Nexodon

Вокруг почти осязаемая темнота. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом сырости и чего-то металлического, горького. Кэнди уже пришла в себя, теперь сидит в углу, обхватив колени руками. В затылке пульсирует тупая боль, но это терпимо. Гораздо больше её мучают и гложут мысли о том, что теперь будет с группой. Ведь Сон Хан, этот сукин сын, уже наверняка доложил своему всемогущему папочке обо всём. И если военные выследили их в лесу... она боится даже представить, чем могла закончиться эта встреча. Каждый наш выбор, даже самый мимолётный, влечёт за собой цепочку последствий, тяжесть которых невозможно оценить заранее. В её случае выбор — глупое доверие к первому встречному, которое аукнулось в самом худшем раскладе. Она всех подвела, подставила. И, возможно, сейчас все считают её предательницей. Но Кэнди их понимает и не осуждает. Даже если её сегодня пристрелят в этой камере или отведут к какому-нибудь сумасшедшему учёному, она до последнего вздоха будет надеяться, что её ребята целы и невредимы. Кэнди судорожно вздыхает, пытаясь проглотить горький ком в горле, и кусает себя за нижнюю губу до боли, чтобы не заплакать. Слезами она ничем себе не поможет, да и перегрызть прутья толстой железной решётки, которые смутно угадываются в кромешной тьме, тоже не сможет. Остаётся только дожидаться, пока кто-то из военных придёт сюда, чтобы решить её судьбу. — Пришла в себя? — из глубины темноты доносится тихий, приятный женский голос. Кэнди вздрагивает и резко оборачивается на звук, вглядываясь в черноту. Но попытка рассмотреть соседку терпит неудачу. Она решает ничего не отвечать, сжимаясь в комок ещё сильнее. Незнакомка, кажется, это понимает и издаёт короткий смешок. — Я слышала твой отчаянный вздох. — И что? — вопрос вырывается грубо, нехотя. Ей совсем не хочется вести бессмысленных разговоров в такой обстановке. — Здесь давно не было живых людей, — голос незнакомки остаётся спокойным, грубый тон её нисколько не задел. — Обычно всех, кого приводят, сразу убивают. Или уводят и не возвращают. — Почему ты ещё жива? — выпаливает Кэнди, и тут же жалеет о своей прямоте. — На всё воля божья. Кэнди непроизвольно поворачивает голову в сторону голоса, брови подскакивают вверх. Бог? Кто-то ещё и правда верит, что он существует? Она никогда не была верующей, но и атеисткой себя назвать не может. Однако оправдывать свою затянувшуюся жизнь и страдания «волей божьей» кажется ей сейчас как минимум глупо. — Давно ты здесь сидишь? — решает спросить, чтобы отвести тему от Бога. — Месяц. — За что? В ответ раздаётся звонкий смех, который к концу срывается на неприятную, сухую хрипотцу. Девушка ей кажется странной, не от мира сего. Возможно, за этот месяц одиночества и страха она и вовсе сошла с ума. Неужели Кэнди ждёт то же самое, если военные решат не убивать её сразу? Она продолжает ждать вменяемого ответа, но гулкая тишина растягивается на долгие десять минут. — Ты ответишь? — не выдерживает. — Я лишила глаза одного солдата, когда он катил ко мне свои грязные яйца. Вилкой. С разрешения Бога, конечно же. Он направил мою руку. Снова упоминание Бога, отчего Кэнди неловко передёргивает плечами. Если девушка всерьёз оправдывает свой, в общем-то, понятный и даже оправданный поступок божественным провидением, то она и правда сумасшедшая. — А тебя каким ветром сюда занесло? — интересуется незнакомка. — Доверилась не тому человеку, — коротко бросает Кэнди, снова кусая губу. — Парню? — ласковая, слегка игривая, почти сочувствующая интонация словно мягко высмеивает её, ставя в один ряд с миллионами других обманутых девушек. — Да, — и признавать это как-то стыдно. — Ах, все они милые предатели, — со смешком отзывается незнакомка. — Мужское слово, оно, знаешь, настолько лёгкое, что его ветерок сносит. Кэнди хмурит брови, чувство обиды вспыхивает с новой силой. Хоть она и сама себя корит за эту глупость, но смешного тут вообще ничего нет. Это не разбитое сердце из старой мелодрамы. Это — ловушка, плен и, возможно, смерть. — Не все, — упрямо бормочет в ответ. — Да-да, конечно, не все, — соглашается незнакомка. — Но ложь всегда присутствует в нашей жизни. Каждый божий день. Она в воздухе, которым мы дышим. — Не всегда, — слабо пытается возразить Кэнди, но её голос звучит неубедительно даже для неё самой. — Всегда, — тон незнакомки внезапно становится властным, отчего по рукам бегут мурашки. — Когда на душе паршиво и темно, ты говоришь окружающим, что всё хорошо, и растягиваешь губы в улыбке. Это — ложь. Те, кто всё ещё верит в лучшее в этом перевёрнутом, прогнившем насквозь мире, — врут в первую очередь самим себе. Даже когда мы не хотим о чём-то рассказывать и меняем тему разговора — это тоже ложь. Круговорот лжи в нашей жизни закончится лишь со смертью. Только мёртвые не лгут. Кэнди становится не по себе от этих слов. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты перестала обманывать себя. Смотри правде в глаза. Она жестока, неудобна, порой невыносима. Но только она помогает трезво мыслить. Видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким тебе хочется его видеть. Только на правде можно построить что-то настоящее. Кэнди опускает лоб на колени. Пальцы впиваются в ткань джинсов так, что ногти белеют. Она понимает слова незнакомки. Но иногда ложь служит опорой, чтобы окончательно не сломаться. Этакой подушкой, которую подкладываешь под голову, зная, что она набита шипами, но другого выбора нет. Сейчас правда такая: она пленница из-за своей собственной ошибки, и ждёт её лишь одна участь. — Меня зовут Кэнди, — слова выходят сами, будто их что-то выталкивает наружу. Она не понимает, зачем раскрывает своё имя, возможно, чтобы девушка из темноты запомнила ту, кто сама себя обрекла на смерть. — Сладкое имя для горького мира, — тонкая ирония не ускользает от слуха. — Я Ада. — Необычное имя для той, кто верит в Бога. Ада вновь смеётся своим звонким смехом. Он будто бросает вызов самой мрачной реальности. Затем с её стороны слышится шорох, будто она поднимается на ноги. Громкий удар по решётке, отчего по помещению разносится лязг. Словно в ответ с потолка раздаётся гудение. Тусклые лампы загораются одна за другой, выхватывая из темноты голые бетонные стены, решётки, разделяющие пространство на две клетки. Кэнди щурится от внезапной боли в глазах, моргает несколько раз, пытаясь привыкнуть к белому свету. Она поворачивает голову. Взгляд сразу же врезается в глубокое декольте приталенной майки на тонких бретелях, открывающее соблазнительную линию груди. Непроизвольно опускается на округлые бёдра, обтянутые белыми джинсами-скинни. На тонком запястье переплетены чёрные бусины чёток, между ними болтается маленький серебряный крестик, блестящий при каждом движении. И только потом взгляд поднимается к лицу. К лисьим, чуть раскосым глазам с карей радужкой. Длинные блондинистые пряди плавно убираются назад длинными пальцами с короткими ногтями. На пухлых, ярких даже без помады губах расплывается медленная, понимающая ухмылка. Выглядит Ада совсем не так, как Кэнди представляла себе верующую. В ней нет ни смирения, ни покорности, ни потусторонней отрешённости. Она больше напоминает дьяволицу, сошедшую со страниц какого-то запретного романа — опасную, манящую, абсолютно уверенную в себе. — В Бога верят сердцем, а не именем, дорогая, — говорит Ада. — Вера в него — это не про то, чтобы ходить в платочке и вздыхать. Это про то, чтобы сохранить свою душу целой. Не дать этому миру, — она широким жестом обводит рукой вокруг, — сжечь её дотла, превратить в пепел. Иногда для этого нужно быть не овечкой, а волчицей. Даже если на шее висит крестик. Кэнди продолжает смотреть на неё, полностью ошеломлённая. Образ Ады и её слова окончательно ломают все стереотипы. Она не фанатик, не сумасшедшая затворница. Её вера — личная, и оттого кажется единственно настоящей. — Вау… — только и может из себя выдавить Кэнди. Ада протягивает руки сквозь прутья решётки и облокачивается на металлическую перекладину. Этот небрежный жест снова выставляет напоказ соблазнительный изгиб её груди. Глаза Кэнди против её воли снова прилипают туда, а по щекам разливается жар. Становится даже неловко, когда она невольно сравнивает её формы со своими, более скромными. Но быстро отгоняет эти мысли прочь, когда Ада задаёт вопрос: — Ты одна приплыла на остров? — Да. Ложь вылетает сама собой, как защитная реакция, вбитая теперь в подкорку горьким опытом. Несмотря на всю обольстительную красоту и странное, возникающее между ними понимание, Кэнди не может доверять. Не после Сон Хана. Не после той ошибки, что привела её сюда. — Я поняла, — издаёт короткий, понимающий смешок Ада, чуть прищурив свои лисьи глаза. — Зачем ты приехала сюда? Вопрос прямой, как удар. Кэнди на секунду задумывается, но что скрывать теперь? — Найти ответы, — твёрдо отвечает она, — и убить тех, кто создал «Нексодон». — И как же ты одна собралась это сделать? — по столь лёгкой интонации понятно, что Ада играет, уже догадавшись, что та не одна, но проверяя, признается ли. — В нынешнем положении это будет не просто. Скорее, невозможно. Эти слова кажутся издёвкой, напоминанием о беспомощности. Вся решимость, гнев, что копился месяцами, упирается в прутья этой клетки, которая сама по себе является злой насмешкой над всеми планами. Кэнди резко отворачивает голову и упирается взглядом в серую стену. Больше сил нет смотреть на эту уверенную в себе женщину, на её проницательность, на свободу духа даже в заточении. Губы плотно сжаты. Она не планирует дальше развивать эту тему. Не будет ни оправдываться, ни рассказывать о группе. В тяжёлом молчании слышно только тихое гудение ламп. Ада, кажется, понимает её, а потому не настаивает и больше не задаёт никаких вопросов. Кэнди за эту тактичность внутренне благодарна. По крайней мере её оставляют наедине со своим стыдом и страхом. Через несколько минут вдруг слышится протяжный вой тяжёлых металлических петель где-то в глубине коридора. Обе девушки сразу реагируют на него, замирая, как дикие звери, уловившие запах опасности. Но чётких шагов солдатских ботинок не слышно, зато слышен лёгкий цокот когтей по бетонному полу. Кэнди резво вскакивает с места и подходит к решётке, обхватывая пальцами холодные прутья. Сердце в груди отбивает тревожный ритм, а светлые волоски на руках встают дыбом. Она узнаёт этот цокот, уже слышала его раньше. Кажется, военные решили от неё избавиться не свинцом, а клыками. Выпустили какую-то тварь. Но вопреки всем мрачным ожиданиям, на её лице вместо ужаса медленно расплывается широкая улыбка. Из-за угла коридора появляется Цербер. Янтарные глаза сразу находят Кэнди в полумраке камеры. Он подходит прямо к решётке и начинает принюхиваться, улавливая знакомый запах. — Боже, как же я рада тебя видеть, — выдыхает Кэнди. Она опускается на корточки, просовывая пальцы сквозь прутья. Цербер тычет ей сухим носом в ладонь и издаёт одобрительное рычание. А затем, без всякого предупреждения, резко бьёт мощной передней лапой по решётке. Грохот от удара заставляет Кэнди инстинктивно отскочить назад. Огромная пасть Цербера в следующее мгновение раскрывается, обнажая ряды острых клыков. Он впивается ими в холодный металл прута у самого основания. Раздаётся скрежещущий звук. Мышцы на его шее и плечах взбухают буграми. Рывок! С глухим лязгом первый прут, толщиной с палец, выгибается и отрывается, будто гнилая ветка. Цербер выплёвывает его на пол, исковерканный металл с грохотом отскакивает в угол. Таким же образом он повторяет эти движения. Каждый раз камера сотрясается от гула, а Кэнди зажмуривается, ожидая, что звук привлечёт всю охрану. Через несколько таких чудовищных усилий в прочной решётке зияет дыра, достаточно большая, чтобы пролезть человеку. — Вот это да-а, — протягивает Ада, наблюдая за процессом с неподдельным интересом. — Я слышала об этих псах, но не представляла, что они способны на такое. Кэнди аккуратно, стараясь не зацепиться, пролезает в зияющий проём. Первым делом она припадает к Церберу, обнимая его крепкую шею и зарываясь лицом в грубую, тёплую плоть на его загривке. — Спасибо, Цербер, — шепчет она с дрожью в голосе. — Спасибо. Цербер в ответ лишь фыркает, стряхивая с морды металлическую пыль, и бросает короткий взгляд на Аду в соседней клетке. Его тело слегка напрягается, глубоко в груди зарождается низкое рычание. — Она не угроза, всё хорошо, — быстро успокаивает Кэнди, проводя ладонью по его боку. — Адский пёс, — усмехается Ада, её лисьи глаза удовлетворённо сверкают в тусклом свете. Сам вид гигантского мутировавшего пса, похоже, нисколько её не пугает. — Только для врагов, — с лёгким смешком отвечает Кэнди, поднимаясь на ноги. Кэнди чувствует невероятный прилив сил. Она на свободе! Хотя нет, пока ещё не на свободе, но уже не в клетке и с Цербером рядом. Она переводит взгляд на Аду. В голову, как острый шип, впивается вопрос: а стоит ли помогать этой девушке? Но мысль тут же отбрасывается. Ещё одного удара в спину она не выдержит. Её долг — перед своей группой и только. — Было приятно познакомиться с тобой, Ада, — она прощается чисто формально, делая шаг назад и готовясь уйти отсюда подальше. — Взаимно, — кивает Ада, не пытаясь её удержать. Но затем добавляет, и в её тоне звучит хитрая, завлекающая нота: — Хочешь, дам подсказку, как устранить большинство солдат? Соблазн. Но Кэнди знает, что за любую информацию в этом мире приходится платить. — И что ты попросишь взамен? — спрашивает она, останавливаясь и сужая глаза. — А ты не промах, — усмехается Ада. — Условие простое: когда ты и твоя группа разберётесь со всеми виновниками здесь — освободи меня. — А если ничего не выйдет? — Тогда, дорогая, — она разводит руками, — мы обе останемся в проигрыше. Я в клетке, а ты — в могиле. Но я предпочитаю делать ставки на тех, у кого есть такие союзники, — она кивает в сторону Цербера. Кэнди переводит взгляд на пса. Он стоит неподвижно, но всё его тело напоминает сгусток готовой к взрыву энергии. Янтарные глаза неотрывно следят за Адой. Он явно не доверяет ей. Этот животный инстинкт заставляет Кэнди сильнее сомневаться. Предложенная сделка кажется выгодной. Но цена — это снова доверие и обязательство. Она решает схитрить. — Прежде чем я что-то пообещаю, поделись информацией. Я посмотрю, стоит ли она твоей свободы. Ада смотрит на неё долгим, изучающим взглядом, а затем медленно кивает, как будто уважая эту хитрость. — Мы сейчас находимся на подземном этаже лабораторного корпуса. Тебе нужно найти холодильную камеру в лаборантской, она на этом же этаже, в другом крыле. Там хранятся образцы вируса в колбах — прозрачная жидкость, как вода. Бери одну. Потом — на кухню. Она находится за лабораторным корпусом, зелёная дверь. В обед будут кормить солдат. Суп в огромном котле. Вирус не имеет вкуса и запаха, он бесцветный. Капни в котёл. Только, ради всего святого, не перепутай — для солдат и для врачей готовят отдельно. Кэнди слушает, затаив дыхание. — Но они... станут тварями, — тихо говорит она. — Именно, — голос Ады холоден, как сталь. — Тварей убить в разы легче, чем обученных солдат с автоматами. Они не умеют стрелять, не думают. А у вас, я уверена, есть оружие. Используйте их же стадо против них самих. — Допустим. Как подойти к котлу? Там же на кухне люди. — Дождись момента, когда они пойдут за продуктами на склад, он рядом. Но там есть камеры. За картинкой наблюдает лично генерал в своём кабинете на первом этаже лабораторного корпуса. Он педантичен. Но смотрит не постоянно. Нужно поймать момент. — Откуда ты всё это знаешь? — наконец вырывается у Кэнди главный вопрос. Ада улыбается своей таинственной улыбкой. — Я очень любопытная особа. А ещё... я люблю мармелад. Кэнди жуёт нижнюю губу, прокручивая в голове этот план. Информация не просто ценная — она катастрофически важная. Такой шанс может больше не подвернуться. Но как всё это провернуть одной? С Цербером — да, но он не сможет открыть холодильник или незаметно пробраться на людную кухню. С другой стороны... если ей удастся это сделать, если сумеет посеять хаос в самом сердце вражеского логова, ослабить гарнизон... это будет не просто искупление вины. Это будет огромная помощь группе. Шанс выровнять шансы. Риск невероятный. Но и награда... — Хорошо, — говорит Кэнди, глядя Аде прямо в глаза. — Если победа будет за нами, ты будешь свободной. Я лично прослежу за этим. — Тогда я буду молиться за вас. Кэнди кивает, поворачивается и кладёт руку на могучую спину Цербера, чувствуя под ладонью твёрдые, готовые к действию мышцы. — Пошли, Цербер. Пора наводить свой порядок. Они вместе выходят из тускло освещённого пространства у камер в абсолютно тёмный коридор. Кэнди, стараясь не шуметь, закрывает за собой массивную металлическую дверь и невольно зажмуривается, когда петли снова издают противный вой. Она прислушивается — тишина. Если солдаты придут с утренней проверкой и обнаружат дыру в решётке её камеры, поднимут тревогу. Значит, у неё есть в запасе лишь несколько часов. За это время нужно найти не только вирус, но и надёжное укрытие, где её точно не смогут обнаружить до решающего момента. Кэнди идёт вдоль бетонной стены, ощупывая её ладонью, шагая прямо, наугад. Цербер движется рядом бесшумной тенью. Само его присутствие ощущается как единственная гарантия безопасности. Они доходят до первой двери с маленьким круглым иллюминатором на уровне глаз. Кэнди прижимается к нему, заглядывая внутрь, прищуривается, пытаясь что-то разглядеть в кромешной тьме за стеклом. Ничего. Решив действовать напрямую, дёргает за ручку — закрыто. — Чёрт, — шипит она, упираясь лбом в холодную дверную панель. Цербер поднимает на неё свой умный янтарный взгляд и медленно прикладывает огромную лапу к двери рядом с ручкой, словно предлагая свою грубую силу. Кэнди мотает головой. Нет. Если здесь обнаружат следы взлома, да ещё с такими характерными царапинами от когтей мутировавшего пса, план провалится моментально. Ключ, вероятнее всего, находится у кого-то из учёных, а может, и у самого генерала в кабинете. Была не была. Они крадутся к узкой лестнице, ведущей на верхний этаж. Поднимаются так тихо, что даже мыши позавидовали бы. Наверху Кэнди осторожно выглядывает из-за угла. Коридор здесь хорошо освещён тусклыми лампами. И первый же вопрос: как Церберу удалось пробраться через этот коридор незамеченным? Хотя, учитывая его скорость, — промелькнул и всё. Прямо по коридору, в самом его конце, видна солидная дверь из тёмного полированного дерева. На ней — латунная табличка. Кэнди, пригнувшись, на цыпочках подбирается к ней и прикладывает ухо к поверхности. — ...с утра вы обязаны их найти! — доносится из-за двери грубый голос, полный ярости и бескомпромиссности. — Если снова вернётесь с плохими новостями, поставлю перед стенкой, уяснил? Слышатся тяжёлые шаги, приближающиеся к двери. Кэнди резко отскакивает от неё, сердце подпрыгивает к горлу. Она бегло осматривается, замечая с правой стороны дверь в какую-то комнату. Не раздумывая, она ныряет внутрь, Цербер юркает следом за ней. Кэнди прижимается к стене, затаив дыхание. Слышен звук открывающейся и захлопывающейся двери, затем удаляющиеся шаги. Сердце колотится как бешеное. Пока она достанет эту чёртову колбу с вирусом, можно десять раз поседеть. И тут, в тишине комнаты, раздаётся знакомый голос. Он бьёт её по затылку, по лопаткам, заставляя вздрогнуть всем телом, а сердце и вовсе замирает. — Кэнди? Цербер реагирует первым. Он разворачивается с молниеносной реакцией, становясь между ней и источником звука. Из мясистых подушечек лап выдвигаются серповидные когти, блестящие в полумраке комнаты. Сон Хан — а это его комната — стоит посредине, застигнутый врасплох. При виде готового к убийству чудовища его лицо резко бледнеет, глаза расширяются. Он замирает, не смея пошевелиться. — Цербер, нельзя! — резко бросает Кэнди. Цербер издаёт недовольное ворчание. Когти остаются выдвинутыми, а тело — напряжённым. Кэнди поворачивается к Сон Хану. И пока Цербер с огромным усилием сдерживает свою инстинктивную ярость, она делает несколько резких шагов вперёд. Вся её накопившаяся злость, обида, стыд и страх сжимаются в кулак, который с размаху врезается в скулу объекта её глупой влюблённости. Сон Хан слегка отшатывается и закрывает ладонью место удара. В его глазах — шок, боль и что-то ещё, что она не хочет разбирать. — Я сто раз пожалела, что не выстрелила тебе в спину, — выплёвывает Кэнди. — Прости, — хрипло, сдавленно произносит Сон Хан, выпрямляясь, но руку от лица не убирает. В его голосе слышится искреннее раскаяние, но для неё это уже ничего не значит. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я просто... испугался. — Лжец! — её голос звенит от ярости. — Ты прекрасно знал, куда ведёшь меня! Ты использовал меня! — Я не выдал твою группу! — спешит оправдаться он. — Отец спрашивал, была ли ты одна. Я сказал, что да. Но они сами... они сами дали о себе знать двумя взрывами за воротами. Военные их не нашли, у них ещё есть время, чтобы... — Закрой рот! — перебивает она, понижая голос до уверенного шёпота. — Мои ребята справятся со всеми твоими игрушечными солдатиками с закрытыми глазами! Цербер, улавливая её нарастающий гнев, издаёт утробное рычание, которое вибрирует в самом воздухе. Он проводит когтями по плинтусу, оставляя на нём глубокие, рваные борозды. Сон Хан нервно сглатывает, следя за этим разрушительным жестом. Он отчётливо понимает: это чудовище сдерживается только из-за Кэнди, но от этого не становится менее страшно. Это лишь подчёркивает, какую власть она имеет над этой силой. — Слушай, я... — он делает шаг вперёд, но замолкает, видя, как напрягается Цербер. — Я могу тебе чем-нибудь помочь, чтобы загладить вину. Сейчас. Чем угодно. — Да-да, конечно, — с мрачной усмешкой отвечает Кэнди. — Помочь? Как? Спрятать меня в шкафу, а потом быстренько сдать своему дорогому папочке, чтобы выслужиться? Нет уж. — Нет! — в его голосе прорывается отчаяние. — Я этого не сделаю. Клянусь. Кэнди смотрит на него несколько секунд, её грудь высоко поднимается от глубокого вдоха. — Я тебе не верю, милый. Ни одному твоему слову. Ты уже показал, на что способен. — Кэнди, пожалуйста, — умоляет Сон Хан, а его ладони складываются в молящем жесте, будто он стоит перед иконой, а не перед разъярённой девушкой с монстром на поводке. — Мне правда очень жаль. Я боялся, что твои люди убьют меня. — Они не убьют тебя, потому что это сделаю лично я, — сквозь стиснутые зубы цедит Кэнди. Она глуха ко всем его оправданиям и мольбам. Сон Хан, видя, что слова не действуют, идёт, как ей кажется, на крайние меры. Медленно, не сводя с неё взгляда, он опускается на колени на холодный пол. Он больше не смотрит на Цербера, чьё рычание всё ещё вибрирует в воздухе, грозя перерасти в атаку. Его глаза прикованы только к её глазам, горящим такой чистой злобой, что это одновременно пугает и... восхищает. Да, он восхищается ею даже сейчас. — Знаю, — сокрушается Сон Хан. — Я сплошное разочарование, как для своего отца, так и для тебя теперь. Но позволь мне хоть как-то загладить вину. Хоть что-то сделать. Не для прощения. Просто... чтобы не чувствовать себя последней тварью. Кэнди раздражённо выдыхает. Вся эта ситуация напоминает ей дурацкую, переигранную мелодраму, где она, по сценарию, должна расплакаться, обнять его и сказать, что всё-всё прощает. Но она не такая героиня. Взгляд, блуждая по комнате в поисках решения, падает на письменный стол. На нём, рядом с компьютером, стоит простая стеклянная баночка с ручками и карандашами. В голову стреляет идея. — Дай мне лист бумаги и ручку. Сон Хан слегка вздрагивает от неожиданности такой просьбы, но, не задавая лишних вопросов, быстро поднимается с колен. Он подходит к столу, достаёт из выдвижного ящика небольшой блокнот в твёрдой обложке и берёт шариковую ручку. Затем возвращается и протягивает ей. Кэнди быстро что-то пишет на верхнем листе угловатым почерком. Закончив, она с силой вырывает страницу, а сам блокнот грубо впечатывает ему в грудь. В этот миг их руки ненадолго соприкасаются: его ладонь, тёплая и влажная, ложится поверх её холодных пальцев, чтобы удержать блокнот. Кэнди резко одёргивает свою руку. Не глядя на него, она приседает перед Цербером, который наблюдал за ними с настороженным молчанием. Его янтарные глаза теперь прикованы к ней. — Малыш, послушай, — медленно проговаривает она, дёргая рукой с запиской перед его глазами, чтобы привлечь внимание. — Тебе нужно вернуться вот с этой бумажкой к Чонгуку. Я останусь здесь. Цербер издаёт недовольное рычание и бросает взгляд на Сон Хана, будто не желая уходить, не отведав его сочное бедро. — Пожалуйста, Цербер, — голос Кэнди становится мягче, почти умоляющим. — Это очень-очень важно. Доставь это к Чонгуку. Только ты сможешь. Пёс фыркает, выражая своё неодобрение, но, кажется, понимает. Серповидные когти исчезают. Он осторожно раскрывает свою огромную пасть, обнажая ряды страшных зубов. Кэнди слегка неуверенно вкладывает сложенную в несколько раз записку ему за клык, где она не мешает и не будет проглочена. Затем она подходит к двери, прислушивается ещё раз и, убедившись, что в коридоре пусто, приоткрывает её ровно настолько, чтобы пропустить массивное тело пса. — Будь осторожен, — шепчет ему вдогонку. Цербер одним бесшумным движением выскальзывает в освещённый коридор и растворяется в нём, будто его и не было. Кэнди закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, чувствуя внезапную пустоту и тишину, которые теперь заполняют комнату. Без Цербера она снова чувствует себя уязвимой. Но и более свободной в своих действиях. — Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, — нарушает молчание Сон Хан. — Ко мне в комнату никто не заходит без стука. Даже отец. Здесь... безопасно. — Уйди с глаз, — требует Кэнди, не глядя на него. Сон Хан молча опускает голову в покорном жесте и отходит к своей узкой кровати у стены. Он садится на её край, уставившись в пол с полным поражением. Дальше они сидят в угнетённом молчании. В нём варятся их собственные противоречивые мысли. Кэнди прислушивается к каждому звуку за дверью, прокручивая в голове план с вирусом, надеясь, что её записка дойдёт до Чонгука, и они смогут скоординировать действия. А Сон Хан... он сидит, сжимая в руках блокнот, который она вручила ему, и чувствует на своей коже жгучее прикосновение её пальцев. Цербер, сливаясь с ночными тенями, вынюхивает своего вожака. Его невероятно чувствительный нос просеивает сотни чужих запахов: пот, пыль, металл, порох, страх. И среди них знакомый, тёплый, пахнущий пылью дорог, лесом, кровью и чем-то неуловимо своим. Запах Чонгука. Он здесь, в этом враждебном месте. Цербер подбегает к массивным деревянным дверям, ведущим в казарму. Он встаёт на задние лапы, передней дёргает за металлическую ручку, а затем упирается головой в деревянную панель и с лёгким толчком открывает её. Внутри темно и воняет. Слышится дыхание десятков спящих людей. Все они спрятаны под серыми одеялами, превратившись в безликие бугры на двухъярусных кроватях. Но нужный бугор Цербер узнаёт безошибочно. Он бесшумно крадётся между рядами коек, останавливаясь у нижней, в самом углу помещения. Ставит передние лапы на тонкий матрас, отчего пружины тихо скрипят, и начинает настойчиво тыкать носом в бугор под одеялом. Чонгук резко подрывается на кровати, сердце чуть ли не выскакивает из груди от внезапного пробуждения и двух горящих в темноте точек. Он отшатывается к стене, едва удерживая равновесие на узкой койке. Сонливость смывает ледяной волной адреналина. Он быстро сбрасывает с себя одеяло, глаза метаются по казарме. Тишина. Всё тихо, спокойно. Никто не проснулся. Но какого чёрта тут делает Цербер?! Пёс, видя, что он проснулся, отбегает на пару шагов в сторону выхода и кивает массивной мордой в ту же сторону, призывая за собой. Чонгук не раздумывает. Быстро натягивает на ноги ботинки, хватает с торца кровати свою куртку и, затаив дыхание, на цыпочках крадётся следом за ускользающей в темноте тенью. На улице его тело, согретое крепким, хоть и недолгим сном, пронзает озноб от резкого порыва ночного ветра. Взъерошенные волосы тут же спутываются в ещё больший хаос. Цербер ведёт его за угол казармы, подальше от чьих-либо глаз, и усаживается на землю. Затем раскрывает свою огромную пасть. Чонгук, всё ещё не до конца сообразив, что происходит, смотрит на него с беспокойством. — Ты голоден? — первое, что приходит в сонную голову. Цербер бьёт передней лапой по земле в знак нетерпения, но пасть не закрывает. — У тебя... зуб болит? — новое предположение, уже слышится замешательство в хриплом голосе. В ответ раздаётся тихое, но явно недовольное рычание. Чонгук, осознав, что это не просто каприз, осторожно присаживается перед псом на корточки. Он с некоторым сомнением заглядывает в зияющую пасть и видит нечто белое, зажатое между клыком и щекой. Сердце ёкает. Он медленно, стараясь не сделать резких движений, протягивает руку. Пальцы нащупывают влажную, но целую бумажку. Он осторожно извлекает её. Цербер с облегчением смыкает челюсти с тихим щелчком и фыркает, отводя морду, словно говоря: «Ну наконец-то!» Чонгук, игнорируя холод и странность ситуации, быстро, дрожащими от волнения пальцами, разворачивает смятую, пропитанную слюной записку. Он щурится, пытаясь разобрать слова в скупом свете луны, и пробегается глазами по тексту: «Это Кэнди.

Цербер помог мне выбраться из камеры. Прячусь в лабораторном корпусе. У меня есть план, как убить большинство, а то и всех солдат. С помощью вируса, который я собираюсь украсть. Они станут тварями, но с ними не будет таких больших проблем, как с живыми. Я постараюсь сделать это завтра. Подайте мне сигнал, что вы рядом и готовы действовать.

P.S. — извини меня.»

Воздух вырывается из его лёгких тихим, сдавленным звуком. Он замирает, вцепившись в бумажку, перечитывая строки снова и снова. Кэнди жива. На свободе. У неё есть план. Опасный, безумный, но план. Чонгук поднимает взгляд на Цербера. Пёс сидит, внимательно наблюдая за его реакцией, янтарные глаза теперь кажутся полными почти человеческого понимания. — Хороший мальчик, — выдыхает он, протягивает руку и грубо, но с огромной нежностью, треплет Цербера за ухом. — Очень хороший мальчик. Ты спас её. Цербер в ответ лишь издаёт короткое, довольное ворчание и тычется носом ему в колено. Чонгук встаёт, сжимая записку в кулаке так, что костяшки белеют. В груди бушует ураган эмоций — облегчение, гордость за Кэнди, страх за неё, адреналин от предстоящего. Он смотрит в сторону казармы, где спит группа в окружении врагов, и в сторону тёмного силуэта лабораторного корпуса, где сейчас прячется их подруга. У них есть время до завтра. Нужно обсудить это с Джином и Тэхёном. Придумать сигнал. Быть готовыми. — Пойдём, — тихо говорит он Церберу. — Надо всех разбудить. Спокойной ночи больше не будет.