Nexodon

Плац, усеянный телами заражённых солдат, погружён в кромешную тьму. Очертания их тел выглядят жутко, как притаившиеся монстры. В воздухе витает тяжёлый запах смерти, и каждый его чувствует по-разному. Но никто не испытывает сожалений за содеянное. Так было нужно. Эта простая истина держит на ногах, когда все остальные чувства притупились. — Нужно закрыть ворота пока что, — отмечает Юнги, глядя в их сторону. — И обыскать территорию. Мы ещё не нашли учёных. — Сон Хан говорил, что они прячутся в бункере на случай тревоги, — говорит Кэнди, голос звучит хрипло от напряжения. — Наверное, сидят там до сих пор, трясутся. — Мы найдём их позже, — говорит Чимин. — Сначала нужно узнать, как там раненые. — Кого, кроме Джина, ещё задело? — спрашивает Чонгук. Во всей заварушке и темноте крики и выстрелы сливались в общий рёв. Но он точно видел, как все стояли, боролись. Джин упал, это да. Но остальные... — Тэхёна и Ёнхвана ранили, когда они помогали мне уносить Джина подальше от стрельбы, — тяжело вздыхает Юнги, чувствуя себя немного виноватым. — Их задели пули генерала. — Что?! Слово вырывается у Чонгука резко, непроизвольно, как удар под дых. Сердце пропускает удар, замирает, а потом бьётся с такой бешеной силой, что в ушах появляется звон. Он не ждёт объяснений, оправданий, деталей. В ту же секунду разворачивается и бежит к дверям казармы. Ноги сами несут его, обгоняя мысль. Чонгук влетает в помещение, даже не замедляя шага, перепрыгивает через беспорядочно валяющиеся на полу вещи и трупы. Лестница на второй этаж, откуда доносятся приглушённые голоса, лязг металла, сдержанные команды. Он уже выскакивает на площадку второго этажа и хочет завернуть за угол, но сильная рука резко хватает его за грудки и отталкивает назад. — Они оперируют. Нельзя пока, — серьёзно говорит Хосок, стоящий в проёме. — Пусти меня! — кричит Чонгук, вкладывая в свой голос всю накопленную боль, страх и ярость. Он снова пытается прорваться, толкнув Хосока плечом. Но Хосок сильнее и, главное, спокойнее в этот момент. Он не отвечает агрессией, но решительно оттесняет Чонгука назад, не позволяя заглянуть за угол. — Чонгук, — голос его становится тише, но не теряет твёрдости. — Там врачи. Они делают всё возможное. Намджун следит за всем. Но Чонгук не слышит утешений. Всё его существо, каждая нервная клетка хватается за хрипловатый, сдавленный стон, донёсшийся из-за угла. Стон, который он узнает из тысячи. Этот звук подрывает весь здравый смысл и терпение. Слепая потребность увидеть, убедиться, прикоснуться перевешивает всё. Он грубо отталкивает Хосока к стене, больше не пытаясь быть осторожным, и забегает за угол. Глаза с дикостью метаются по помещению и находят. Тэхён лежит на полу, на расстеленной серой простыне, уже наполовину залитой кровью. На нём только нижнее бельё и алая бандана, повязанная на запястье. Рядом какой-то мужчина в белом халате, уже запачканном, с напряжённым лицом. Чонгук подбегает и падает на колени, холодными, дрожащими ладонями обхватывает бледное, влажное лицо Тэхёна. Кожа под пальцами горячая, живая, но такая хрупкая. — Что ты делаешь?! — возмущённо шипит врач, подняв взгляд. — Выйди отсюда немедленно! Ты заносишь грязь! Чонгук не слышит его. Он не слышит ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения и прерывистого дыхания Тэхёна. Он смотрит, как трепещут под тонкой кожей закрытые веки, как губы, всегда готовые к усмешке или язвительному замечанию, сейчас искажены гримасой сдерживаемой боли. Его взгляд, будто притянутый магнитом, медленно сползает с лица вниз. На пробитое насквозь плечо, на котором уже наложена давящая повязка, но кровь всё равно просачивается, окрашивая бинты в багровый цвет. Затем на бедро — и тут Чонгук замирает, чувствуя, как желудок сжимается. На бедре, чуть ниже паха, зияет глубокий, рваный разрез. А пальцы врача держат хирургические щипцы, в стальных браншах зажата маленькая, деформированная, окровавленная железяка — обломок пули. Эта уродливая вещица кажется воплощением всего зла этого мира. Это внутри Тэхёна. Это причиняет ему боль. В глазах Чонгука всё плывёт от ярости, беспомощности и такого острого страха, что его тошнит. В этот момент сильные руки хватают его под мышки так легко, будто игрушечного мишку, и ставят на ноги, отрывая от Тэхёна. — Ему помогают, — говорит Намджун прямо ему на ухо, полушёпотом, но так, что каждое слово врезается в сознание, как гвоздь. — Они вытаскивают осколки, останавливают кровь. Ты здесь только нервируешь всех, включая его. Подожди снаружи. Как только можно будет — я сам тебя позову. Чонгук смотрит в суровое лицо Намджуна, а затем снова на бледный профиль Тэхёна на полу. Врач уже вернулся к работе, игнорируя его присутствие. Щипцы сбрасывают окровавленный металл в лоток с тихим, зловещим звоном, который отдаётся в ушах ударом церковного колокола. Силы внезапно покидают Чонгука. Он позволяет Намджуну развернуть себя, готовый безвольно последовать за ним на первый этаж. Но уйти им не даёт голос. Слабый, дрожащий, пропитанный той же усталостью и болью, что и стон Тэхёна. Но принадлежит он другому человеку. — Сын?.. — произносит кто-то сзади. Намджун удивлённо вздёргивает бровями, поворачивая голову. Его взгляд находит врача, который только что закончил перевязывать простреленную ногу Ёнхвана. Лицо выражает сейчас не шок от бойни, а нечто гораздо более личное, ошеломляющее. Врач смотрит прямо на Чонгука. В его глазах борются потрясение и болезненная надежда. Намджун медленно переводит взгляд на замершего Чонгука. Тот не оборачивается. Он смотрит на грязный пол широко раскрытыми глазами. Плечи напряжены до дрожи, кулаки сжаты. — Ничего себе, — само собой вырывается у Намджуна шёпотом, полным понимания и тяжести этого момента. Воздух в комнате сгущается. Даже врач, оперировавший Тэхёна, на секунду отрывает взгляд от раны, чтобы оценить странную паузу. Ёнхван, лежащий на соседней простыне, приоткрывает глаза. Его взгляд скользит между застывшими фигурами. Только Тэхён, погружённый в пучину собственной агонии и действия анестетика, остаётся вне этого внезапно наступившего напряжённого молчания. Чонгук стоит спиной к отцу, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Голос, который он не слышал так давно, сейчас звучит здесь, среди крови, боли и смерти. И называет его сыном. Слово, которое сейчас кажется таким же чужим и неуместным, как и всё в этом проклятом месте. Он силой заставляет себя повернуться и наконец встречается глазами с отцом. Всё в этом человеке знакомо и одновременно чуждо. Те же карие глаза, но теперь в них лишь отчаянная усталость. Те же черты, но измождённые, состарившиеся не годами, а ужасом. — Здравствуй, — хрипло произносит Чонгук. Отец несколько секунд просто смотрит ему в глаза, будто пытаясь отыскать в них того мальчика, которого знал. Потом что-то в его лице меняется. В два быстрых, порывистых шага он преодолевает расстояние между ними и крепко, почти болезненно обхватывает сына, заставляя Намджуна отступить в сторону. Объятие сильное, тряское. Чонгук чувствует, как напряжённые, жилистые руки отца впиваются ему в спину, прижимая так, будто хотят вдавить внутрь себя, спрятать от всего кошмара. Он машинально поднимает свои руки, они дрожат мелкой, неконтролируемой дрожью. Он кладёт их отцу на спину, но не обнимает в ответ. И тогда слышит тихие, сдавленные всхлипы, которые отец пытается заглушить, уткнувшись лицом в его плечо. Плечи вздрагивают. Он плачет. Впервые за всю жизнь Чонгук видит, вернее, чувствует слёзы отца. Они должны означать что-то вроде радости, раскаяния или облегчения… Но внутри Чонгука только гулкая пустота. Все мысли, всё его существо приковано к бледному, искажённому болью лицу Тэхёна. К хриплому дыханию, к пятнам крови. Наверное, это неправильно. Не по-человечески. В глубине этой пустоты он чувствует острый укол. Что-то вроде вины. Тупая, давящая вина за то, что не может ответить на эти слёзы, за то, что его сердце сейчас принадлежит не родной крови, а тому, кого полюбило больше жизни в аду. Но укол настолько слабый, что он тонет в океане страха за Тэхёна, в острой, режущей тревоге, которая перевешивает всё остальное. Чонгук стоит, застывший в этом чужом объятии, пока отец сжимает его всё крепче, а собственные руки так и остаются беспомощно лежать на его спине, не в силах ни обнять, ни оттолкнуть. Он просто ждёт, когда это кончится, чтобы снова повернуться к тому, кто для него сейчас действительно важен. — Дон Су, вам лучше поговорить в другом месте, — ровно, но с ноткой усталой настойчивости произносит пожилой врач, не отрываясь стола, где лежит Джин. Его руки, уверенные и быстрые, продолжают работу, а голос звучит как напоминание о приоритетах. Здесь всё ещё идет борьба за жизни. Дон Су — отец Чонгука — вздрагивает, будто очнувшись после транса. Он тут же отстраняется от сына. Широкой ладонью грубо вытирает лицо, смазывая слёзы. Ему нужно было убедиться, что сын — настоящий, что тот не призрак, не галлюцинация, вызванная стрессом и отчаянием. Все эти долгие месяцы в этой бетонной ловушке он считал, что его жена и сын погибли в хаосе, который поглотил мир. И вот теперь надежда, которую он давно похоронил, материализовалась самым невероятным и болезненным образом. — Давай выйдем на улицу, — говорит он тихо, голос всё ещё дрожит, но в нём уже слышна попытка взять себя в руки. Взгляд блуждает между Чонгуком и лежащим Тэхёном, будто он только сейчас осознаёт весь контекст. Чонгук кивает. Едва заметно. Ему не хочется разговаривать. Не сейчас. Но и отказать — резко оттолкнуть этого плачущего, сломленного человека, который всё-таки его отец — он не может. Внутри идёт тихая, изматывающая гражданская война между долгом сына, каким бы абстрактным он ни стал, и всепоглощающим страхом за любимого человека. Перед тем как повернуться, он на секунду задерживает взгляд на Тэхёне. Врач уже закончил извлекать осколки из бедра и теперь быстро, уверенно зашивает рану. Лицо Тэхёна всё такое же бледное, но выглядит уже спокойнее. Намджун хлопает его по плечу, выражая этим жестом и свою поддержку, и понимание. Чонгук делает глубокий, неровный вдох и разворачивается, следуя за отцом, который уже движется к лестнице. Он проходит мимо Хосока. Их взгляды встречаются, и тот едва заметно кивает, давая понять, что всё в порядке. Они спускаются по лестнице, минуя следы недавней бойни, и оказываются на плацу. Ночь холодная, тихая, если не считать отдалённых звуков из казармы. Отец останавливается, поворачивается к нему. В его глазах Чонгук видит целый шквал невысказанных вопросов, боли и той самой вины, которую он сам только что едва ощутил. — Я… я думал, ты мёртв, — наконец вырывается у Дон Су. Слова звучат грубо, сдавленно, как будто их вытаскивают клещами из самого горла. — Когда я получил твои голосовые сообщения, сразу позвонил тебе. Но в клинику ворвались военные. Кричали про эвакуацию «важных кадров». Сеть легла. Я настаивал, кричал, что мне нужно к тебе и маме. Меня скрутили, буквально затолкали в бронированный фургон. А когда мы уже были в море, какой-то офицер буркнул, что от Сеула остался лишь пепел. — Мама мертва, — говорит Чонгук. В его тоне нет ни капли жалости, ни попытки смягчить удар. Это факт, такой же неоспоримый, как и трупы вокруг. От этой жестокой прямоты отец вздрагивает всем телом. Он смотрит на сына с новой порцией боли. Но затем медленно, тяжело кивает. Кивает так, словно только сейчас, услышав это из уст сына, он окончательно принимает эту истину. Принимает и хоронит. — Я рад, что ты выжил, сынок, — улыбка получается измученной, треснутой, как высохшая земля. Чонгук смотрит на эту улыбку и чувствует, как слабая иголка вины снова колет где-то глубоко внутри. Но он не позволяет ей двинуться дальше. — Я выжил благодаря человеку, который сейчас лежит на простыне с простреленным бедром и плечом, — уже теплее говорит он. — Это он вывез меня из Сеула, когда я уже не верил, что есть куда идти. Он научил меня не просто выживать, а сражаться. Он помог мне дожить до этого дня, — Чонгук делает паузу, взгляд устремляется к освещённому окну на втором этаже. — И все эти люди, которые помогли убить этих солдат, они не просто союзники. Они — моя семья. — Ты очень привязан к тому парню, — отмечает отец, основываясь на недавнем инциденте. — Сразу к нему побежал, а не к другим раненым. — Другие для меня также важны, — говорит он ровно, но с лёгким подтекстом, что их важность иного статуса. — Но Тэхён… Тэхён мой любимый человек. Дон Су чуть хмурится, отчего морщины на его лбу становятся глубже. Он смотрит на сына тяжело, недоуменно, будто перед ним заговорили на чужом языке. — Любимый человек? Не просто друг, союзник? — переспрашивает он. — Любимый человек, — уверенно повторяет Чонгук. Дон Су замирает. Взгляд блуждает по лицу сына, ища там признаки бунта, юношеского максимализма, чего угодно, что может объяснить эти два слова в более привычных, пусть и неприятных, категориях. Но находит лишь взрослую, выстраданную твёрдость. — Он же… — фраза обрывается, не находя продолжения в словарном запасе человека, для которого такого рода отношения просто невозможны. — Это… это неправильно, Гук. — Отец, в том мире, который ты считал правильным, нас с мамой бросили умирать, а людей превратили в голодных тварей. Здесь и сейчас «правильно» — это держать в руках оружие и прикрывать спину тому, кто прикрывает твою. «Правильно» — это не дать умереть тому, кто для тебя важен. Всё остальное сгорело. Вместе с Сеулом. Вместе с твоей клиникой. Вместе с понятиями о том, что «правильно», а что — нет. Чонгук делает шаг ближе, глаза горят холодным огнём. — Тэхён — мой человек. Он научил меня жить в новом мире. Он спасал меня, когда я уже не хотел спасаться. Он смеётся, когда страшно, и держит меня за руку, когда больно. И если это «неправильно» по меркам того пепла, что остался от прошлого… то мне плевать. Моё «правильно» сейчас — это он. И пока он дышит, пока его сердце бьётся, для меня есть смысл продолжать жить. Всё остальное — просто шум. Дон Су полностью ошеломлён таким признанием. Его глаза широко раскрыты, будто он видит перед собой не сына, а пришельца с другой планеты. Мысли разбегаются, не зная, за что ухватиться. Благодарность этому Тэхёну за спасение сына — да, она есть. Но всё, что за ней следует… Любовь? В его выстроенной, упорядоченной, хоть и рухнувшей, картине мира это слово в таком контексте не хочет укладываться. Как ни крути, как ни пытайся понять через призму собственной боли и вины — не получается. Он никогда не замечал за сыном таких… намёков. Ничего. Просто обычный мальчик. И в этом хаосе мыслей вдруг рождается одна. Ядовитая, защитная, построенная на страхе и непонимании. Возможно, Чонгук и правда привязался к этому парню из-за спасённой жизни. Увидел в нём героя, спасителя. А тот, видя такую наивность, такую детскую доверчивость и потребность в опоре, мог этим воспользоваться. В этом мире выживают хитрейшие. Мог подменить понятия, втереться в доверие, сломать хрупкую психику парня, только что потерявшего всё… Мысль формируется в ужасный вывод, и он, ещё не осознав до конца, что говорит, уже выдавливает его наружу: — Он сломал тебя… Чонгук неотрывно смотрит в глаза отца. — Ты говоришь, он сломал меня, потому что не понимаешь, что стало со мной после того, как ты исчез. Ты видишь результат — мужчину, который любит другого мужчину, — и ищешь этому простое, удобное объяснение: «Его сломали». Но это побег от правды, а не объяснение. Правда в том, что мир, который ты знал, сломал нас всех. Тэхён помог мне научиться ходить по его обломкам. И эта любовь крепче и честнее всего, что я знал до этого. Потому что она прошла проверку на смерть и выдержала. — Прекрати нести эту чушь! — Дон Су теряет всякую сдержанность. Лицо искажается внезапной, ядовитой злобой. — Ты ничего не понимаешь! Он воспользовался тобой! Увидел потерянного, сломленного щенка и сделал из тебя… сделал из тебя это! — он дико машет рукой в сторону Чонгука, будто не может даже назвать того, кем стал его сын. — Это не любовь! Это болезнь! Это извращение, порождённое страхом и болью! Ты цепляешься за первого, кто проявил к тебе хоть каплю жалости, и называешь это чувством! Ты даже не представляешь, что такое настоящая… Он обрывает себя, дыхание срывается. Но глаза горят бешеным огнём. Вся его накопленная за месяцы плена беспомощность, вина за жену, страх перед новым миром — всё это выливается сейчас в гнев на сына, который оказался не тем, кого он надеялся найти. Который оказался чужим. — Я твой отец! — выкрикивает он. — И я говорю тебе: одумайся! Этот… этот Тэхён сделал тебя своим… своим солдатом, своей игрушкой! Ты даже не видишь этого, потому что он «спас» тебя? А я что, не пытался?! Меня силой увезли! — он бьёт себя кулаком в грудь. — Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я не хотел к тебе? Но я… я не мог! А он смог? И что, теперь он твой герой, а я — предатель, которого можно обвинять во всех грехах?! И ты ещё смеешь говорить мне о какой-то «правде»?! Чонгук продолжает смотреть в гневный, искажённый ненавистью взгляд отца. Но что-то внутри него ломается. Тихий голос разума, пытавшийся сохранить остатки долга, гаснет под лавиной чёрного гнева. Чудовище, дремавшее в нём, пробуждается. Оно не слышит аргументов. Оно слышит только одно: этот человек своими ядовитыми словами оскверняет всё, что свято его сердцу. Ладно бы грязь лилась на него самого. Он бы выдержал. Но вся мерзость льётся на Тэхёна. На того, кто стал его светом в кромешной тьме. Чонгук делает резкий шаг вперёд, становясь вплотную к отцу. Он так грубо сжимает в кулаках ткань его белого халата, что костяшки белеют, а на тыльной стороне ладоней вздуваются вены. Дыхание горячее и прерывистое, а в глазах абсолютная тьма. Голос, когда он начинает говорить, звучит как низкое, опасное рычание внутреннего чудовища: — Ты… никогда… больше… не посмеешь… говорить о нём… в таком тоне. Понял? Его хватка становится ещё сильнее, ткань трещит под напором. — Ты хочешь поговорить о предательстве? О том, кто кого бросил? — губы искривляются в уродливую ухмылку. — Ты сдался, поверил, что от нас остался пепел, и сложил руки. А он — нет. Он шёл по этому пеплу, пока не нашёл меня. Он дал мне оружие и показал, как сражаться за себя. За тех, кто рядом. В отличие от тебя. И твоё мнение… твои жалкие, гнилые понятия о «правильном» и «неправильном»... — он отпускает одну руку и тычет пальцем отцу прямо в грудь, где должно биться сердце. — Они здесь ничего не значат. Ровным счётом. Ни-че-го. Чонгук отталкивает отца от себя, и тот, пошатываясь, делает несколько шагов назад. Лицо его теперь выражает не гнев, а чистый ужас перед тем, кого он породил, но больше не узнаёт. — Теперь слушай внимательно, — говорит Чонгук, голос снова становится ровным, но в нём теперь звучит сталь, закалённая в крови. — Ты пойдёшь туда, к другим врачам. Будешь делать свою работу. Поможешь нашим раненым. И будешь молчать. Если я ещё раз услышу от тебя хоть слово против Тэхёна или против кого-либо из моих людей, тебе будет не до разговоров о болезнях и извращениях. Ты станешь частью того пепла, о котором так любишь вспоминать. Ответ ему не нужен. И хотя чудовище внутри требует наказать, заставить понять болью, сломать эту старую, гнилую спесь, Чонгук держит его в стальных тисках своей воли. Довольно. Он даёт родному отцу шанс молча давиться своей жалкой моралью, своими страхами и поражением. Он разворачивается. Резко, без оглядки. И уходит обратно в казарму, где ждут Хосок и Намджун, где его семья и любимый человек. Это всё, что имеет значение. Всё, ради чего стоит дышать и сражаться. Дон Су остаётся стоять один. Его руки бессильно опущены, разорванный халат колышется на ветру. Он может только смотреть на удаляющуюся спину сына и понимать тошной волной осознания, прокатывающейся по всему телу, что от его любимого мальчика, от того Гука, которого он помнил, осталась только оболочка. Та же форма, те же глаза. Но внутри — другой человек. Сильный, жестокий, преданный другим идеалам и другим людям. И эта оболочка только что вычеркнула его из своей жизни, обратила в пепел того мира. Нет больше никакой надежды на воссоединение, на понимание, на прощение. Есть только холодная ночь, запах смерти и знание: его сын ушёл. Навсегда. Дверь за ним захлопывается с таким же тихим, беспощадным щелчком, как и та, что отделила его когда-то от Сеула. В это время Кэнди вместе с Юнги и Чимином спускается на подземный этаж лабораторного корпуса, в камерный блок. Воздух здесь по-прежнему пахнет сыростью и страхом, но теперь этот страх чужой, оставшийся от побеждённых. Кэнди помнит обещание: в случае победы — выпустить Аду. План девушки с вирусом сработал идеально, посеяв хаос, который и решил исход боя. Это даёт ей право на чуть больше доверия. Но не на слепое. Поэтому Юнги и Чимин идут сзади, держа оружие наготове, на случай, если святой взбредёт в голову какая-нибудь неблагодарная или сумасшедшая идея. Они открывают тяжёлую, скрипучую металлическую дверь и двигаются дальше по тускло освещённому коридору. Пройдя за угол, ведущий к камерам, застывают на месте. Перед решёткой, за которой находится Ада, на холодном бетоне сидит Сон Хан. Его спина сгорблена, на бледных щеках отчётливо видны блестящие дорожки от слёз. Глаза, красные и опухшие, смотрят в пустоту. На их появление он реагирует безразличным взглядом и опускает голову, будто они всего лишь часть кошмара, который уже не имеет значения. Совсем иначе реагирует сама Ада. Увидев их, особенно Кэнди, она медленно поднимается с пола своей клетки. На её разбитых губах расплывается довольная ухмылка. Лисьи глаза сверкают в полутьме, прицельно уставившись на Кэнди. — Вот и она, — звучит её низкий, немного хрипловатый голос, полный сладковатой иронии. — Сладкая победительница. Чимин и Юнги переглядываются. Так вот она какая — та самая Ада, над которой похабным смехом смеялись солдаты в казарме. «Монашка», — фыркает про себя Чимин, окидывая её фигуру, обтянутую откровенной одеждой, оценивающим взглядом. Ничего святого, кроме чёток с болтающимся крестиком на тонком запястье, в ней нет. Скорее что-то дьявольское, затаившееся под личиной святой. — Тебе уже обо всём доложили, — говорит Кэнди, глядя на сгорбленного Сон Хана. — Только о самом сочном, — парирует Ада, слегка наклонив голову. — О том, как вы хороводом расстреляли генерала Чхве. Эффектное завершение, надо признать. Праведный гнев — прекрасное зрелище. Сон Хан, услышав это, закрывает глаза и резко отводит голову, будто пытаясь отгородиться от звука её голоса и от жуткой картины, которую увидел собственными глазами через окно. Да, его отец не был хорошим человеком. Ненависть к нему копилась годами. Но такая смерть… хладнокровный, почти ритуальный расстрел… это жестокость другого порядка. Беспредельная. Окончательная. — Он заслужил, — отрезает Кэнди, не собираясь оправдываться. — Я пришла выполнить обещание. Она вытаскивает из кармана связку ключей, подобранную у одного из убитых охранников. Металл звякает в тишине подземелья. Сон Хан не двигается. Ада же, не сводя с Кэнди взгляда, подходит к самой решётке, обхватив прутья длинными, изящными пальцами. — Ну что ж, — шепчет она. — Освободи меня, дорогая. И покажи, что стало с нашим раем. Ключ поворачивается в замке с глухим щелчком. Массивная дверь камеры со скрипом отворяется. Ада выходит из клетки не как узник, обретший свободу, а как актриса, выходящая на сцену после долгого антракта. Она потягивается, выгибая спину в плавной, кошачьей дуге, руки поднимает высоко над головой, а на лице появляется выражение сладострастного облегчения. Затем её взгляд становится серьёзным, когда смотрит на Сон Хана. Ада садится рядом с ним на корточки, не прикасается, но её присутствие ощущается физически. — Послушай, Хан, — говорит она тихо, без прежней сладости и насмешки. — Твой отец строил свой рай на костях и в пробирках. Он верил в порядок, в силу, во власть человека над всем. Бог, как видишь, уничтожил этот рай. Может, не самым изящным способом, но это так. Иногда Его методы кажутся жестокими. Особенно когда Он пользуется нашими же руками. Она молчит, давая словам просочиться сквозь его оцепенение. — Ты плачешь не по отцу, а по тому, кем он мог бы быть. По той лжи, в которую ты сам верил, чтобы выжить рядом с ним. Это нормально. Бог дал тебе слёзы не просто так. Он дал их, чтобы смыть эту ложь. Чтобы ты смог увидеть голую, неудобную правду. А что ты сделаешь с этой правдой — это уже твой выбор и твоя ответственность перед Ним. Можешь продолжать сидеть здесь и оплакивать дальше. А можешь встать и пойти искать свой собственный путь. В этом новом, жестоком, но честном мире. Тот, кто только что уничтожил один рай, наверняка уже приготовил место для нового. Но строиться он будет на других принципах. Эти слова нельзя назвать утешением в привычном смысле. Они как духовный холодный душ. Резкий, болезненный, но отрезвляющий. Они не обещают лёгкости, но предлагают беспощадную ясность. Возможно, именно такая ясность сейчас нужна Сон Хану больше всего. Он не поднимает головы, но его плечи перестают так отчаянно трястись. Ада поднимается и оборачивается к Кэнди, прежняя хитрая ухмылка возвращается на её губы. — Представишь мне своих друзей? — она чуть склоняет голову набок, устремив взгляд на двоих мужчин. — Юнги и Чимин, — коротко, но твёрдо отвечает Кэнди. — Они моя семья. Ада медленно, с откровенным любопытством осматривает их с головы до ног. Её взгляд кажется почти осязаемым, будто тонкие пальцы пробегают по контурам их тел, задерживаясь на оружии, на напряжённых мышцах плеч, на бледных, усталых лицах. От этого внимательного, изучающего взгляда по спинам обоих пробегают невольные мурашки. Юнги даже слегка передёргивает плечами, как бы отряхиваясь от невидимого прикосновения. Эта девушка — парадокс. Она одновременно странным образом располагает к себе своей уверенностью и какой-то дикой, неукротимой свободой духа, даже в заточении. Но и пугает. Не угрозой или злобой — Юнги видел достаточно зла, чтобы распознать его — своей мудростью. Она выглядит молодо, возможно, его ровесница. Но то, как она говорила о Боге, о судьбе, о правде, в её голосе звучала убеждённость тысячелетней пророчицы, видевшей концы и начала. От этой убеждённости даже у такого скептика, как Юнги, на миг мелькает дикая мысль: а что, если всё, что они здесь устроили и правда часть какого-то божественного замысла? — Меня зовут Ада, — наконец говорит она, и её улыбка смягчается, становясь приветливой. — Мы уже слышали о тебе от солдат, — сухо отзывается Чимин. — Рассказывали, как ты одному вилкой глаз выколола. Называли «чокнутой монашкой». Ада смеётся. Звонко, открыто, как будто это самая смешная шутка на свете. — О, они такие прямолинейные, правда? «Чокнутая». Мне нравится, — она проводит пальцем по крестику на своих чётках. — Они просто не поняли, что иногда Бог говорит с нами через очень… конкретные действия. Особенно когда кто-то пытается переступить черту, которую переступать не стоит. И переводит взгляд обратно на Кэнди. — Ну что, покажешь плоды нашей совместной работы? Или у тебя есть ещё какие-нибудь тёмные уголки, которые нужно осветить? — Нам нужно найти учёных. — Под продовольственным складом построен аварийный бункер. Толстые стены, автономная вентиляция. Они будут прятаться именно там. — Пусть пока прячутся, — бросает Юнги. — Нам надо вернуться к раненым. Приоритеты ясны: сначала свои. Потом разборки с виновниками всего этого кошмара. Кэнди, перед тем как развернуться, бросает последний взгляд на Сон Хана. Он всё так же сидит, сгорбившись, лицо спрятано. Те острые, дурацкие чувства, что вспыхнули у неё при первой встрече, сейчас придавлены тяжестью совершённого — она убила его отца, была частью команды, разрушившей его мир. Но они не мертвы. Где-то глубоко, под слоями ярости, стыда и прагматизма, тлеет уголёк, разожжённый его красивым лицом и словом «милая». Но доверия к Сон Хану нет. Глядя на его сломленную фигуру, Кэнди с холодной ясностью понимает: вряд ли у них когда-нибудь что-то получится. Слишком много крови, предательства и боли легло между ними. Она разворачивается и уходит, не сказав ни слова. Её шаги сливаются с шагами Юнги и Чимина. Она оставляет Сон Хана одного в тускло освещённом подземелье, с его горем и разбитой жизнью. Выйдя на улицу, их обдаёт холодным воздухом ночи. Ада, выйдя последней, на секунду замирает на пороге. Затем проходит вперёд и медленно обводит взглядом открывшийся взору плац. Лицо её становится невозмутимым, почти каменным. Она медленно складывает ладони перед грудью, пальцы слегка переплетаются. Она закрывает глаза на мгновение, а когда открывает, в них появляется глубокая серьёзность. — In manus tuas, Domine, commendo spiritus eorum, — тихо произносит она. — Et lucem perpetuam luceat eis. Requiescant in pace. Юнги, Кэнди и Чимин стоят позади неё, поражённые. Они понимают, что язык латинский, но перевода нет. Хотя по интонации, по торжественной скорби в её голосе, примерно понимают, что та молится об упокоении. Ада стоит так ещё пару минут, затем опускает руки и разворачивается к ним уже с согревающей улыбкой, которая разом снимает всё напряжение. — Можем идти дальше. — Да… — только и может выдавить Юнги. Они заходят в казарму. На первом этаже Ада вновь ненадолго останавливается, повторяет те же латинские слова. Они просто стоят позади неё в неком почтительном молчании, позволяя ей совершить этот странный, но, кажется, необходимый для неё ритуал. А уже на втором этаже атмосфера немного иная. Воздух пропитан запахом антисептика и лекарств, но в нём есть дыхание жизни. Все раненые лежат на кроватях. Рядом с Джином, которому делают переливание крови, хлопочет пожилой врач. Тэхён спит, его дыхание ровное, лицо всё ещё бледное, но уже не искажённое болью. Чонгук сидит рядом с ним на табурете, не выпуская его руку из своих, взгляд прикован к спящему лицу. Ёнхван, бледный, но бодрствующий, сидит, прислонившись к стене под одеялом. Его уставший взгляд сразу падает на новоприбывших. Намджун и Хосок стоят немного в стороне, тихо разговаривают о чём-то с другими врачами. Чуть дальше, у стены, стоят четыре женщины в обычной одежде. Их вид отрешённый, испуганный. Пожилой врач, услышав шаги, бросает на прибывших взгляд, и его мрачное, усталое лицо внезапно смягчается. — Дочка! — радостно восклицает он, бросая стерильную салфетку и делая шаг вперёд. Все в комнате тут же обращают внимание на них. Ада с лучезарной, по-детски счастливой улыбкой подходит к врачу и крепко обнимает его, прижимаясь щекой к грязному халату. — Я ужасно соскучилась по тебе, папа. Юнги и Чимин вновь переглядываются. Всё, что происходит вокруг этой девушки, не перестаёт их удивлять. Словно она существует одновременно в нескольких измерениях: бесстрастная пророчица, читающая молитвы над трупами, и любящая дочь, обнимающая отца после месяца разлуки. А Кэнди с тёплой улыбкой смотрит на них. В мире, где семьи рушатся на глазах, воссоединение отца и дочери, пусть и столь странных, кажется чудом. Прекрасным и хрупким. — Спасибо, что вернули мою дочь, — говорит врач, обращаясь уже ко всей группе. — Если я вам буду чем-то полезен, можете на меня рассчитывать. — Вы спасли жизнь нашему человеку, — говорит Намджун, кивая в сторону Джина. — Мы очень признательны вам. — Я постараюсь поставить его на ноги, — кивает тот. — Повезло, что пуля застряла в ребре и не пробила лёгкое. Кэнди осматривает этого пожилого мужчину. Несмотря на грязный вид, седину в спутанных волосах и тени под глазами, он выглядит статно. Высокий, с прямой осанкой и любящим светом в глазах, когда он смотрит на дочь. — Можете доверять моему отцу, — уверяет Ада, всё ещё не отпуская того. — Он лучший хирург Кореи. Его руки спасли много жизней. — Генерал позаботился о медикаментах и запасах крови, — отмечает врач, снова погружаясь в анализ ситуации. — Иначе было бы тяжело. Но у нас есть всё необходимое, чтобы стабилизировать их. — С ними всё будет хорошо, — уверенно заявляет Намджун, глядя на спящего Тэхёна и бледное лицо Джина. — Они все у нас сильные. Без боя смерти не дадутся. — Я буду молиться об их здравии, — тихо говорит Ада. После этого общее напряжение понемногу рассеивается. Люди расходятся, занимаясь тем, что сейчас важнее всего — поддержкой и заботой. Кэнди подходит к Чонгуку, кладёт ему руку на плечо и крепко, по-дружески сжимает. Никаких слов. Они не нужны. Он слегка наклоняет голову, накрывая её руку своей в знак признательности. Намджун остаётся рядом с Джином. Его внимание приковано к аппарату для переливания. Он следит за тем, как чужая кровь медленно поступает в вену его любимого человека. Каждая капля — это меленький кусочек жизнь. Его лицо сосредоточено, но в глазах нет паники. Только твёрдая решимость контролировать то, что ещё можно контролировать. Хосок и Юнги, наконец оказавшись в относительной безопасности, отходят в сторону. Им больше не нужно держать маску солдат или быть настороже каждую секунду. Хосок первым протягивает руку, и Юнги буквально вваливается в его объятия, прижимаясь лбом к плечу. Дрожь, которую он сдерживал, вырывается наружу. — Всё это время я так боялся за тебя, — выдыхает Юнги ему в шею. Пальцы впиваются в спину Хосока, цепляясь за ткань куртки. — Когда услышал про ту палку… а ты ещё так уверенно пошёл с Чимином… я думал, с ума сойду. — Т-ш-ш, — ласково произносит ему на ухо Хосок. Одна его рука крепко обнимает Юнги за талию, а другая начинает гладить по взъерошенным волосам. — Всё почти закончилось, капитан. Самый страшный кусок позади. Сейчас наши оклемаются, встанут на ноги, и… пойдём новые приключения находить. Вместе. Юнги фыркает, но звук получается сдавленным, почти рыдающим. Чтобы скрыть нахлынувшие эмоции, он щипает Хосока за бок, не сильно, но достаточно, чтобы тот дёрнулся. — Ай! — Хосок подавляет смешок. — Я согласен на всё, что угодно, — говорит Юнги уже серьёзно, отрываясь и глядя ему прямо в глаза. — На любые приключения, на любой ад. Только с тобой. Хосок смотрит на него с таким глубоким теплом, что оно согревает не только внутри, но и снаружи. Он притягивает Юнги обратно к себе и крепко, надолго прижимает к груди, оставляя поцелуй на макушке. За своим капитаном он пойдёт в огонь и воду. А Чимин стоит чуть в стороне. Взгляд блуждает по комнате и, в конце концов, натыкается на Ёнхвана. Тот сидит под одеялом, прислонившись к стене, лицо бледное, но глаза, как всегда, ясны и внимательны. Они следят за происходящим, анализируя, оценивая. Какой-то внутренний толчок, непонятный даже самому себе, заставляет Чимина сделать шаг, потом ещё один. Он останавливается в шаге от кровати и скрещивает руки на груди, принимая защитную, немного вызывающую позу. Ёнхван молча поднимает на него взгляд, брови слегка приподняты в немом вопросе. Ждёт, пока он заговорит первым. Чимин не знает, какой чёрт его дёрнул подойти. Наверное, поступок, когда Ёнхван пытался помочь Юнги оттащить Джина. Он подставился под пули ради «чужаков». Этот поступок, лишённый всякой логики выживания одиночки, что-то внутри Чимина сдвинул, перевернул, заставил усомниться в чёрно-белой картине, где офицер был просто врагом. — Как ты? — ровно спрашивает он, нарушая тягостное молчание. Ёнхван смотрит на него несколько секунд, будто взвешивая искренность вопроса. — Жить буду, — отвечает так же ровно. — Ходить тоже. Пуля прошла навылет, кость не задела. Неделя-другая — и буду как новый. — Значит, и уйти сможешь после того, как мы всё здесь закончим? — вопрос вырывается сам собой, и от собственных слов Чимину почему-то становится не по себе. В груди что-то неприятно сжимается. Ёнхван слегка наклоняет голову, изучая его реакцию. — Думаю, да, — говорит он просто. — Когда ваши раненые окрепнут, а вы решите, что делать с островом и пленными. Чимин опускает руки, чувствуя их беспомощно висящими по бокам. Лицо становится растерянным. Брови взметаются вверх. — Ты… серьёзно уйдёшь? — он не может скрыть лёгкое недоумение в голосе. Ёнхван пожимает плечами, и этот жест кажется таким же естественным и неоспоримым, как и всё в нём. — У нас был временный союз против общей угрозы, — констатирует он, как будто зачитывая отчёт. — Угроза нейтрализована. Союз, соответственно, подходит к концу. Мне больше нечего здесь делать. И почему-то эти простые, логичные, абсолютно правильные слова вызывают в Чимине вспышку глухой, иррациональной злости. Он ищет в себе разумную причину для этого и не находит. Ведь он же сам этого хотел! Чтобы этот наглый офицер с его уродливым шрамом и всевидящим взглядом свалил в закат и больше не маячил перед глазами, не напоминал о собственной слабости. Но теперь мысль о том, что Ёнхван просто развернётся и уйдёт, оставив после себя лишь воспоминание и этот странный, тяжёлый осадок, кажется неверной. Несправедливой. — И правильно, — слишком резко бросает Чимин. Он разворачивается, оставляя офицера сидеть с его спокойным, непроницаемым лицом, и направляется к Намджуну, будто ища в его присутствии опору против этого внезапного внутреннего хаоса. Но шаги его слишком быстрые, а спина слишком напряжённая. И где-то в глубине, под слоями злости и растерянности, зреет смутное, неприятное осознание: что-то изменилось. Точка невозврата, кажется, уже осталась позади, хотя он до сих пор не понимает, когда именно они её пересекли.