесь не бывает гостей. Вход охраняют чисто для дисциплины. — Какой план? — спрашивает Ёнхван. Тот стоит чуть в стороне, в одной кофте, и Джин замечает это. Он видел, как офицер отдал свой бушлат Чимину. Поступок героический, но идиотский с точки зрения его собственного здоровья. Сам заболеет — и кому от этого будет легче? — Сначала найдём укрытие для ночлега, — отвечает Джин, отводя взгляд от Ёнхвана. — Потом разведаем обстановку внутри с помощью бинокля. И уже тогда проработаем план проникновения. Так они и поступают. Все, кроме всё ещё зелёного Чимина и Намджуна, который за ним присматривает, берут в руки ящики и рюкзаки. Джин ведёт группу в заросли, углубляясь метров на тридцать от берега, пока не находит более-менее открытую поляну, окружённую высокими полуголыми деревьями. — Вот тут остановимся, — говорит он. — Далеко отсюда ворота? — Ну, где-то ещё метров сорок-пятьдесят вперёд по тропе, — говорит Сон Хан, оценивая местность. — Пойдёт, — кивает Джин. Они расстилают на холодную влажную землю тент, чтобы было на чём сидеть. Палаток нет, а единственный спальный мешок оставили в ангаре — Джин настоял на равных условиях для всех. Да, ближайшие дни, а может, и ночи, пройдут в холоде, на сырой земле, и ещё повезёт, если не хлынет дождь. Но это, как ни цинично, служит дополнительной мотивацией: нужно двигаться, скорее разогреть кровь предстоящей битвой и наконец добраться до тепла, света и ответов. Поболеть можно будет и потом. — А тут есть змеи? — уточняет Кэнди, нерешительно оглядывая пожухлую траву под ногами. — Есть, — безжалостно отвечает Сон Хан. — Ядовитые. Кэнди бросает на него убийственный взгляд. Успокоил так успокоил, ничего не скажешь. Но зато это правда, и её лучше знать. — Цербер, — зовёт Тэхён, замечая, как пёс выскакивает из зарослей. — Ты любишь змей? — Тэ, они ядовитые! — сразу же возражает Чонгук, хмурясь. — Не думаю, что их яд на него как-то подействует, — со стороны отзывается Намджун. — Его пули не берут, что уж говорить про змеиные клыки. Цербер лишь фыркает, выказывая своё презрение к самой идее, что какая-то ползучая тварь может быть для него опасна. Но затем он подходит ближе к Чонгуку и чуть прижимается боком к его ноге, словно ему стыдно за свой недавний страх. — Не бойся, я не позволю Тэхёну скормить тебе змей, — уверенно заявляет Чонгук, поглаживая его между ушами. Это впервые, когда он позволяет себе такую ласку по отношению к Церберу. И его оголённая плоть на ощупь достаточно грубая, слегка шероховатая. Но прикосновение оказывается неожиданно тёплым. Он чувствует, как под его ладонью мощные мышцы на шее пса постепенно расслабляются. Для самого Цербера это простое движение действует лучше успокоительного. Тэхён, наблюдая за ними, закатывает глаза, но его губы трогает тёплая усмешка. Он видит, как лицо Чонгука становится мягче, спокойнее, как будто в контакте с диким зверем он и сам находит частицу утерянного покоя. И он, не в силах удержаться, решает подшутить: — Кажется, у меня появился серьёзный соперник за твоё внимание, — произносит он, скрестив руки на груди и покачивая головой с видом мнимой озабоченности. — И судя по всему, этот конкурент имеет весомое преимущество в виде четырёх лап и серповидных когтей. Я в проигрыше. Чонгук поднимает на него взгляд. В его глазах появляется игривый огонёк. Он не убирает руку, продолжая поглаживать Цербера. — Раз так, может, тебе следует пересмотреть свои методы ухаживания за мной? — играет, дразнится. — Цветы, например. Стихи под луной. Тэхён задумывается, проводя пальцем по подбородку. — Цветы и стихи? — переспрашивает он, делая шаг ближе. — Лапуль, моё ухаживание заключается в том, чтобы первым входить в тёмную комнату, полную тварей. Мои стихи — это мачете, которое снесёт головы всем, кто косо посмотрит на тебя. А цветы… — наклоняется, губы почти касаются уха Чонгука, а голос становится низким, интимным. — Мои цветы — это шрамы на моих руках, каждый из которых напоминает, почему я до сих пор держу тебя за руку. Чонгук чувствует, как по спине пробегает холодок, а следом за ним по телу разливается жар. Он отводит взгляд, пряча улыбку. — Ладно, ладно, ты победил, — сдаётся он. — Твои методы убедительны. Тэхён целует его в щёку и выпрямляется, довольный. — То-то же. А теперь давай найдём сухих веток, чтобы к вечеру развести костёр. Тем временем на поляне воцаряется нервная, деловая суета. Джин и Ёнхван тихо спорят о возможных подходах к воротам. Их голоса, приглушённые, но резкие, напоминают сталь, скрещивающуюся со сталью. — Лобовая атака — самоубийство, — говорит Ёнхван. — Даже если часовых двое, они успеют поднять тревогу. Нужен отвлекающий манёвр. — У нас есть Цербер, — предлагает Джин. — Он может создать панику. — И стать мишенью для каждого солдата за стенами. Нет. Нужна тишина. Юнги, прислонившись к стволу сосны, наблюдает за ними, время от времени бросая взгляд на Сон Хана. Тот сидит на земле, поджав ноги, и смотрит куда-то в пространство перед собой. Его лицо отрешённое, но пальцы то и дело теребят край верёвки. Он выглядит как человек, который уже смирился с судьбой, но где-то глубоко внутри него ещё теплится искра сопротивления. Кэнди, пытаясь занять себя делом, раскладывает на другом куске брезента скудный провиант. Её руки автоматически перебирают банки с тушёнкой, пакеты с сухим печеньем, но мысли витают далеко. Она украдкой смотрит на Сон Хана, на его прямой стан, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Потом ловит себя на этом, краснеет и начинает с таким усердием протирать и так чистую банку, будто пытаясь стереть с неё собственные глупые мысли. Чимин, наконец пришедший в себя, сидит на поваленном дереве, закутанный в чужой бушлат. Запах табака, пороха и чего-то чужого, мужского витает вокруг него. Он ненавидит этот запах. Ненавидит тепло, которое исходит от ткани. Ненавидит самого себя за то, что это тепло согревает его. Его взгляд, тяжёлый и полный немого обвинения, прикован к спине Ёнхвана. Намджун присоединяется к Джину и Ёнхвану. Его спокойный голос вносит в спор трезвую ноту: — Мы не знаем расписания смен, не знаем систем связи внутри. Любой план без разведки — авантюра. Нужно наблюдение. Хотя бы сутки. — У нас нет суток, — возражает Ёнхван. — Каждый час на этом острове повышает шанс, что нас обнаружат. — Тогда ночь, — настаивает Намджун. — Сегодня ночью. Один человек с биноклем может подобраться близко, оценить обстановку. — Я пойду, — тут же говорит Тэхён, возвращаясь с охапкой хвороста. Он бросает ветки в намеченное для костра место. — Покажу вам, как надо работать в тишине. — Я с тобой, — подходит к ним Чонгук. Тэхён поворачивается к нему. — Нет, лапуля. — Почему? — Вместе вы можете привлечь лишнее внимание, — объясняет Ёнхван. — У Тэхёна есть навыки, которые помогут ему в разведке. — Офицер дело говорит, — усмехается Тэхён. Чонгук резко вздыхает, сжимая кулаки, но смиряется. Воздух вокруг них густеет от невысказанного протеста, но логика перевешивает. В прошлом Тэхён был вором в законе, а такие люди обычно на «ты» с тенями и тишиной, с искусством становиться призраком в самом сердце шумного города. Ему останется только дождаться его, сидя у костра и слушая, как сердце колотится в такт каждой пропущенной секунде. С наступлением сумерек они разжигают небольшой, чахлый костёр, бережно подкармливая его сухой хвоей, чтобы было меньше дыма. Огонь пляшет низкими, жадными языками, окрашивая лица в багровые и оранжевые тона, углубляя тени под глазами. Тэхён уже ускользнул незаметно для всех — будто растворился в сгущающемся фиолетовом мареве между деревьями. От него осталось лишь лёгкое колебание ветки да ощущение внезапно опустевшего пространства рядом с Чонгуком. Кэнди, стараясь заглушить собственное нервное беспокойство, раздаёт всем еду. — Дай и Сон Хану поесть что-нибудь, — просит Джин. Она оборачивается к парню, который сидит в стороне от их тёплого, пусть и скудного, огонька, прислонившись спиной к холодному камню. Юнги, до этого неотлучно торчавший рядом как мрачная тень, сидит с остальными и уплетает свою порцию за обе щёки. Кэнди берёт банку тушёнки и ложку и подходит к нему. Звук её шагов по хрустящей листве кажется невыносимо громким. — Вот, поешь, — говорит она, протягивая банку. Сон Хан медленно переводит на неё взгляд. Его глаза в сумерках кажутся очень тёмными, почти чёрными. — У меня есть небольшая проблема. — Какая? — Я хочу в туалет. — Оу-у… — звук у неё вырывается непроизвольно. Кэнди бросает быстрый взгляд на остальных. Логичнее и безопаснее было бы попросить Юнги или кого-то другого из парней сопроводить его за ближайшие кусты. Но с другой стороны… это гигиенически сомнительный шанс. Это возможность побыть с ним наедине. Пусть на полминуты. Пусть в такой не самой лучшей обстановке. Сердце делает нелепый кульбит в груди. — Ладно, пойдём, — вздыхает она, делая вид, что это лишь досадная обязанность. Сон Хан смотрит на неё с приподнятыми бровями. — Ты будешь сопровождать меня? — Ну да. Стесняешься? Уголок его рта дёргается. — Я думал, стесняться будешь ты. — Я не стесняюсь бытовых вещей, — пожимает плечами она. — Ты идёшь или нет? — Иду. Кэнди помогает ему встать на ноги, оставив тушёнку на земле. Её тут же окрикивает Джин: — Куда собрались? Сон Хан поворачивает голову. Его лицо в колеблющемся свете костра спокойно, почти отрешённо. — Я в туалет хочу. Чонгук, сидящий напротив и медленно пережёвывающий тушёнку, бросает на Кэнди многозначительный взгляд, приподняв бровь. В его глазах читается и понимание, и лёгкий укор. «Ты же знаешь, что это глупо», — словно говорит его взгляд. Кэнди лишь пожимает плечами, изображая безразличие, под которым бушует целая буря стыда и азарта. — Только недалеко, — говорит Джин с усталым раздражением. — И возьми с собой Юнги, а лучше пусть он сходит с ним. Сам Юнги резко всовывает ложку в банку, отчего она звякает, и тут же возмущённо фыркает: — Дайте пожрать спокойно! Я весь день с ним как курица-наседка! Хосок, сидящий рядом, приобнимает его за плечо, притягивая к себе. — Успокойся, капитан. Вон за то дерево пусть зайдёт, да и всё. Чтобы на виду были. И всем спокойно. Намджун лишь качает головой. — Боже, из туалета раздули целую драму. Кэнди, чувствуя на себе вес всех взглядов — подозрительных, уставших, насмешливых, — кивает и с лёгким, но решительным толчком в спину направляет Сон Хана за ближайшее, довольно толстое дерево, в пятнадцати метрах от костра. Её щёки пылают, но в груди упрямо стучит одно-единственное, идиотское, опасное слово: «Наедине». Они идут не спеша к указанному дереву. Влажная земля приглушает их шаги, а ветер в кронах шумит тише, словно прислушиваясь. Свет костра отсюда кажется далёким и ненадёжным. Сон Хан решает тихо спросить: — Извини за вопрос, он может показаться тебе грубым, но почему ты одна среди восьмерых мужчин? Некоторые из них выглядят довольно взрослыми. Вопрос повисает в воздухе, и Кэнди на секунду замирает от удивления. Ей никто не задавал таких простых, человеческих вопросов. Выживание стирает пол, возраст, всё, кроме умения держать оружие и попыток не сойти с ума. — Они моя семья, — без колебаний отвечает она. — По крови что ли? — уточняет он. Кэнди тихо смеётся, прикрывая губы ладонью, будто боясь спугнуть эту хрупкую минуту нормальности. — Нет. С Чонгуком мы вместе учились, а Джин был нашим куратором. Остальные к нам присоединились по пути. Мы через многое прошли вместе. Наступает короткая пауза. Сон Хан смотрит на неё в полумраке, в его взгляде исчезает отстранённость пленника, проступает что-то человеческое, заинтересованное. — Ты милая, — просто говорит он, и эти два слова сражают наповал. Кэнди слегка смущается, опуская голову, чтобы он не увидел этого. Внутри же бушует настоящий ураган. Душа кричит, прыгает и бьётся в восторге, как подросток после первого комплимента. Это смешно и совершенно неуместно здесь и сейчас, но она не может сдержать глупую, счастливую улыбку, что расползается по лицу, спрятанному в тени. — Спасибо, — голос звучит чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. Она поднимает на него озорной взгляд. — Ты тоже ничего. «Ничего» — это слабо сказано. В полутьме, с его серьёзным, чуть уставшим лицом и этим прямым, недетским взглядом, он кажется ей кем-то гораздо большим, чем просто «сын генерала». Но признаться в этом вслух она, конечно, не может. Не сейчас. Может быть, и никогда не признается. За разговором они проходят дальше указанного дерева, шаг за шагом углубляясь в сгущающийся сумрак. Костра позади уже не видно. Тепло и безопасность остаются за стволами и кустарниками, а здесь лишь холодная, живая тьма и шёпот леса. Кэнди резко тормозит, будто наткнувшись на невидимую стену. Её сознание, убаюканное его голосом и собственным глупым счастьем, с треском возвращается в реальность. Сердце бешено колотится уже не от влюблённости, а от паники. Она указывает на ближайший корявый ствол старой берёзы. — Иди. Сон Хан останавливается рядом с ней. — Мои руки связаны, — напоминает он тихо. — Развяжи меня. Кэнди вздёргивает бровь, и в её взгляде появляется сталь, знакомая всем, кто видел её в бою. — Чтобы ты удрал к папе? — голос становится ледяным. Сон Хан пожимает плечами, и этот жест кажется удивительно непринуждённым для связанного человека. — В таком случае, тебе придётся снять с меня штаны, — пауза, наполненная красноречивым подтекстом. — И… помогать. — Не продолжай, — отрезает она. Она видит ситуацию со всей её унизительной очевидностью. Джин убьёт её за эту некомпетентность. Юнги будет смеяться до слёз. Чонгук посмотрит с немым укором. Глубокий вдох. Выдох. Решение, глупое и опасное, созревает за секунду. Доверие — дурацкая, опьяняющая штука. — Я развяжу тебя, — говорит она. — Но если ты попробуешь удрать — выстрелю. Прямо между лопаток. Договорились? — Договорились, милая. Кэнди слегка передёргивает от мурашек, пробежавших по коже. Она обходит его со спины, пальцы находят тугой, замысловатый узел на грубой верёвке. Джин завязал на совесть, с солдатской дотошностью. Развязывая, она предаёт не только его доверие, но и всю группу. Каждое движение пальцев отдаётся в висках глухим укором. Верёвка, наконец, ослабевает и спадает. Она отходит на шаг. — Давай, — говорит она, становясь слегка боком, чтобы не смотреть прямо, но и не терять его из виду. Поза неловкая, вымученная, выдающая всю её внутреннюю борьбу. Сон Хан отходит к дереву. Тишину разрывает отчётливый звук расстёгивающейся ширинки, резкий и неприличный в лесной тишине. Затем — шелест листвы под ногами. Но шелест этот… не тот. Он не локальный, не у дерева. Он удаляющийся. Быстрый. Лёгкий. Ледяная волна осознания смывает все остальные чувства. — Сукин сын, — выплёвывает Кэнди сквозь стиснутые зубы. Крик о помощи застревает в горле комом стыда и ярости. Она срывается с места. В ушах лишь собственное прерывистое дыхание и навязчивый, предательский шёпот: «Милая… Договорились, милая…» Идиотка. Полнейшая идиотка. Наивная дурочка. Она не выстрелит ему в спину. Не сейчас. Не потому, что не может, а потому, что ей нужно догнать его. Нужно посмотреть в глаза, когда приставит ствол ко лбу, и спросить, стоило ли оно того. Спросить, глядя в эти тёмные, обманчиво честные глаза. Сон Хан бежит быстро, ловко лавируя между стволами, прорываясь сквозь хлещущие по лицу ветки. Его физическая подготовка лучше её в тысячу раз. Но ярость и задетое сердце добавляют Кэнди скорости. В ушах стоит гул собственной крови, а перед глазами пляшет его силуэт. Он обманул её. Он использовал её глупость, момент слабости. Милая. Теперь это слово жжёт, как клеймо. Она выскакивает следом за ним на узкую утоптанную тропу и резко замирает. Адреналин в жилах мгновенно сменяется ледяным ужасом. Прямо перед ней огромные бронированные ворота. Они уходят вверх, теряясь в темноте, и выглядят неприступно, как стена крепости. А перед ними — двое солдат в полной экипировке. Автоматы в их руках уже направлены на неё, красные точки лазерных целеуказателей пляшут у неё на груди. Сон Хан стоит позади них, слегка согнувшись, опираясь руками на колени, чтобы отдышаться. Он не смотрит на неё. Его профиль в искусственном свете фонарей кажется чужим, отстранённым, вырезанным из того же холодного металла, что и ворота. — Бросай оружие! — требует солдат. Пистолет с глухим стуком падает на влажную землю. Она медленно поднимает руки ладонями наружу. Движение покорное, окончательное. Солдаты медленно, синхронно подходят к ней, не сводя прицела. Кэнди глотает ком в горле. Она смотрит поверх их плеч на Сон Хана. Ждёт. Чего? Извинений? Объяснений? Жалкой попытки заступиться? Тот поднимает голову. Их взгляды встречаются. В его глазах нет ни злорадства, ни торжества. Там пустота. Или, может быть, что-то вроде усталого сожаления, от которого тошнит. В этот момент мир для Кэнди сужается до красной точки на груди и свинцового веса вины. Она не замечает, как один из солдат, подойдя вплотную, резко, без всякого предупреждения, разворачивает автомат. Удар прикладом по затылку. Боль вспыхивает ослепительной звездой, тут же растворяясь в накатывающей волне темноты. Ноги подкашиваются. Она не чувствует удара о землю, лишь резкий толчок и холод влажной земли под щекой. Из темноты, нарастающей в сознании, пробивается голос Сон Хана. Он звучит неестественно высоко, сдавленно: — Зачем вы это сделали?! Равнодушный ответ доносится сверху: — Она — чужая. — Но не бить же её! — в голосе Сон Хана прорывается что-то вроде искреннего возмущения. Но это возмущение ребёнка, который не имеет власти. Сверху раздаётся короткий презрительный смешок. — Ты сам привёл её сюда, мальчик. Теперь будешь отчитываться перед отцом. А не учить нас, как делать нашу работу. Шаги удаляются. Скрипят массивные петли. Последнее, что чувствует Кэнди, прежде чем тьма окончательно накрывает её с головой, — это чьи-то грубые руки, хватающие её под мышки и за ноги, и ощущение невесомости, когда её тело отрывают от земли и уносят в раскрытую тёмную пасть ворот. В ушах ещё звенит от удара, но последней навязчивой мыслью, которая гаснет вместе со светом сознания, остаётся стыд: «Я всех подвела…»