Nexodon

Рассвет над островом серый и влажный, словно небо не может решить, плакать ли ему о случившемся или просто хмуриться. Морские волны медленно ползут по берегу, оставляя после себя тёмную, мокрую полосу на песке. Пронизывающий, сырой ветер лижет взмокшие от пота спины людей, которые копошатся в пятнадцати метрах от кромки прибоя. Лопаты в их руках с глухим стуком вгрызаются в землю, отбрасывая комья глины и песка. Они копают глубокую, длинную яму. Другие, надев на лица импровизированные повязки из разорванной ткани, собирают тела заражённых солдат, которые ещё вчера были врагами, а теперь стали просто источником невыносимого смрада, поднявшегося за ночь и нависшего над базой тяжёлым, сладковато-гнилостным облаком. Дышать было нечем. Мыслить — невозможно. Нужно было убрать. Одни тащат трупы за ноги и руки. Их лица скрыты под масками, но по напряжённым мышцам рук и сгорбленным спинам видно, насколько им тяжело. Не физически — морально. Другие грузят сразу по несколько тел на скрипучую садовую тачку и катят её по неровной земле к яме. Колёса вязнут, тачка кренится под весом, но они упрямо толкают её вперёд. В числе копающих не только мужчины-врачи, но и их жёны. Они копают молча, боясь возмущаться после пережитого. Ада и Кэнди работают бок о бок, не разговаривая. Только синхронное движение, тяжёлое дыхание и понимание, что эту работу нужно сделать вместе. Из группы здесь находится Чимин, молча и яростно вонзающий лопату в землю; Юнги, чьё лицо скрыто повязкой, но движения чёткие и эффективные; и Хосок — именно он утром, сморщив нос от вони, предложил очистить территорию. Работа грязная, противная, унизительная в каком-то глубоком, человеческом смысле — хоронить тех, кого ты убил. Но она необходима. Каждый, кто участвует в этом, хоронит в этой яме не только тела, но и кусочек своей прежней невинности, последние иллюзии о том, что в новом мире можно остаться чистым. Они становятся могильщиками собственного прошлого и могильщиками врагов, стирая границы между этими понятиями в холодной, влажной земле у самого моря. В это время в казарме находится другая часть группы, рядом с ранеными. С самого утра Намджун и Чонгук сходили в лес и вернули свои скудные пожитки, оставленные перед штурмом. А горячий душ, который они устроили себе в душевой казармы, стал настоящим блаженством, смывающим с кожи не только грязь и кровь, но и часть ночного кошмара. Теперь они сидят в чистой одежде на табуретках у коек Джина и Тэхёна. На маленьком столике между ними стоит кастрюля с овсяной кашей, сдобренной щепоткой соли и сгущёнкой из запасов базы — роскошь, о которой они и не мечтали последние недели. Они приготовили её для тех, кто сейчас копает яму у моря, и для себя. Но есть пока не начинали. Они ждут, притихшие, с чашками чая в руках, когда же наконец проснутся их любимые. Ёнхван уже не спит. Если быть честным, вообще не сомкнул глаз за всю ночь. Он лежит на своей койке, слушает ровное дыхание спящих и изучает потрескавшуюся штукатурку на потолке. Раненая нога ноет, но боль терпима. Однако проблема даже не в физическом дискомфорте и не в угрозе — её пока нет. Проблема в самой атмосфере этого места. Казарма, даже очищенная от следов боя, с витающими запахами вкусной еды и лекарств, давит. Она наполнена чужими историями, чужим страхом, чужим порядком, который теперь рухнул. Здесь остро ощущается тоска и безысходность. Отсюда хочется сбежать. Эти стены душат. Ёнхван переводит взгляд на спокойное лицо Намджуна, затем на напряжённую спину Чонгука, и понимает, что для них это — победа, временный дом. А для него — тюрьма, пусть и с открытой дверью. Мысль о том, чтобы просто встать и уйти, как только позволит рана, становится не просто желанием, а навязчивой потребностью. Он застрял в паузе между битвой, в которой толком и не поучаствовал, и свободой, которой ещё не достиг. Эта пауза в прогнивших стенах казармы кажется ему невыносимой. В тягучей, напряжённой тишине помещения раздаётся громкий, протяжный вздох. Он настолько неожиданный и живой, что рука с чашкой непроизвольно дёргается, едва не расплескав остывший чай. Чонгук сжимает её крепче и чуть приподнимается с табуретки, всем телом наклонившись над кроватью. Взгляд впивается в бледное лицо Тэхёна. И видит, как его тёмные ресницы трепещут, а потом медленно, тяжело приподнимаются. Улыбка сама по себе расплывается по губам Чонгука. Она, как самое прекрасное кино, отражается в зрачках Тэхёна, заставив их заблестеть. — Привет, лапуля, — выходит слегка хрипло, с придыханием, но до одури прекрасно, заставляя сердце в груди чуть ли не выскакивать наружу. Чонгук обхватывает ладонями скулы Тэхёна, чувствуя под пальцами тёплую кожу, и прижимается губами к его губам. Поцелуй долгий, сухой, но полный такой невыразимой нежности и облегчения, что от него перехватывает дыхание. — Наконец-то, — шёпот идёт из самой глубины души, искренний, с лёгкой дрожью. Тэхён тихо усмехается. Пытается поднять правую руку, чтобы коснуться лица Чонгука, провести пальцами по его щеке, но в плече стреляет острая, жгучая боль. Он морщится, резко сжимая зубы, и рука беспомощно опускается обратно на одеяло. — Не двигай этой рукой, — мягко попросит Чонгук, слегка отстраняясь, но не отпуская его лицо. — Врач сказал, что тебе нужно сохранять покой. И пока не вставать. Только сейчас, следуя за словами Чонгука, Тэхён ощущает другую ноющую боль, уже в бедре. Он помнит, как заработал эти раны. Взгляд ускользает в сторону, где на соседней кровати лежит Джин. — Как он? — Пока не пришёл в себя, — отвечает Намджун. Несмотря на спокойный тон его голоса, когда он поворачивает голову, глаза затуманены беспокойством. — Но жить будет. Тэхён кивает и возвращает своё внимание Чонгуку. Он весь светится своим особым, тёплым светом облегчения и любви. Ощущать его на себе — это самое лучшее, что можно ощущать после мучительной боли и долгого сна. — Ты сам не пострадал? — спрашивает с лёгкой улыбкой, переплетаясь с ним пальцами здоровой руки над одеялом. — Я в полном порядке, — с сияющей улыбкой отвечает Чонгук, сжимая его пальцы чуть крепче. Для Тэхёна это первостепенно. Самое главное. Собственные раны, боль, риск — отступают на второй план. Раны заживут и затянутся. Шрамы останутся, но они станут всего лишь воспоминаниями, которые со временем растворятся среди десятков других. А вот этот свет в глазах Чонгука, его целостность и тёплое, живое прикосновение его пальцев — это настоящее. Это сейчас. И ради этого можно пережить любую боль и дождаться нового рассвета. — Тебе нужно поесть! — вдруг осеняет Чонгука, как будто он только что открыл великую истину. Он быстро, но бережно распутывает их переплетённые пальцы и подскакивает к маленькому столику с кастрюлей. Схватив металлическую миску и ложку, он щедро, с горкой накладывает в неё тёплую овсяную кашу. — Лапуль, я не… — Цыц, — непреклонно отрезает Чонгук. Ногой он подвигает свою табуретку ближе к изголовью кровати и садится боком, чтобы быть лицом к Тэхёну. Тот, видя его решительный настрой, с лёгким стоном пытается приподняться, опираясь на локоть здоровой руки. Чонгук одной рукой ловко поправляет сбившуюся подушку, аккуратно подпихивая её под спину и плечи Тэхёна. — Спокойно, не дёргайся, — бормочет он, помогая ему усесться поудобнее. — Вот так. Держись за меня, если нужно. Тэхён громко выдыхает, чуть расширив глаза от вспыхнувшей боли в бедре. Вот уж угораздило его нарваться на две шальные пули. Ещё и в конечности, которые, на минуточку, слишком важны для нынешнего мира. Но по итогу находит для себя удобное положение. — Теперь я тебя буду кормить, — объявляет Чонгук, торжественно подняв ложку с таким серьёзным видом, будто сообщает о плане на ближайшее сражение. Тэхён смотрит на него и не может сдержаться. Из груди вырывается короткий, хриплый, но искренний хохот. Намджун слегка усмехается. Даже Ёнхван невольно чувствует, как уголки его губ непроизвольно поднимаются. Наблюдать за ними со стороны забавно и до странного мило. — Я-то не против, — подмигивает Тэхён. — Особенно если шеф-повар такой красивый. — Ещё бы ты был против, — бурчит Чонгук, но уголки губ вздрагивают в ответной улыбке. Он аккуратно зачерпывает ложкой кашу, дует на неё, проверяя температуру, и осторожно подносит ко рту Тэхёна. — Открывай. И не смейся, а то поперхнёшься. Тэхён послушно открывает рот. Взгляд не отрывается от лица Чонгука, полный такой нежности и благодарности, что в комнате становится немного светлее. Он съедает всю кашу, чувствуя, как её тепло начинает потихоньку возвращать в тело ощущение жизни и сил, вымытых болью и кровопотерей. Пока Чонгук отставляет пустую миску обратно на столик и вытирает ему губы краем рукава, Тэхён успевает осмотреться по сторонам. — А где остальные? Цербер? — спрашивает он, голос уже звучит чуть увереннее. — Закапывают трупы солдат, — отвечает Намджун. — А пса я не видел с ночи. — Блин, — с досадой выдаёт Чонгук, хлопая себя по лбу. Ранение Тэхёна, мучительная встреча и разговор с отцом выбили его из колеи, и он совсем забыл проследить за Цербером. Беспокойства за пса как такового нет — тот способен постоять за себя и наверняка где-то рыщет, высматривая добычу или просто исследуя новые владения. Но мог бы хоть на глаза показаться. — Иди поищи его, — предлагает Тэхён, видя его озадаченность. — Но ты только проснулся, — мнётся Чонгук, не желая оставлять его даже на минуту. — Мы с Намджуном за ним присмотрим, — неожиданно вступает в разговор Ёнхван. — Убежать не дадим. Будет буянить — пригвоздим к кровати. — Ты сам ползком передвигаться будешь, — с лёгкой язвительной усмешкой парирует Тэхён, поворачивая к нему голову. — Я тебя и ползком догоню. Уверяю, — отвечает тот с холодными вызовов в глазах. — Проверим? — он приподнимает бровь, хотя двинуться с места ему явно не светит. Намджун тяжело вздыхает. Ну как дети малые, честное слово. — Я вас обоих за шкирку, как котят, поймаю и уложу обратно в койки. Без лишних разговоров. — Так и сделай, — смеётся Чонгук, ободрённый этой лёгкой перепалкой. Затем подходит к Тэхёну, наклоняется и оставляет на его губах лёгкий, чуть затяжной поцелуй, чувствуя сладковатый привкус сгущёнки. Нарочито медленно, словно пробуя на вкус, он проводит кончиком языка по его нижней губе. Тэхён приоткрывает губы, готовый углубить поцелуй, но Чонгук вовремя отстраняется с озорным блеском в глазах. — Слушайся Намджуна, — шепчет он, касаясь лбом его лба. — И не вздумай вставать на ноги, пока меня нет. Я скоро вернусь. — Как скажешь, лапуля, — усмехается Тэхён, взгляд полон обещания непослушания и обожания одновременно. Чонгук дарит ему напоследок сияющую улыбку, хлопает Намджуна по плечу в знак доверия и, бросив взгляд на Ёнхвана, быстро сходит по лестнице вниз. Нужно постараться поскорее отыскать непредсказуемость на четырёх лапах. Потому что без Цербера их воцарившийся хрупкий мир кажется незавершённым. Плац уже чистый от тел, но тёмные, въевшиеся пятна крови на бетоне и россыпи пустых гильз, поблёскивающих в утреннем свете, служат мрачным напоминанием о кровавой бойне. Чонгук прячет руки в карманы куртки и медленно обводит взглядом пустынное пространство. Воздух всё ещё горчит запахом пороха и разложения. Где искать гигантского пса на таком открытом месте? Ладно бы лес, там хоть можно спрятаться. Здесь же ровная земля, голые стены построек. Прятаться Церберу буквально негде, если не считать помещений. Чонгук решает начать с лабораторного корпуса. — Цербер! — громко зовёт он, и его голос одиноко раскатывается по пустому плацу. Ни шороха, ни тени в ответ. Чонгук подходит к зданию, всматриваясь в тёмные окна. Вдруг прямо перед его глазами пролетает что-то и с глухим стуком падает на землю под ногами. Он инстинктивно вздрагивает и опускает голову. Хлопает глазами, разглядывая малоберцовую кость. Человеческую. Чуть треснутую, но обглоданную дочиста. Глаза сами собой поднимаются по стене вверх, на плоскую крышу. На самом краю парапета на него смотрят два узких, горящих янтарных огонька. Цербер сидит, как каменное изваяние, его тёмно-багровое тело чётко вырисовывается на фоне серого неба. — Ты кому, интересно, ногу успел откусить? — спрашивает Чонгук, скрещивая руки на груди и стараясь звучать строго, хотя внутри испытывает щемящее облегчение. Цербер лишь презрительно фыркает, отводит морду с таким видом, будто говорит: «Моё дело — есть, твоё — не задавать глупых вопросов». Вид у него гордый, независимый, полный осознания собственного превосходства. — Ладно, неважно. Спрыгивай на землю, — Чонгук указывает пальцем вниз. — Хватит там восседать, как император. Но пёс не двигается. Он продолжает сидеть наверху, не сводя с Чонгука своего умного взгляда. Кажется, он ждёт, пока вожак проявит должное уважение и сам соизволит подняться к нему. — Цербер, — вздыхает Чонгук, опуская руки. — Я не умею прыгать так высоко. У меня, в отличие от тебя, нет четырёх лап и острых когтей, чтобы цепляться за стены. Цербер в ответ лишь слегка наклоняет голову, будто размышляя над его слабостью. Потом неторопливо встаёт, потягивается. Мощные мышцы играют под кожей, обрисовывая каждый рельеф. Он делает несколько шагов по краю крыши и ловко спрыгивает вниз с кошачьей грацией, совершенно не свойственной его массивному телу. Через несколько секунд он уже стоит на земле перед Чонгуком, отряхиваясь от несуществующей пыли. Янтарные глаза смотрят на человека сверху вниз. В них читается явное удовлетворение, чуть насмешливое. Чонгук качает головой, но не может скрыть улыбки. Он протягивает руку и треплет пса за ухом. — Ну и характер у тебя. Идём, всех уже беспокоит твоё отсутствие. Особенно меня. Цербер фыркает ещё раз, на этот раз уже более благосклонно, и следует за ним, ступая рядом тяжёлыми шагами. Они уже подходят к казарме, как замечают возвращение группы, которая закапывала трупы. Вид у них усталый, а вся одежда в песке и глине. Люди сбрасывают лопаты в тачку, которую оставляют у ворот, и медленно направляются в казарму. От них отделяются Юнги, Хосок, Кэнди и Чимин. Они подходят к Чонгуку, а Юнги вообще без церемоний заваливает ему на плечо руку и повисает на нём всем своим весом, попахивая потом, землёй и смертью. — Я чувствую себя каменщиком, который работал без продыху целый месяц, — ворчит Юнги, снимая с лица грязную тряпку. — Запах от тебя соответствующий, — морщит нос Чонгук, но поддерживает его, не отталкивая. Даже Цербер отходит от Юнги на два шага. Хосок, Кэнди и Чимин посмеиваются — их собственный вид немногим лучше, как и запах. — Это запах кропотливой работы, чувствуешь? Вдохни поглубже и пойми, насколько я заеб… — Да-да, мы все устали, — обрывает Кэнди, проводя ладонью по лицу, оставляя на нём новый след грязи. — Как там раненые? — Тэхён пришёл в себя, ему лучше. Ёнхван в порядке, а Джин пока без изменений, — рассказывает Чонгук, переводя взгляд с одного измученного лица на другое. — Намджун с ними. — Что будем делать с учёными? — прямо спрашивает Чимин, скрестив руки на груди. — Они скоро поймут, что за ними никто не придёт, и выйдут сами. А там, глядишь, и сбегут. — Сейчас сходим в душ и навестим их, — говорит Хосок. — Не будем затягивать с этим. — Хорошая идея, — поддерживает Чонгук, кивая. Они вместе возвращаются в казарму. Парни первыми уходят в душ, а Кэнди остаётся ждать на первом этаже своей очереди вместе с Цербером. Пёс ложится у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, и лишь изредка водит ушами, прислушиваясь к доносящимся сверху звукам. А Чонгук поднимается на второй этаж и застывает на месте, когда видит, что Тэхён, уже полностью одетый, сидит на кровати как ни в чём не бывало. — Тэхён! — возмущение гремит на всю казарму, отчего тот невольно вздрагивает и прикрывает глаза, будто от вспышки света. Чонгук метает взгляд на Намджуна, который сидит рядом на табуретке и с виноватым видом треплет волосы на затылке. — Намджун! — новое возмущение, уже с упрёком. — Я пытался его усадить, — честно признаётся Намджун, разводя руками. — Он твой. Ты с ним и разбирайся. — Лапуля, я просто замёрз и решил одеться, — встаёт на свою защиту Тэхён, пытаясь придать голосу максимальную невинность. Он даже делает попытку беззаботно улыбнуться, но гримаса боли, мелькнувшая в глазах, когда он неловко поворачивает плечо, выдаёт его с головой. — Я тебя свяжу, — заявляет Чонгук, быстро подходя к нему ближе. Глаза горят. — Будешь вообще обездвижен. Привяжу к кровати, если понадобится. — Оу, — низкий, бархатный тон Тэхёна и игривый огонёк, вспыхнувший в тёмных глазах, ясно дают понять, что эта угроза воспринята вообще в другом контексте. Он ловко, хоть и чуть медленнее обычного, обхватывает Чонгука за талию здоровой рукой и притягивает к себе, заставляя того слегка наклониться. — Я не против, — шепчет, глядя на него снизу вверх с такой вызывающей нежностью, что у Чонгука тут же замирает дыхание. — Я тебе серьёзно говорю, — настаивает он, но вырваться не пытается, позволяя рукам Тэхёна оставаться на своём месте. — Тебе нельзя двигаться. У тебя швы. Тебе же больно. — Немного, — признаётся Тэхён. Взгляд его становится чуть серьёзнее, но не теряет тёплого, любящего блеска. — Но сидеть без дела ещё больнее. Я уже задыхаюсь от этой койки. Дай мне хоть посидеть, ладно? Обещаю, с места не сдвинусь без твоего разрешения. Тэхён сжимает его талию чуть сильнее, как бы запечатывая обещание. Чонгук смотрит на его бледное, но упрямое лицо, и чувствует, как его решимость тает. Он вздыхает, сдаваясь. — Ладно. Но только сидеть. Если я увижу, что ты пытаешься встать… — То свяжешь, — заканчивает за него Тэхён с довольной улыбкой. — Знаю, знаю. Я в твоих руках, лапуля. Полностью. В этот момент на второй этаж поднимаются два врача, уже чистые после душа. Их шаги по лестнице звучат устало, но размеренно. Один из них — Дон Су. Увидев сына в таких вызывающих, интимных объятиях другого мужчины, морщины у его рта углубляются, брови резко сходятся, а взгляд становится тяжёлым, ледяным, полным омерзения. Ему хочется подойти, грубо оттолкнуть этого наглеца, чьё имя он выдрал из памяти, как сорняк, после ухода сына. Чонгук чувствует на себе этот взгляд. От него ощущение, будто по коже ползают слизняки. Он медленно поворачивает голову. От тёплого блеска в глазах, сиявшего секунду назад для Тэхёна, не остаётся ничего. Они становятся острыми, как отточенные ножи, готовые метнуться в человека, которого ещё вчера он называл своим отцом. Тэхён чувствует это вспыхнувшее напряжение в каждом мускуле Чонгука, в резком затихании воздуха вокруг. Он скользит взглядом по остальным присутствующим — Намджун замер, опустив глаза, Ёнхван наблюдает за происходящим с отстранённым интересом, — а затем осматривает мужчину в проходе. Вспоминает его по семейной фотографии, которую ему показывал Чонгук. И судя по тому, с каким немым, ядовитым пренебрежением его отец смотрит на них сейчас, ни о каком родительском благословении речи не шло и не пойдёт. Он едва заметно вздёргивает бровью, и всё. Больше никакой реакции. Просто вычёркивает мужчину из своего поля зрения. Мнение этого человека весит ровно ноль в его вселенной. — Эй, — тихо произносит он, возвращая внимание Чонгука на себя. — Порядок? — Полный, — ответ звучит хлёстко, намеренно громко и неприятно для слуха. Но Тэхён понимает: хоть вопрос был задан им, ответ адресован другому. Это выстрел на поражение, чёткий и бесповоротный отказ от диалога. Дон Су резко, с шипением выдыхает, будто воздух в лёгких вдруг стал для него отравленным. Он бледнеет ещё больше, сжимая челюсти так, что выступают желваки на скулах. Не сказав ни слова, он проходит дальше, к своей постели у стены, где аккуратно сложены его скромные вещи. Поворачивается к ним спиной и начинает что-то перебирать в сумке, стараясь делать вид, что их в этой комнате просто не существует. Что эта сцена, его сын и этот… просто этот — всего лишь досадная галлюцинация, которую можно игнорировать, пока она не рассеется. Но напряжение, тяжёлое и звенящее, так и остаётся висеть в воздухе. И все понимают: оно не рассеется. Оно просто затвердеет, превратившись в новый, молчаливый порядок вещей. После того, как все приводят себя в порядок после грязной работы, они собираются на втором этаже, готовые поставить финальную точку. — Они могут быть вооружены? — уточняет Хосок, проверяя затвор своего автомата. — Только Дон, — говорит Ада, прислонившись плечом к стене. — Вход в бункер спрятан под холодильником с мясом на продовольственном складе. — То есть, если я правильно понимаю, он в полу? — спрашивает Чонгук, скрестив руки на груди. — Да, люк под ним. Лестница ведёт вниз, метров на пять, — отвечает та, кивая. — Откуда ты столько знаешь? — удивляется Кэнди, взглянув на неё с лёгким подозрением. — Сначала план с вирусом, теперь бункер. Только не говори снова про любопытство. Ада улыбается, но на этот раз с лёгкой грустью. — Как только мы сюда попали, все были напуганы и потеряны. Солдаты ещё тогда старались нас поддерживать и делились этой информацией на случай, если что-то пойдёт не так. Чтобы мы смогли спрятаться и быть в безопасности. Они брали нас с собой на вылазки, чтобы мы могли найти для себя что-то необходимое. Мы с отцом часто ездили, а потому знаем, что происходит по ту сторону моря. Потом всё изменилось, когда генерал узнал о нашей дружбе с рядовыми. Считал, что это подрывает дисциплину. Дальше вы сами всё видели. — Вот как, — Кэнди с сочувствием поджимает губы. Чонгук непроизвольно оборачивается на отца. Тот сидит на своей койке в дальнем углу, уставившись в стену. У него, выходит, была возможность попытаться найти его и маму. Хотя бы попробовать послать кого-то, выяснить. Но видимо, было проще сдаться, думать, что они мертвы, и тонуть в удобной пассивности самобичевания. Трус. Он возвращает взгляд на остальных, отсекая эти размышления. — Тогда возьмём с собой оружие на всякий случай и выясним всё, — твёрдо говорит он. — Раз и навсегда. — Я останусь с ранеными, — тихо произносит Намджун, переводя взгляд на Джина. — Нам не нужна нянька, — усмехается Тэхён, откинувшись на подушку. Он до сих пор находится на кровати, подчиняясь уговорам лапули, но от спокойного лежания уже изнывает. — Да, мы с офицером сейчас два калеки, но если что, Джина защитить сможем. — Говори за себя, — сухо вбрасывает Ёнхван. — Вам не от кого их защищать, — спокойно вступает Ада. — Эти люди не причинят вреда. Они всё ещё дрожат после вашей вечеринки. — Доверяй, но проверяй, — парирует Тэхён. — Это правило выживания, монашка. Особенно когда на кону твоя собственная шкура и шкуры твоих людей. Ада смотрит на него долгим, изучающим взглядом, а затем кивает, словно принимая его логику, но не отказываясь от своей. На её губах играет лёгкая, понимающая улыбка. — Мудрое правило, — соглашается она. — Бог доверяет человеку свободу воли, но всегда даёт знаки и испытания, чтобы тот мог проверить себя. Так что проверяйте, — она делает небольшой изящный жест рукой в сторону остальных людей. — Я лишь говорю, что вам вряд ли понадобится тратить патроны. Но кто я такая, чтобы спорить с опытом? Действуйте так, как считаете нужным. — Ладно, не будем терять времени, — настаивает Чимин. Все кивают и начинают спускаться на первый этаж. Чонгук вновь напоследок улыбается Тэхёну и идёт за остальными. Вместе с Цербером они обходят лабораторный корпус и подходят к продовольственному складу. Юнги открывает дверь и щёлкает по выключателю. Глаза его тут же расширяются. Помещение само по себе небольшое, но оно завалено самой разнообразной едой. Мешки с рисом и мукой стоят штабелями у стен. На полках аккуратными рядами выстраиваются консервы и сладости в ярких обёртках. В дальнем углу даже виднеются ящики с морковью и картофелем, уже слегка вялыми. Чай, кофе, сгущёнка — всё это сейчас выглядит невероятным богатством. — Они реально тут хорошо устроились, — подытоживает Юнги. — Учитывай, что они живут тут с самого начала. Это не запасы, а крошки с барского стола, — возражает Чимин, окидывая склад оценивающим взглядом. — С таким количеством людей этого надолго не хватит. — Тут было намного больше еды, — хмуро замечает Хосок, указывая на пустые пространства на некоторых полках. Чонгук тем временем, не отвлекаясь на изобилие, подходит к низкому холодильнику, где хранятся мясо и рыба. — Хосок, помоги мне, — просит он, ухватившись за верхний край. Хосок тут же подходит, и они вдвоём сдвигают тяжёлый агрегат в сторону. Металл скрежещет по бетону, из-под него открывается квадратный люк с массивной ручкой. Все переглядываются друг с другом. — Сделаем это, — твёрдо кивает Кэнди, сжимая рукоять своего пистолета. Чонгук наклоняется, хватает ручку и с усилием поднимает люк. Из открывшегося проёма тянет лёгкой прохладой. Вниз ведёт узкая, освещённая лестница. Он первым начинает аккуратно спускаться и мягко спрыгивает на пол металлический бункера. Машинально срывает с плеча автомат, оборачиваясь. У дальней стены, на складных стульях, сидят четверо мужчин в белых, но уже сильно помятых халатах. Вид у них потерянный, измученный. Лица серые от недосыпа и страха. При виде направленного на них оружия — разом поднимают руки вверх. — Не убивайте нас! — визгливо выкрикивает самый молодой из них. Чонгук ничего не отвечает. Он делает два осторожных шага вперёд, освобождая пространство для остальных. Один за другим они спускаются к нему. Последним, почти бесшумно, спрыгивает Цербер. Один из учёных — высокий, костлявый мужчина лет пятидесяти, с острым интеллигентным лицом и жидким, собранным в маленький хвостик на затылке пучком седых волос, подскакивает с места. Его взгляд прилипает к огромному псу. — Цербер, — шёпотом произносит он. Затем медленно, будто через силу, поднимает глаза на людей рядом с ним. — Как вам удалось приручить его? Цербер в ответ издаёт низкое, предупреждающее рычание, от которого по телу пробегает холодок. Он узнаёт своего создателя. Из группы никто не отвечает. Но все они прекрасно понимают: этот учёный с хвостиком и есть тот самый Дон. Создатель кошмара. И сейчас он смотрит на своё творение не как на монстра, а как на величайший, ускользнувший от него научный проект. Холодная тишина бункера разрывается выстрелом Хосока, резким и оглушительным в замкнутом пространстве. Тело одного учёного дёргается и грузно оседает на пол. Трое оставшихся вскакивают со стульев и разбегаются по углам. Их дыхание становится частым, прерывистым. — Вопросы здесь будем задавать мы, — ледяным тоном произносит Хосок, опуская автомат. — В ваших же интересах отвечать честно. Дон чуть щурит свои холодные глаза, будто оценивая степень угрозы. — Что вы хотите узнать? Про «Нексодон»? — Именно, — ровно отвечает Чонгук. Дон тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди в защитном жесте. — У него много разных штаммов… — Мы в курсе про собак, — резко перебивает его Чонгук. — Что с людьми? Почему их мутации настолько отличаются? — Человеческий штамм «Нексодон-А». Его создал мой брат, которого уже нет в живых, — на последнем слове ровный голос Дона становится чуть сдавленным, выдавая запрятанную боль от утраты. — Рассказывай всё с самого начала, — требует Кэнди, шагнув вперёд. — Зачем вам понадобилось создавать это? И почему вы допустили, — она вздёргивает бровью, — конец человечества в буквальном смысле? — Зачем? — с горькой усмешкой переспрашивает Дон, окидывая их взглядом полным фатализма. — Вы всё равно убьёте меня. Какая разница? Выстрел Юнги грохочет без предупреждения. Второй молчаливый учёный сваливается на пол, хрипя. Теперь в углу дрожат только двое: сам Дон и молодой парень. — Ты думаешь, что умрёшь так же быстро, как и они? — мрачно усмехается Юнги, наводя прицел на Дона. В его глазах горит холодный, нечеловеческий огонь давно вынашиваемой ненависти. — Нет, ты будешь мучиться. Гнить заживо и молить, чтобы тебе пустили пулю в висок. Поверь мне, я организую это собственными руками. У меня долгий счёт к создателю «Нексодона». Он обещал деду найти и убить этих тварей. И обязательно получит ответы, даже если для этого придётся стереть в пыль последние остатки своей человечности. — Расскажите им всё! — выкрикивает молодой учёный, срываясь на истерику. По его бледным щекам текут слёзы. — Они всё равно уже ничего не изменят! Дон бросает на своего подчинённого колючий, полный презрения взгляд. Несколько минут он молчит. Лицо — каменная маска, за которой идёт борьба. Затем он медленно поднимает глаза на группу, и в них появляется что-то похожее на отрешение. — Изначально эксперимент «Нексодон» был поиском лекарства от рака, — начинает монотонно, как старый преподаватель на лекции. — Мой брат, Некс, страдал от рака печени. Он делал всё возможное, но болезнь пожирала его. Идея была в том, чтобы не убивать раковые клетки, а… перепрограммировать их. Остановить гибель здоровых тканей. Мы вывели экспериментальный препарат и испытали на бездомных. Оплачивали им полный медицинский осмотр и отбирали только больных раком. Формула сработала. Он делает паузу, глядя в пустоту. — Но процесс гибели клеток через пару недель ускорялся в разы. Пациенты просто… рассыпались изнутри. Мы работали три года. Нексу становилось всё хуже. Когда мы вывели новую формулу, он… испытал её на себе. Целый год он был здоров. Мы думали, что совершили научный прорыв. Но потом… у него появились жар, судороги, ломота… Он обратился. Первым. Мне… пришлось его ликвидировать. После этого о наших экспериментах узнало правительство. Я думал, они посадят меня… Но они заинтересовались. Спонсировали. Видели в этом потенциал… — Почему ты не отказал? — грубо обрубает рассказ Чимин. — Ты же видел, что стало с твоим братом! — Мой брат умер ради науки! — срывается на крик Дон, и в его глазах вспыхивает фанатичный огонёк. — Я думал, что смогу исправить формулу! Получить настоящее лекарство! Но военные… они забирали заражённых. Для «дальнейшего изучения». Два года мы получали один и тот же результат! — А что насчёт собак? — спокойно спрашивает Чонгук. — Мы знаем, что они должны были стать секретным военным оружием. Но за что вы так с невинными животными? Дон небрежно, с отвращением машет рукой. — Я с детства ненавижу собак. Эта идея пришла в голову министру обороны. «Нексодон-Y» — моя формула на основе братской. Она должна была создать интеллектуальных машин-убийц. Но на каждую породу влияла по-разному. Его взгляд снова падает на Цербера, и в нём появляется голодное любопытство. — Этот пёс особенно выделялся среди других. Он слушался, когда у него был интерес, но после становился агрессивным и убивал. Мы пытались его выправить с помощью тока и воды, но он становился только злее. В его глазах мы видели потрясающий интеллект. Он понимал нас, запоминал очень многое и применял, когда это было выгодно ему. Прямо как человек. Цербер в ответ издаёт яростный рёв, от которого закладывает уши. Из лап выдвигаются серповидные когти. Он впивается ими в металлический пол, протыкая его насквозь. — Цербер, пока нельзя! — приказывает Чонгук, и пёс, не сводя со своего создателя горящих глаз, слегка приседает, сдерживая ярость. — Так это ты его приручил, — с неким восхищением шепчет Дон. — Интересно. — Неважно, — отрезает он. — Есть возможность создать лекарство? Обратный процесс? Остановить это? — Нет. Процесс необратим. «Нексодон» уничтожает организм изнутри, медленно, но полностью. Органы, ткани… разлагаются. Внешне заражённые кажутся нормальными, пока не наступит конечная стадия. Но есть вероятность, что через год, а то и меньше, заражены будем все мы. — Что? — выдыхает Кэнди, бледнея на глазах. — Вирус же передаётся только через кровь. — Пока что, — кивает Дон. — Это только начало процесса. Убитые заражённые разлагаются быстрее. Но вирус не убить пулей. Он будет выделяться в воздух с трупным ядом. Разноситься ветром. Медленно, в малых дозах… но неотвратимо. В конце концов, — он обводит их взглядом, полным мрачного предвидения, — все мы будем бродить по этой земле в поисках живой плоти. Без исключения. — Тогда зачем вы продолжали эксперименты здесь?! — срывается Кэнди. — Вы же искали лекарство! Вы должны создать что-то, что сможет обратить процесс на самой начальной стадии! — Деточка, генерал Чхве был далёким от науки человеком. Он верил в сказки, а я — в цифры и результаты. «Нексодон» — это не болезнь, которую можно вылечить таблеткой. Это фундаментальное переписывание биологического кода. Остановить это на начальной стадии? Это всё равно что попытаться собрать пепел обратно в полено. Генерал требовал чуда. А я мог предложить ему только больше данных для будущих гробов. Дон бросает взгляд на трупы своих коллег, потом на живых. — Здесь мы не искали лекарство. Мы изучали механизм, чтобы предсказать, когда наступит конец, а не как его избежать. Чтобы те, у кого ещё есть власть и ресурсы, могли… подготовиться. Создать новые бункеры. Новые фильтры. Может, даже найти способ замедлить процесс в себе. Но не обратить его, — он коротко, неприятно усмехается. — И вы спрашиваете «зачем»? Потому что когда понимаешь, что потоп неизбежен, начинаешь строить не ковчег, чтобы всех спасти, а самую высокую скалу, чтобы на неё забраться. И смотреть, как всё остальное тонет. Мы строили скалу. А вы… вы просто крысы, которые ещё не поняли, что корабль уже на дне. — Цербер, — голос Чонгука низкий, рычащий, но не громкий, — он твой. Глаза Дона дико расширяются, видя, как янтарные зрачки пса сужаются в две тонкие, пылающие щели. Из оскаленной пасти стекает пенистая слюна, тяжёлыми каплями падая на пол. Дон успевает сделать полшага назад, инстинктивно вскинув руки. — Нет! — только и вырывается у него. Цербер срывается с места бурой молнией, сливаясь с тенью. Его пасть с хрустом смыкается на лице Дона, разрывая плоть. Огромные лапы придавливают тело учёного к полу. Серповидные когти вспарывают белый халат, как бумагу, и погружаются глубже, выворачивая наружу все внутренности. Брызги крови летят по сторонам, обливая стены, пол, осветительный плафон. Воздух наполняется запахом железа, экскрементов и смерти. Молодой учёный вжимается в угол. Лицо выражает немой, парализующий ужас. Слёзы всё так же текут по щекам, смешиваясь с брызгами чужой крови. Губы беззвучно шевелятся, выпрашивая пощады у небес, у этих людей, у кого угодно. Чонгук поворачивает к нему голову. В глазах нет ни сожаления, ни гнева. Только та же пустота, что и в голосе минуту назад. Он поднимает оружие. — Ты помогал строить скалу, — тихо произносит он. Выстрел грохочет в тесном помещении, заглушая на миг ужасающие звуки расправы Цербера. Тело молодого учёного обмякает. Чонгук опускает оружие, не глядя на результаты своей работы. Он смотрит на кровавое месиво, которое ещё недавно было человеком. На своего пса, чья спина вздымается в тяжёлом яростном дыхании, вся в тёмных брызгах. Два учёных. Некс и Дон. Некогда движимые благородной целью — спасти брата, победить рак. Но по итогу создали биологическое оружие массового поражения под названием «Нексодон». Игрушку для политиков и могилу для всего живого. Раньше Чонгук питал надежду, что всё можно исправить. Найти лекарство, антидот, спасительную формулу. Он хотел в это верить даже сейчас. Но реальность оказалась не просто жестокой. Она циничная, математически точная в своей безысходности. Она дала им срок. Чёткий, измеримый: «Год, а то и меньше». Год. Чтобы ещё попробовать пожить. Но жизнь ли это, когда теперь каждый день будешь просыпаться с мыслью, что завтрашний рассвет можешь встретить не с улыбкой любимого человека, а с жёлтыми мутными глазами и первобытным голодом к плоти тех, кого любишь? Когда каждый вдох может нести не запах моря или леса, а невидимые споры медленного распада? Когда каждый шрам, каждая царапина станут не напоминанием о битве, а потенциальным смертным приговором с отсрочкой? Цербер, наконец, отрывается от окровавленного месива, тяжело дыша. Он поворачивает свою морду, залитую кровью, к Чонгуку. В янтарных глазах ещё бушует ярость, но уже появляется что-то другое — удовлетворение? Вопрос? Чонгук не знает. Он смотрит на это существо, рождённое в той же пробирке, что и конец света. Единственное, кто, возможно, окажется невосприимчив. Или чей обратный отсчёт просто идёт по другой шкале. «Год, а то и меньше», — эхом бьётся о стенки черепа. Это даже не поражение. Поражение предполагает битву, которую можно проиграть. Это приговор. Но приговор — ещё не казнь. Чонгук медленно выдыхает, и взгляд его, скользнув по ужасу на лицах товарищей, становится снова острым, собранным. — Всё кончено, — хрипло, но твёрдо говорит он. — Уходим. Они выбираются обратно на поверхность. Свежий, пронизывающий воздух после удушающего бункера кажется болезненно чистым. Цербер с громким фырканьем отряхивается, от него отлетает пара кровавых брызг, и он без оглядки бежит в сторону казармы. Остальные бредут медленнее, плечи сгорблены под тяжёлой правдой. Они хотели её и получили. Но теперь кажется, будто было бы лучше оставаться в неведении. Каждый вдох прохладного воздуха теперь служит горьким напоминанием. «Вместе с воздухом — смерть». Эта мысль впивается в сознание, как заноза. Они поднимаются на второй этаж, готовясь рассказать обо всём другим. Но их ожидает приятный сюрприз: Джин уже лежит с открытыми глазами. Вид бледный, уставший, но, увидев их, уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке. Но лишь на мгновение. Он тут же читает на их лицах то, что они не успели спрятать — отрешение, пустоту, ледяной ужас. — Что выяснили? — прямо спрашивает Джин. Все присутствующие впиваются в них встревоженными взглядами, застыв в ожидании. Кэнди не решается говорить об этом. Она отходит в сторону, прижимается спиной к стене и обхватывает себя за плечи, будто пытаясь удержать от распада. Хосок обнимает Юнги, чувствуя, как тот напрягается до дрожи, стараясь разделить с ним этот тяжёлый момент. Чимин и Чонгук переглядываются и коротко кивают друг другу. По очереди, сжато, без прикрас, они выкладывают про Некса и Дона. Про «Нексодон-А». Про необратимость. Про год. Может, меньше. После воцаряется тишина. В неё втиснуто всё: шок, отрицание, леденящий душу ужас и та же самая безысходность. — Понятно, — хрипло произносит Джин. Он отводит взгляд в сторону, словно не желая, чтобы кто-то увидел то, что сейчас творится в его глазах. — Он мог соврать, — решительно заявляет Намджун, сжимая руку Джина крепче, чем нужно. — Мог ошибиться в своих расчётах. — Намджун, это он создатель этого дерьма, — устало вздыхает Чимин, закрывая глаза. — Он знал его лучше всех на свете. — Он думал, что вирус спасает от рака, — уверенно вставляет отец Ады. — И жестоко ошибся. Поэтому предположение Намджуна… оно имеет право на существование. Отчаяние — плохой советчик. Особенно отчаяние гения, осознавшего масштаб своей ошибки. Кэнди бросает взгляд на Аду. Та стоит неподвижно, уставившись в серое небо за окном. Интересно, найдёт ли она и в этом какой-то божественный замысел? Будет ли говорить о том, что это и есть окончательная горькая правда, в которую нужно поверить, а не питать иллюзии надежды ложью? — Чего вы раскисли? — вбрасывает Тэхён. Боль в ранах делает его голос резче, а слова — жёстче. — Даже если это правда, у нас в запасе есть целый год. Собираетесь хоронить себя уже сейчас? Тогда берите стволы, пускайте себе сразу пулю в мозг и не мучайтесь. Освободите место для тех, кто ещё хочет дышать. — Тэхён, мы всё это время сражались за то, чтобы умереть через год, — тихо, с горечью говорит Хосок. — Мы можем умереть и раньше этого срока, — мгновенно парирует Тэхён. Его тёмные глаза сверкают дерзким огнём. — От пули, от голода, от зубов твари. Но это не значит, что нужно сидеть, скулить и пускать сопли. Вам известно понятие «живи сегодня»? Неважно, что будет завтра или через год. Мы живы прямо здесь и сейчас. И должны ценить то, что имеем. Чем больше вы думаете о том, как умрёте, тем скорее умрёте. Чонгук смотрит на него, и на его губах, против всякой логики, появляется улыбка. Он и не ожидал другой реакции от Тэхёна. Когда-то тот сказал ему, что будет играть со смертью в кости и выигрывать, лишь бы он был в порядке. Так почему бы не начать эту игру всем вместе? Если через год они проиграют последнюю ставку — значит, проиграют. А до этого они должны продолжать жить. Наслаждаться каждым вздохом, каждым рассветом, каждым прикосновением. Даже в этом прогнившем мире. Все взгляды невольно обращаются к Аде, когда она отрывается от созерцания неба и обводит присутствующих своим спокойным, глубоким взглядом. — Правда, — мягко, но с уверенностью произносит она, — всегда остаётся правдой. Горькой, неудобной, порой невыносимой. Сегодня вы узнали новую её грань: что конец имеет срок, — она делает небольшую паузу. — Но правда — это не повод к бездействию. Это как плохой диагноз. И его можно принять с ропотом и страхом, лёжа и ожидая конца. А можно — с ясным умом, чтобы решить, как прожить отведённое время. Бог дал вам не только правду о конце, но и этот год. Этот день. Этот час. И то, как вы ими распорядитесь — в отчаянии или в борьбе, в страхе или в любви — и будет вашим последним, самым главным выбором перед Ним. Я не стану говорить, что это «Его замысел». Но я скажу: даже зная дату на могильном камне, человек может посадить цветок у его подножья. Просто потому, что это — красиво. И потому, что он ещё может это сделать. — Тэхён и Ада правы, — вдруг говорит Юнги, выбираясь из объятий Хосока. Его голос звучит хрипло, но в нём появляется твёрдая, боевая нота. — Ребят, мы прошли через столько дерьма, пока добирались сюда. И в каждом этом дерьме мы могли сдохнуть. Легко. Но мы живы. Так почему сейчас, когда у нас есть стены, еда и, чёрт возьми, даже душ с горячей водой, мы готовы сдаться из-за слов того психопата? А что, если и Намджун окажется прав? Он делает шаг вперёд, окидывая всех решительным взглядом. — Учёный сказал, что вирус будет поступать в небольшом количестве через воздух. Я, конечно, не учёный и в этом не разбираюсь, но… если этого количества будет недостаточно для обращения? Если наш иммунитет сможет как-то… справляться? Джин сводит брови к переносице, взгляд становится сосредоточенным. Боль и слабость отступают перед этой новой цепкой мыслью. — Ты имеешь в виду что-то вроде латентной формы инфекции? — вопрос звучит риторически, он уже думает вслух. — Когда патоген присутствует в организме, но не вызывает болезни… Такое вполне может быть. Особенно если речь идёт о воздушно-капельном пути в микродозах. — Как с туберкулёзом, — тихо добавляет Дон Су. Все взгляды разом поворачиваются к нему. Он сидит на своей кровати, сгорбившись, но его профессиональное «Я» берёт верх над личной трагедией. — Микобактерия туберкулёза может годами жить в организме в «спящем» состоянии. Человек — носитель, но не больной. Болезнь развивается только при сильном ослаблении иммунитета или при массированной атаке бактерий, — Дон Су поднимает взгляд. — Вирус — не бактерия, но принцип иммунного ответа… Он универсален. Если доза недостаточна для преодоления порога заражения… теоретически, организм может держать его под контролем. Неизвестно, как долго. Но… это даёт шанс. В комнате снова повисает тишина, но теперь она другая. Тяжёлая, но не давящая. В ней же зарождается возможность. Возможность бороться не только с тварями, но и с невидимым врагом внутри. Возможность прожить не год, а больше. Или, по крайней мере, сделать этот год не ожиданием конца, а полем битвы, где каждый день — победа. — Ну, и чего мы ждём? — разводит руками Тэхён. — Тащите бухло, будем отмечать. — Что отмечать? — удивлённо спрашивает Чимин. — Жизнь, дурной, — с усмешкой отвечает он. — Мы отвоевали её сегодня. Возможно, отвоюем и завтра. А ещё — первую вменяемую гипотезу за этот вечер, которая не пахнет тотальным пиздецом. Если это не повод выпить — я тогда не знаю, что им является. Весь второй этаж взрывается громким смехом, который сбрасывает всё оцепенение и разбивает лёд в груди. А Чимин, покачивая головой, но с улыбкой, разворачивается и убегает на поиски спиртного, что наверняка завалялось в генеральском кабинете. Да, они будут продолжать жить. Не просто существовать, выживать, а жить — яростно, дерзко, с благодарностью за каждый новый день. Радоваться солнцу, вкусной еде, горячему душу, шуткам друг друга, тихим разговорам ночью. Несмотря на условный срок, висящий над ними, как тусклая лампочка. Кто знает, может, эта гипотеза и есть самая настоящая правда?