Nexodon

На высоком дереве Тэхён почти лежит на толстой ветке, сцепив ноги, отчего напоминает себе лягушку. Бетонный забор — высотой около пяти метров, если его глазомер не ошибается. К глазам приставлен бинокль. Через тусклые линзы он видит тёмные очертания двухэтажного здания казарменного типа, что-то вроде плаца, на котором ни души. Дальше — второй периметр, попроще, отделённый металлической сеткой с колючей проволокой. За ней одноэтажное строение с плоской крышей. Возможно, это и есть та самая лаборатория, которую упомянул сын генерала. Сложив дважды два, Тэхен понимает, что это место было отстроено ещё задолго до всего случившегося дерьма. Значит, они знали, что эксперименты могут выйти из-под контроля. И даже не думали останавливаться. Ублюдки. С другой стороны — умные, расчётливые ублюдки. Он бы тоже организовал себе безопасное местечко, если б знал, что однажды наступит конец цивилизации, ещё и при таком раскладе. Тэхён переводит бинокль на бронированные ворота. Силой или пулями их не взять. Только изнутри. Вопрос — как? Он опускает бинокль и чуть отводит взгляд в сторону, задумываясь. Спрыгнуть с ближайшего дерева? Шанс сломать ноги — семьдесят на тридцать. Вряд ли военные радушно расстелют для них подушку безопасности. Из верёвки у них только обрубки. Тогда можно устроить маскарад и проявить актёрское мастерство, но это сработает только в том случае, если военные плохо знают друг друга в лицо. М-да, ситуация не в их пользу. Но для Тэхёна слово «невозможно» — вызов, который нужно принять. Он снова подносит бинокль к глазам, чтобы ещё раз оценить бетонный забор, и едва не срывается с ветки. Сердце на миг замирает, а затем бьётся о рёбра с такой силой, что в ушах начинает звенеть. Он видит, как Кэнди стоит с поднятыми руками, а освобождённый каким-то чудом или скорее чьей-то глупостью Сон Хан, как последняя крыса, прячется за спинами военных. Очень мужественно, прямо десять из десяти. Однако эти мысли сковывает напряжение вместе с телом. Потому что дальше Кэнди бьют прикладом по затылку, и она падает на землю. Он успевает заметить, как военный что-то передаёт по рации, и ворота открываются. Её тело поднимают и заносят внутрь. А после — тишина и пустота, в которой он слышит стук собственного сердца. Оно отбивает ритм, похожий на отсчёт последних секунд перед катастрофой. — Идиотка, — сквозь зубы цедит Тэхён. — Всё похерила. Его голова просто разрывается от волны матерных выражений и проклятий. Он с математической точностью реконструирует случившееся: пленник, Кэнди, её необъяснимое одиночество в этом месте… Группу не обнаружили — иначе была бы перестрелка, крики. Значит, это была её личная, немыслимо глупая инициатива. Почему? Этот вопрос выжигает мозг, но время теперь слишком драгоценно, чтобы тратить его на поиск ответа. Тэхён резко прячет бинокль за пояс. Аккуратно, но с непривычной для него поспешностью, спускается вниз, цепляясь за сучки и ветки, чувствуя, как кора впивается в ладони. Уже на твёрдой почве он оборачивается в сторону ворот, оценивая пристальным взглядом. Их даже не подорвёшь как следует — нужно сохранять тишину до последнего. А после такого прокола она на вес золота. К чёрту всё это. Нужно возвращаться к группе, пока из этих ворот не выбежало стадо вооружённых до зубов военных и не сделало из него решето. Тэхён разворачивается и растворяется в тенях леса. Шаги быстрые и бесшумные, несмотря на скорость бега. С каждым шагом его план даёт трещину, рассыпается и перестраивается заново. Но дыры в нём всё равно есть, их ничем не залатаешь, потому что они появляются из-за Кэнди. Он сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Какая же она всё-таки идиотка… На поляне царит своя тревожная суета. Тэхён вырывается из кустов прямо во вспыхнувший конфликт, замирая на месте: — Тебе нужно было пойти с ней! — твердит Джин, указывая рукой в темноту. — Ты сам вызвался присматривать за ним! Это была твоя обязанность! — А почему ты так просто отпустил её? — парирует Юнги, сжимая кулаки, будто готовясь к драке. — Ты лидер! Мог и сам пойти! — Успокойтесь! — пытается разнять Хосок, упирая руки им в грудь. — Вы что, забыли, где мы находимся?! Намджун тоже пытается удержать Джина на месте, обхватив сзади за плечи, но тот как натянутый трос, готовый лопнуть. Джин смотрит только на Юнги, побагровев от бушующего внутри гнева. Остальные стоят в стороне, замершие, даже Цербер, чьи уши безошибочно улавливают человеческий раздор. — Вы выбрали не самое удачное время для упрёков, — Тэхён вступает в разговор спокойно, но с такой ледяной интонацией, что она вспарывает спор, как нож брюхо. Всё внимание теперь обращено на него. В глазах Чонгука вспыхивает облегчение. Он делает шаг, чтобы броситься к Тэхёну, обнять, убедиться, что всё в порядке, но замирает, заметив его лицо. Оно словно высечено из гранита, глаза — два узких чёрных угля, в которых отражаются языки пламени и что-то гораздо более тёмное. — Кэнди пропала, — резкий голос Джина режет слух. — Повела того идиота в туалет и всё, ни слуху, ни духу. Мы уже обыскали всю близлежащую территорию. Тэхён вздёргивает бровью. Девушка повела парня в туалет — такого он не ожидал услышать. Даже придумать бы не смог, слишком абсурдно это звучит на фоне того, что он увидел всего десять минут назад. Он медленно выдыхает. — Её оглушили военные у ворот и занесли внутрь. От его слов багровое лицо Джина теряет все краски, становясь почти прозрачным. Юнги вообще рот открывает, из которого готов вырваться вопрос, но внезапное чувство вины резко втягивает его обратно. Он отворачивается, сжимая пальцами виски. Они оба в этот момент понимают, что поступили настолько низко, позволив ей сопровождать незнакомого парня, что назвать себя после такого мужчиной — язык не повернётся. — Давно? — Ёнхван делает шаг вперёд, уставший от недавнего эмоционального накала. — Где-то минут десять назад, — ровно отвечает Тэхён, сморщившись от внутреннего презрения к её опрометчивому поступку. — Она, видимо, освободила мальчика, а тот решил вернуться к папочке под крылышко. Вот результат. — Мы должны её вытащить! — тут же почти кричит Чонгук, глаза широко раскрыты от ужаса. — Её же могут убить там! Или хуже! Чимин и Намджун молча переглядываются. Их тоже охватывает дрожь от вероятности такого исхода для Кэнди. Для них всех она своего рода роза в этом аду — пусть и с острыми шипами, с характером, способным постоять за себя. Её нужно оберегать, охранять и не позволять посторонним даже прикасаться к ней. Потому что, какой бы роза ни была колючей, её всё равно можно сломать, раздавить нежные лепестки и втоптать в грязь. Сон Хан, этот красивый, лживый щенок, сделал именно это. Теперь они все виноваты. Каждый по-своему. — Что ты выяснил? — спрашивает Хосок, обернувшись к Тэхёну. Тот не торопится отвечать сразу. Он смотрит на землю у себя под ногами, где в слабом свете костра смешиваются тени и реальные очертания. Затем опускается на корточки и подбирает небольшую палку. Её тонкий, заострённый край начинает чертить на влажной земле большой квадрат, а внутри разграниченные зоны, крестики и стрелки. Все разом смыкаются вокруг Тэхёна и вглядываются в получившийся рисунок. — Забор где-то пять метров, — рассказывает он, указывая палкой на нужные участки схемы. — Ворота бронированные, массивные. Внутри два здания: одно, скорее всего, лаборатория, а другое — жилое, казарменного типа. Лаборатория отделена металлической сеткой с колючкой. Живых людей, кроме двух солдат у ворот, не было. — Ты не видел, куда они отвели Кэнди? — уточняет Юнги, голос звучит нервно, с едва уловимой дрожью, которую он тщетно пытается скрыть. — Не рискнул. Из-за неё могут поднять тревогу и отправить отряд прочёсывать лес. Нужно что-то придумать, чтобы пережить эту ночь. — Открытым штурмом их не возьмёшь, — вслух размышляет Джин, скрестив руки на груди. Его взгляд теряется где-то над головой Тэхёна. — Выманивать рискованно. Они знают эти места лучше нас. — Просто признай, что мы в тупике, — с горечью вздыхает Чимин, пряча руки в глубокие карманы чужого бушлата. — Но мы не можем просто сидеть сложа руки! — настаивает Чонгук. — Она там одна! Давайте, пора включать коллективный разум, чёрт возьми! Но на деле внутри него всё пылает от злости и на ситуацию, и отчасти на саму Кэнди. Она попала в эту ловушку из-за своих чувств. Чонгук уверен, что у неё была возможность выстрелить в Сон Хана, но она этого не сделала. Когда они метались, обыскивая территорию, он отметил их следы, уходящие в заросли, где сам чёрт ногу сломит. Последние полчаса раздумий они ощущают себя загнанными в ловушку кроликами, подвешенными в неизвестности. Но за это время никаких чужеродных для леса звуков не услышали. Либо военные не торопятся их искать, считая угрозу незначительной, либо всё не так просто, как кажется на первый взгляд. Однако расслабляться даже не думают. В конце концов тягостное молчание нарушает Ёнхван: — У вас же есть ещё гранаты? — Они осколочные, — качает головой Джин, не отрывая взгляда от нарисованной на земле карты. — Оставят царапину на бетоне, а мы можем получить серьёзные травмы. — Можем всё-таки попытаться их выманить, — предлагает Ёнхван. — Предлагаешь нам ночью тупо устроить бойню? — Юнги настроен скептично к такой затее. — Не обязательно, — говорит Тэхён, затем переводит взгляд на офицера. — Если я правильно уловил твою мысль, ты хочешь просто создать шум? — Да. — Мы не сможем все проскользнуть через ворота, — отмечает Намджун. — К тому же нас могут моментально заметить внутри. — А вы не думаете, что военные до сих пор бездействуют, потому что могут считать, что Кэнди одна? — мысль, пришедшая на ум Чонгуку, сразу же озвучивается. — Если мы создадим шум, они поймут, что нас больше. И могут навредить ей в первую очередь. — Погодите! — Юнги резко поднимает руку, перетягивая всеобщее внимание на себя. — А если нам отправить одного разведчика за ворота? — Тебе ещё раз перечислить причины, по которым это невозможно? — поднимает бровь Тэхён, но в его тоне звучит деловитый интерес. — Для нас — да, но не для него. Юнги переводит взгляд на лежащего в тени Цербера, который всё это время тихо наблюдает за их попытками придумать план. Но теперь, когда все люди тупо уставились на него, он поднимает голову, словно готов выслушать предложение человека. — Цербера могут убить, я против, — отрезает Чонгук. — Послушай меня, — настаивает Юнги, приседая на корточки, чтобы быть на одном уровне с Цербером. Пёс теперь смотрит прямо на него. — Цербер может быть бесшумным, если захочет. Он быстрый, ловкий и сильный. Если сможет перепрыгнуть через забор — а я уверен, пять метров для него не предел — и найти Кэнди по запаху, возможно, ему удастся спасти её. А мы в это время можем создать шум, чтобы отвлечь большую часть военных. — А что, звучит как план, — кивает Чимин. — Риск слишком большой, — сомневается Джин, но уже не так категорично. Его взгляд тоже прикован к Церберу, оценивая его как оружие. — Я повышу ставку, — усмехается Тэхён. — Пока Цербер будет играть в ниндзя, мы можем примерить на себя форму служивых. Слиться с окружением. Если они не знают друг друга в лицо слишком хорошо, сможем перебить их изнутри. — А если знают? — спрашивает Хосок, скрестив руки. — Если там всё по уставу, с перекличками и пропусками? Тэхён пожимает плечами, его усмешка становится шире, почти оскалом, обнажающим зубы. — Ну, тогда хотя бы форму примерим перед смертью. Будем выглядеть стильно. Сомнительный, наскоро набросанный план есть. Остаётся получить согласие от Чонгука. Поэтому они дружно переводят на него вопрошающие взгляды. — Не надо так смотреть на меня, — тот отворачивается, сжимая кулаки. — Я не хочу, чтобы Цербер погиб. Собой я готов рисковать, но не им. — Лапуль, — мягко обращается к нему Тэхён, подходя ближе. Его пальцы касаются тыльной стороны ладони Чонгука. — Мы все не хотим терять этого пса. Но тебе нужно довериться ему. Не забывай, что он сильнее всех нас. Чонгук чуть переводит взгляд на Цербера. Тот сидит неподвижно, голова повёрнута в их сторону. Он не видит в янтарных глазах страха, но чувствует его внутри себя вперемешку со злостью. Отпускать Цербера одного на вражескую территорию равносильно тому, чтобы щедро кормить свою тревогу до тошноты, отдавая на растерзание самое ценное, что у них появилось за это время. Но, с другой стороны, Юнги и Тэхён правы. Это не обычный пёс, с которым можно гулять на поводке и играть в мячик на залитой солнцем лужайке. Цербер — искусственно созданная, вымученная болью и гневом машина для убийств. Он создан для этого. И Чонгук должен это понимать, даже если всё внутри протестует. — Ладно, — сдаётся он с громким, сдавленным выдохом, будто выпуская вместе с воздухом неприятную смесь эмоций. — Если Цербер не против сделать эту работу… пусть идёт. Словно дожидаясь именно этого разрешения, Цербер поднимается. Он протягивает передние лапы вперёд, прогибая спину, подобно огромной потягивающейся кошке. Тихо хрустят позвонки. Затем он снова садится, уставившись на Чонгука, как бы ожидая объяснения. — Тебе нужно выследить Кэнди по запаху и спасти её, — говорит Чонгук, глядя прямо в умные глаза. — Но ты должен быть предельно осторожным. Не создавай шума внутри. Время для мести… пока не пришло. Сначала — Кэнди. Он не знает, понимает ли пёс все слова. Но как иначе всё объяснить — понятия не имеет. Поэтому за дело берётся Намджун. Он молча достаёт из брошенного рюкзака Кэнди её кофту и подносит ткань к морде Цербера. — Вот. Запомни. Ищи. Пёс глубоко, шумно втягивает воздух, раздувая ноздри. Глаза на секунду закатываются, будто он визуализирует запах, впитывает его в память. Затем издаёт короткий низкий рык, больше похожий на утвердительное ворчание. Все расценивают это как согласие. Цербер отталкивается мощными задними лапами от земли. Комья влажной почвы летят из-под когтей. Один миг — и его тёмно-багровый силуэт бесшумно растворяется в ночи. — Может, ему нужно было показать забор? Куда именно прыгать? — неуверенно спрашивает Хосок, вглядываясь в темноту, где уже ничего не видно. — Он понял всё, — уверенно, с лёгкой улыбкой говорит Намджун, складывая кофту. — Теперь дело за нами, — в голосе Джина снова звучат стальные нотки лидера. — Берите оружие, патроны. Всё остальное прячьте в кусты, за деревья. Делаем два взрыва. С разных сторон, с промежутком в десять минут. Они сразу же приступают к делу. А тем временем в самом сердце «безопасного места», за бетонными стенами, предстоит куда более тонкий и опасный разговор. Сон Хан стоит в просторном, но утилитарном кабинете отца, уставившись в полированный паркет. Голова опущена, плечи напряжены. Сам отец сидит за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и картами, в парадной форме генерала с нашивками. Раньше этот мундир и позвякивающие звёзды вызывали гордость. Но в нынешнее время выглядит нелепой игрой в солдатика. Все государственные системы пали, не осталось ни званий, ни статусов в прежнем понимании. Есть просто люди, которые успели спастись, как они здесь. И те, кто выживает за пределами острова, как Кэнди и её группа. Но отец иного мнения. На этом клочке суши он видит возможность создания новой цивилизации. Часто говорит о расширении, строгих законах, строительстве домов, а потом — о великой миссии по спасению и объединению выживших. Все эти громкие, пафосные слова меркнут на фоне реальных поступков: колючая проволока, лаборатория, где до сих пор ведутся эксперименты, и холодный расчёт в глазах. — Долго будешь молчать? — голос ровный, уверенный в себе и своей власти. Отец даже не отвлекается от изучения какого-то технического чертежа. Брови задумчиво сведены к переносице. Ему, конечно, уже доложили обо всём. Но что сказать в своё оправдание Сон Хан не знает. Он разрывается между потребностью рассказать всю правду, чтобы обезопасить себя, и странным, упрямым желанием попробовать защитить Кэнди. Она… неплохая. И, как он и сказал раньше, очень даже милая. Относилась к нему как к человеку, а не к вещи или врагу, чего не скажешь об остальных, чьи лица и голоса уже слились воедино в памяти под грифом «угроза». — Я… — голос срывается на хрипотцу, пересохшее горло сжимается. Сон Хан прокашливается, расправляет плечи, пытаясь придать себе уверенности, которой не чувствует. — Я просто ещё не отошёл от того, что было в порту Пхохана. Отец, наконец, отрывает взгляд от бумаг и поднимает на сына. Его лицо не выражает ни интереса, ни беспокойства, ни даже раздражения. Оно плоское, словно вырезанное из старого дерева. Он продолжает молчать, чем и давит не только морально, но и физически. — Мы доплыли хорошо, но в порту нас ожидала огромная толпа заражённых людей. Твоя команда стала от них отстреливаться, но тех было слишком много… Они все погибли. У меня не было оружия, и я убежал… а потом наткнулся на эту девушку. Она спасла мне жизнь и отвела в укрытие. — И в благодарность ты решил её привести сюда? — спрашивает отец, но не уточняет, а словно высмеивает его, хотя лицо по-прежнему не изменилось. — Тебе самому не стыдно, что тебя, мужчину, спасла девка? — Почему мне должно быть стыдно? — в тёмных глазах вспыхивает дерзость. — Она не слабая. Довольно хороша в стрельбе, умна. И я искренне благодарен, что встретился именно с ней, а не с каким-нибудь психопатом. Отец вдруг смеётся громким, глубоким, раскатистым смехом, как человек, привыкший жить на широкую ногу и считать своё мнение единственной истиной. Для него женщина априори не умеет ничего, кроме стирки, готовки и плотских утех. Он даже врачей-женщин не стал спасать. Только мужчин. На всём острове всего пять женщин, и они являются либо чьими-то дочерями, либо жёнами тех самых врачей. Декорации. — Вот это шутка, — выдаёт отец, вытирая пальцами влагу с уголков глаз. — Ещё скажи, что она чудо-женщина, спустившаяся с небес. — Лучше скажи, что ты с ней сделал? — настаивает Сон Хан, переходя в атаку, пока его не захлестнуло чувство унижения. — Отправил в камеру пока что, — отвечает отец, как о чём-то само собой разумеющемся, снова поглядывая на чертёж. — Она одна выживала? Вопрос звучит легко, но в нём, как крючок, скрыт подвох. Отец впивается в него взглядом, отчего дрожь пробегает по коже. Этот взгляд похож на рентгеновское излучение — холодное, пронизывающее, видящее насквозь. К счастью, за все годы, прожитые с ним под одной крышей до и после апокалипсиса, Сон Хан хорошо научился врать. Научился скрывать, изворачиваться, прятать свои истинные мысли за маской покорного сына. Поэтому он выдаёт просто, почти лениво, пожимая плечами: — Был бы кто-то ещё, я бы сказал. Не хочу потерять безопасность, которую ты создал таким трудом. Лесть. Отец её обожает. Она задабривает его, смягчает, располагает к себе. Но Сон Хан понимает, что выгораживает только Кэнди. На остальных ему абсолютно плевать. Их угрозы и оскорбления не забыты. — Тогда почему эта твоя «чудо-женщина», — отец кривит губы на этом прозвище, которое только для него кажется смешным, — выбежала за тобой с оружием в руках? Как будто ты от неё сбежал. — Когда мы шли сюда, наткнулись на змею. Я испугался и дал дёру, а она… убила её и побежала за мной, чтобы убедиться, что я не споткнулся и не сломал себе шею. Это мой косяк. — Ты ещё и трус, — разочарованно вздыхает отец, откидываясь на спинку кресла. — Говорил я твоей матери: делай аборт, ребёнок будет обузой. А она с истерикой: «Нет, это мой ребёнок!». Видела бы она, каким ты вырос, сама бы пожалела о своём решении. Сон Хан вздрагивает, как от хлёсткой пощёчины, и плотно поджимает губы. Голову опускает ещё ниже, чтобы отец не увидел влагу в глазах. Его мама покончила с собой, когда ему было одиннадцать лет. У неё была затяжная, не признаваемая ею самой депрессия. С отцом они не жили вместе с самого его рождения. Даже после её поступка Сон Хан до сих пор любит и скучает по ней. И все эти едкие комментарии отца в её адрес он обычно пропускает мимо ушей, закупоривая боль глубоко внутри, чтобы не сорваться, не выплеснуть всю накопившуюся ненависть. Раньше ему помогал бокс, а сейчас только тихие слёзы, которые он позволяет себе пролить в полном одиночестве. — Ты можешь идти спать, — бросает отец, снова погружаясь в изучение документа, махнув рукой. — Что ты… — голос-предатель дрожит, и выправить его не получается, но он всё же заставляет себя спросить: — Что ты сделаешь с девушкой? — До утра посидит в камере. А потом поговорю с ней, — никакой конкретики, только уклончивая формулировка человека, привыкшего не отчитываться ни перед кем. Но даже такой ответ кажется Сон Хану маленькой победой. Он покорно разворачивается и уже делает шаг к двери, как вдруг стекло в массивном окне кабинета начинает нервно дрожать. Тишину ночи за стенами разрывает приглушённый, но мощный грохот, донёсшийся издалека. Отец тут же с поразительной для его возраста и комплекции скоростью подрывается с места и бросается к окну, отдёрнув тяжёлую штору. В темноте, за линией главных ворот, вздымается чёрный столб дыма, озаряемый снизу багровым отсветом пламени. — Одна, говоришь?! — рёв полон чистой ярости генерала, а не любящего родителя. — Она правда была одна! Клянусь! — поспешно оправдывается Сон Хан, отступая на шаг. Отец в два тяжёлых, стремительных шага преодолевает расстояние между ними. Мощная ладонь впивается в грудь сына и отшвыривает его к стене. Удар о бетон выбивает воздух из лёгких. Сон Хан оседает, задыхаясь, а отец, не удостоив его больше взглядом, распахивает дверь и исчезает в коридоре. По этажу разносятся крики: — Тревога! Подъём! К оружию! Сон Хан, превозмогая боль в спине и удушье, подползает к окну. Он вглядывается в клубящийся за воротами чёрный дым, на мелькающих на плацу солдат, бегущих к стенам. — Придурки… он же вас всех теперь перебьёт… — шепчет он. Но чувствует, как под слоем страха и злости шевелится какое-то неуютное чувство. Эти дикие, опасные люди с материка пришли за Кэнди. Они не бросили свою. И, если признаться самому себе в самой глухой, запертой комнате души, ему даже немного завидно. Нет, его отец, конечно, тоже приложил бы всевозможные усилия, чтобы вытащить единственного сына из плена. Но это было бы действие собственника, операция по восстановлению контроля. Зависть грызёт к самому отношению. Дикари относятся к Кэнди не как к слабому звену или ценности, которую нужно охранять в клетке. Они доверяют, видят в ней не «девку», а бойца. Равную. И сейчас, когда она совершила ошибку, они не нарекают её обузой, а рвутся в бой, чтобы вытащить. Теперь Сон Хан понимает тёплый свет в её глазах, когда она говорила «они моя семья». Это не красивая метафора, а жестокая правда нового мира. Семья — это не кровь. Это те, кто не бросит. Кто полезет в самое пекло, если ты там оказался. Даже если влез туда по собственной глупости. Эта простая истина обжигает сильнее, чем презрение в голосе отца. Потому что в его мире таких связей нет. Только цепи иерархии, долга, контроля и холодного одиночества в толпе «спасённых». Сон Хан отворачивается от окна, спину всё ещё ломит от удара. В ушах стоит гул тревоги, крики команд, но внутри всё заполоняет ледяная тишина. Он смотрит на захлопнутую дверь, за которой бушует ярость генерала, планировавшего тотальное уничтожение угрозы. И понимает, что ничем помочь больше не сможет. Два отряда, каждый по шесть человек, выходят за ворота. Фонари, встроенные в автоматы, выхватывают из мрака стволы деревьев, кусты, собственные тени, которые кажутся врагами. В этот момент справа, глухо, как удар в огромный барабан, гремит второй взрыв, заставляющий их инстинктивно пригнуться. Затем по команде они разбегаются в две стороны, откуда прозвучали взрывы. Массивные ворота закрываются с глухим стуком и скрипом петель. Сама группа тоже разделилась по частям, рассредоточившись в лесу, как хищники в засаде. Но в прямой бой вступать не собираются. Ставка сделана на рискованный план Тэхёна — проникнуть за ворота, прикинувшись возвращающимися солдатами. Теперь всё зависит от актёрского мастерства, холодной головы и умения не выдать себя ни жестом, ни взглядом. Джин и Намджун справятся с этой задачей без проблем благодаря военному прошлому. Тэхён — хитрый лис, способный притвориться кем угодно, от забитого рядового до наглого сержанта. Остальные… как повезёт. Только Ёнхван, чья полоса шрама на щеке светилась бы, как маяк, решил остаться в одиночестве в лесу, чтобы заняться «уборкой». Они таятся в тенях, приглушив собственное дыхание. Ждут, пока солдаты, поддавшись тактике, разделятся на поиски. Огнестрельное оружие на всякий случай висит на плече, но в руках у каждого холодный нож. Создание шума было для внимания. Настоящее действие должно свершиться в тишине. И когда командиры отрядов, посовещавшись, всё же разделяют группы по два человека, чтобы расширить зону поиска, начинается охота. Первых двух солдат берут на себя Юнги и Хосок. Они сидят в кустах по разные стороны и одновременно издают короткий свист. Солдаты настораживаются, замедляют шаг, поворачивая головы на звук. И расходятся, чтобы проверить. Два быстрых удара ножа в основание черепа. Беззвучное оседание тел. А после, наспех, дрожа от холода и адреналина, они стаскивают с ещё тёплых тел камуфляж, стараясь не смотреть на застывшие лица. Других берут на себя Тэхён и Чонгук. Чонгук специально шелестит кустами и громко хрустит ветками под ногами. Тэхён же сидит на толстой ветке чуть выше, слившись с кроной, и наблюдает сверху, как паук за пролетающей мимо мошкой. Как только две головы показываются в просвете между деревьями, он спрыгивает, придавливая солдата к земле своим весом. Второй оборачивается на шум, но не успевает спустить курок — Чонгук, выскочив из-за дерева, ловко обхватывает его голову и резко дёргает. Тихий, страшный хруст. Тэхён в это же мгновение делает то же самое со своим солдатом. Намджун и Джин осторожно крадутся позади своих жертв, ступая бесшумно, как коты. Два лезвия ножа мелькают в ночи. Удар в висок, точный и безжалостный. Они синхронно подхватывают обмякшие тела и аккуратно укладывают на влажную подстилку из листьев, будто укладывая спать. Чимин и Ёнхван, к собственному удивлению обоих, сами выбрали быть в тандеме, когда Джин предложил разделиться. И так как Ёнхван не проникнет внутрь сразу, он решил помочь Чимину, движимый тем же странным, неотвязным беспокойством. У Чимина же тоже была своя причина согласиться. Неприязнь никуда не делась, но поверх неё легло желание отблагодарить. За совет, который не дал ему окончательно сорваться. И за этот тёплый бушлат, который греет до сих пор. Он не такая высокомерная сволочь, чтобы не признавать полезный поступок. Как только он получает от офицера условный сигнал — кивает. Ёнхван резко бежит в сторону, создавая шум. А Чимин в это время ломает ветку кустарника, привлекая внимание второго солдата к себе. Тот, решив, что товарищ преследует цель, разворачивается к нему. Чимин убивает его быстро, всадив нож в висок. Но переодеваться не спешит. Отчего-то не хочется расставаться с чужим бушлатом, хотя он и так носит его уже слишком долго. Он резко скидывает его с себя вместе с ненужными мыслями. И принимается раздевать убитого. А когда уже застёгивает последние кнопки куртки, к нему бесшумно возвращается Ёнхван. Тот окидывает его оценочным взглядом с головы до ног и загадочно хмыкает. Чимин это игнорирует. Он поднимает с травы сброшенный бушлат, встряхивает его, сбивая прилипшие листья, и протягивает Ёнхвану. — Спасибо, — тихо, сквозь зубы произносит он, не глядя в глаза. — Будь осторожен внутри, — говорит Ёнхван, накидывая свой бушлат на плечи. — Когда к тебе обращается старший по званию — отдавай честь и делай каменное лицо. Веди себя сдержанно, но если остальные солдаты будут вести себя открыто — пей, кури, повторяй за ними. Не выделяйся. — Я понял… — Чимин бурчит себе под нос так тихо, что офицер, наверное, и не расслышал. И тут же, чуть громче, повторяет: — Спасибо. — Иди к остальным. Чимин поднимает солдатский автомат и разворачивается, чтобы уйти. Но делает два шага и бросает через плечо: — Ты тоже будь… осторожен. И быстро шагает прочь, не замечая, в каком удивлении оставляет офицера. Однако чувствует его взгляд на своей спине до тех пор, пока не сворачивает на тропу. Через несколько напряжённых часов два отряда солдат встречаются у ворот. Командиры, хмурые и недовольные, обходят строй, осматривая каждого при свете фонарей. Холодный пот стекает по спинам «чужаков» под грубой тканью камуфляжа. Но усталость и раздражение командиров от бестолковой ночной вылазки играют им на руку. Осмотр проходит поверхностно. — Обстановка? — коротко спрашивает командир. — Чисто! — хором отвечают солдаты. — Откуда тогда взрывы? — ворчит другой командир, потирая переносицу. — Генерал Чхве нас за яйца подвесит, если вернёмся без хороших вестей. Даже без трупов. — Ночью нет смысла искать, — отзывается первый, кивая в сторону леса. — Эти крысы прячутся от нас в норах. Я поговорю с ним, чтобы повторить поиски с рассветом. — Как знаешь. Ладно, стройтесь! Командир подносит рацию к губам и рявкает: — Открывайте! Объект чист! Через секунду массивные ворота с лёгким скрипом открываются. Джин, идя в строю, успевает заметить солдата, стоявшего у пульта, встроенного в стене рядом. Автоматические ворота. Значит, здесь есть электричество. И, скорее всего, генераторы. Удобно устроились, сволочи. — Кто на смене — по местам. Остальные — выспаться. Завтра рано вставать. Группа, стараясь не отставать и не выделяться, идёт вслед за настоящими солдатами к двухэтажному строению. Внутри первый этаж представляет собой одно просторное помещение, заставленное в два ряда железными койками. Это и правда казарма, пропахшая потом, пылью и металлом. У дальней стены расположена лестница на второй этаж, рядом две двери с табличками «Душ» и «Санузел». Но все солдаты, судя по всему, живут на первом. Часть из них уже спит, похрапывая, другие играют в карты при свете тусклой лампы на длинном столе. «Новоприбывшие» молча занимают свободные кровати в разных концах помещения. Рядом оказываются только Хосок и Джин, что позволяет хоть как-то перекинуться взглядами. — Это правда? — бросает в тишину один из картёжников, толстоватый мужчина со щетиной. — Нас кто-то нашёл, серьёзно? — Походу, — прилетает усталый ответ от кого-то с верхней койки. — Хрен их найдёшь сейчас. Но как найдём — пойдут прямиком на опыты к Дону. Новый материал. — А с той девчонкой что? Туда же? — А куда ещё? Дон любит… живых. Особенно таких молодых. Она же не тварь, интересно, как её организм отреагирует. — У неё там своя компания, — фыркает другой солдат, и несколько человек хрипло хохочут. — А почему он ещё не убил эту тварь? — возмущается щетинистый, швыряя карту на стол. — Я бы уже давно задушил змею. Нечего ей тут дышать нашим воздухом. Группа украдкой переглядывается между собой, впитывая каждое слово. Дон, скорее всего, главный учёный, создатель кошмара. Но то, что у Кэнди где-то здесь есть сомнительная компания с некой «змеёй», даёт слабую надежду. Теперь всё зависит от того, успеет ли их тёмный ангел-мститель найти её раньше, чем Дон начнёт свои опыты. — Напомните, — неожиданно поднимается с кровати Тэхён, отчего у группы в миг глаза расширяются. Он потягивается, изображая усталость. — За что сидит эта змея? Солдаты смотрят на него несколько долгих секунд, оценивая. Затем щетинистый картёжник машет рукой и возвращается к игре. — Она ж дочь того хирурга, что с первой партией приплыл. Мы к ней подкатывали пару раз, нормальная такая… А она в столовой одному вилкой глаз выколола. Кричала, что ей так Бог велел сделать. Чокнутая. — Она что, всё ещё верит в Бога? — усмехается Тэхён, садясь на край койки с видом человека, которому просто любопытно. Картёжник смеётся, хлопая себя по колену. — Она монашкой была или типа того. Но там от монашки одно название. Даже её имя никак с Богом не вяжется, смешно. — Я забыл её имя, — лениво вбрасывает Юнги, прислонившись к стойке кровати. Внутри он напряжён до предела, но внешне — полная расслабленность. — Ада, — напоминает картёжник, делая очередной ход. — Зовут её Ада. И правильно. Ада она и есть. Прямиком из ада вылезла, только не вся сгорела. Солдаты взрываются громким, похабным смехом. Группа сохраняет молчание, лишь изредка кивая или издавая невнятные согласные звуки. Они смогли пробраться внутрь. Слиться с серой массой. Остаётся переждать, разведать обстановку, найти Кэнди и ответы, ради которых они проделали этот путь. Они сами пришли из ада. И теперь готовы устроить свой собственный — здесь, в безопасном месте.