Путь к Раю

Безудержная злость распирала Арея. Он едва сдерживался, чтобы одним точным движением не сломать скамью, на которой сидел. Проводить минуты жизни в бессмысленном ожидании было омерзительно. Невыносимо сильно хотелось курить, и Арей ужасно бесился от того, что в этом чертовом здании невозможно удовлетворить даже эту мимолетную прихоть. Он то и дело нервно дергался и смотрел на часы, скрытые под кожаными браслетами. Но до конца службы по-прежнему оставалось еще несколько минут. Издерганно скалясь, Арей скользил презрительным взглядом по стенам ненавистной церкви. От звуков музыки старого органа и переливов голосов церковного хора хотелось спрятаться как можно дальше. Даже само это помещение — светлое и полное людей, пришедших на торжественную мессу, угнетало атмосферой радости и восторга. Не приходило в голову молиться, ведь Бог давно оставил. Хотелось лишь уйти отсюда как можно скорее. Хотелось перебить вкусом сигарет отвратительный запах ладана, распространяющийся по залу. Хотелось тяжелой музыки вместо пронзающего звона колоколов. Вина, чтобы забыться и уйти от этой омерзительной реальности. Он ощущал себя смердящей мерзостью посреди божественной красоты. Лучше бы он остался в машине. И подождал там. Взгляд коснулся высокого человека в белом плаще, севшего рядом, совсем близко, и задержался на нем. Вглядевшись пристальнее, Арей вдруг задрожал, ощущая, как по телу будто бы пробегают разряды тока. Эту безмятежную улыбку, знакомую с детства, он не мог не узнать. Жадно цепляясь взглядом за каждую деталь его облика, Арей с каждой долей секунды все больше убеждался в дарующей долгожданную надежду догадке. Охваченный смесью будоражащих чувств, он не отрывал глаз от смуглого седого мужчины, пока не замечавшего его. Лишь через несколько мгновений тот повернул голову и, изменившись в лице, непроизвольно потянулся к нему рукой, тихо, одними губами прошептав: — Арей... Тот, вздрогнув, судорожным движением вцепился в его руку, встречаясь взглядом с полными любви и боли фиолетовыми глазами. И, не говоря ни слова, переплел свои дрожащие пальцы с его. Одно прикосновение теплой ладони согрело изнутри, подарив умиротворение и легкость. Все звуки и запахи, вся атмосфера, царившая в церкви, теперь перестали быть такими отвратительными. Злость отступила, на смену ей пришло ощущение неуемного счастья. Тепло улыбаясь, мужчина с нежностью провел пальцами по его ладони, очерчивая почти черные линии вен на мертвенно бледной коже. Арей опустил глаза, разглядывая его сильную и уверенную руку. Было все равно, где они находятся сейчас, все равно, как к этому могли отнестись прихожане. Он ни за что не отпустил бы его теперь. Бездействие продлилось ровно до того момента, пока церковь не опустела. Оставшись одни во всем зале, они наконец приблизились друг к другу, все еще сохраняя молчание. Арею хотелось сказать бесконечно многое, и оттого все слова застряли у него в горле. — Ты мертв... — наконец произнес он глухим, хриплым голосом. — Ты тоже... Мертв... — ответил Айон, кривя губы в жуткой усмешке и находя в себе силы коснуться его щеки. — Это невозможно... — Невозможно, — согласился Арей, усмехаясь, отчего лицо его перекосилось. Больше не было произнесено ни слова. Они одновременно подались навстречу, заключая друг друга в крепкие объятия. Арей ощутил, как на глазах выступают непрошенные слезы. Но почему-то на этот раз он совсем не казался себе жалким и слабым, хоть и позволил чувствам прорваться наружу. Напротив, он наконец был счастлив. Жизнь — такая омерзительная и абсурдная — наконец приняла правильные очертания. Реальность перестала быть кошмаром. Наступил долгожданный рай. — Папа... — прошептал Арей, зарываясь лицом в складки его плаща. — Ты жив... Айон ничего не ответил, лишь крепче прижал к себе сына, утыкаясь в черные с проседью волосы и проводя ладонью по дрожащей спине. Он и сам не мог поверить в то, что все это происходит на самом деле. Но расспросить обо всем можно было и позже, сейчас же хотелось лишь сполна насладиться этим мгновением вновь обретенной любви. Любви, которая никогда не исчезала, смиренно ожидая своего часа. Оставаясь запрятанной глубоко в душе. — Позволь мне посмотреть на тебя, — тихо попросил Айон, чуть отстраняя Арея и оглаживая пальцами выпирающие скулы. Разглядывая это худое, мертвенно бледное лицо, он с болью замечал, каким истощенным и измученным выглядит сын. Его диковатый вид прекрасно дополняла обтягивающая кожаная одежда и уйма шипастых браслетов на запястьях. Седые волосы на висках почти сливались со страшной бледностью лица. Телосложением Айон был почти вдвое крупнее сына, излишне худого, коротковолосого, с острыми чертами и дергаными движениями. Единственным, что не оставляло сомнений в их родстве, были глаза. Глядя в эти яркие, полные силы глаза, Айон видел точное отражение своих. — Ты помнишь меня совсем не таким? — мрачно ухмыльнулся Арей, сжимая в ладонях его руку. — Я отвратителен? — Нет, — немного помедлив с ответом, покачал головой отец. — Вовсе нет... Но ты выглядишь так, будто борешься со смертельной болезнью... Арей усмехнулся, опуская глаза и поглаживая его пальцы. Нестерпимо хотелось коснуться их губами, но сдерживал страх. Отец, такой прекрасный и счастливый, наверняка не захотел бы, чтобы к нему прикасалось столь жалкое и несчастное существо. — Пожалуй, так и есть, — глухо произнес Арей, избегая его взгляда. — Я действительно умираю... Но умираю уже очень давно... С тех пор, как ты оставил меня... Крепко прижав руку сына к своему сердцу, Айон вдруг подался вперед, пылко обнимая его. Арей вздрогнул и уронил голову ему на плечо, подавляя рвущиеся из груди всхлипы. — Прости меня, — отчаянно выдохнул Айон, покрывая поцелуями его щеки. — Я не знал... Я не думал, что ты жив... Что он позволил тебе жить... Шумно выдохнув, Арей зарылся лицом в его волосы, почти до боли стискивая в объятиях. Он вовсе не винил отца. Весь мрак его жизни, все страдания, перенесенные за эти годы, пали перед этим мгновением. Он просто забыл о них. Все мысли сейчас поглощал один лишь Айон. — Я люблю тебя... Я жил лишь надеждой, что ты вернешься... Что окажешься живым... Только ты нужен мне... Только к тебе я испытываю что-то хорошее... — И я, Арей... — выдавил Айон дрогнувшим голосом. — И я люблю тебя... Чуть отстранившись, он вновь обхватил ладонями лицо сына и принялся покрывать поцелуями. Арей мелко дрожал и пытался подавить приглушенные стоны, впиваясь пальцами в колени отца. Будь его воля, он бы отдался Айону прямо на этой скамье, не заботясь о том, где они находятся. Слишком тяжело было сдержаться, чтобы не выпустить наружу то, что копилось все эти годы. В душе все бурлило и клокотало, готовясь взорваться новым приступом агонии. Сам не отдавая себе отчета в том, что делает, Арей плавно отстранил руки Айона от своего лица, переплетая свои бледные пальцы с его — смуглыми. Такими непохожими. Сила чувствовалась в руках отца, в то время как в теле сына было лишь напряжение. Поддаваясь внезапному импульсу, Арей коснулся его губ сухими губами, сливаясь с ним в жадном и пылком поцелуе. Он так боялся, что ответом станет жестокий взгляд или обжигающая пощечина... Ведь разве мог он, мертвый и жалкий, прикасаться к этому совершенному существу? Но Айон, подавшись навстречу, лишь крепче прижал к себе, углубляя этот отчаянный, наполненный болью и безысходностью поцелуй. Его одолевало бесконечное желание утешить сына. Утолить его боль, заставить забыть страдания и страхи. Заполнить пустоту, черным провалом зияющую в душе. Когда Арей отстранился, с шумом вдыхая ароматный воздух, то ощутил приятный запах церковного ладана. Теперь, каждый раз приходя в это место, он будет вспоминать о своем поцелуе с отцом. Каждый будущий день, проведенный с ним, обернет страдание в счастье. И боль от бытия просто растворится в этой любви, поглощающей все существо. — Ангел... — хрипло выдохнул Арей, скользя ладонью по груди отца. — Ангел, посланный мне Богом... Он все же услышал мои немые проклятия... А может, это были молитвы... Айон улыбнулся чуть дрогнувшими губами. Огненный взгляд сына разжигал в душе пламя любви и невыносимой агонии. Он ощущал невероятное счастье. И ненавидел себя. — Я пришел сюда не молиться... — тихо ответил он. — Ведь кому, как не мне, знать, что Бога здесь быть не может... Но и я обрел здесь больше, чем в самых дерзновенных молитвах... Прижав к себе сына, он вновь уткнулся ему в волосы, не находя в себе сил разорвать эти объятия. «Боли... Больше не будет...» — шептал Арею пронзающий бархатный голос. Голос, так лукаво лгавший все эти годы... Но Арей не верил ни в его ложь, ни в его проклятье. Только не теперь, когда отец был так близко. Когда страдание наконец осталось позади. — Смерть... — выдавил он, крепче прижимаясь к отцу. — Скажи мне, что ее нет... Скажи, что это все просто его ложь... Ее ведь нет... Ты же жив... И я жив... Я ведь жив?.. — Ее нет, — твердо и уверенно произнес Айон. — Ее нет. Нет и не будет никогда. Прекрати верить в нее. Я с тобой. Я с тобой, мой хороший. Я всегда буду с тобой. Нас не разлучит смерть. Никогда не разлучит. Словно желая убедиться в словах отца и принять их на веру, Арей вновь припал к его губам, отдаваясь чувству, способному победить даже самый сильный страх. — Моя вечность, — прошептал он, на миг прервав поцелуй. И вновь сознание поглотил жар сгорающего в душе отчаяния. Отец увлек на скамью, и Арей хрипло произнес, с обожанием проводя ладонью по его лицу: — Я чувствую жизнь... Ту жизнь, которую ты подарил мне... Ласково улыбнувшись, Айон поцеловал сына в висок, подтягивая к себе за плечи и заставляя лечь на свое распластанное по скамье тело. Арей поддался, прижимаясь к нему и неровно дыша от волнения. Жмурясь от удовольствия, когда пальцы отца ласкали лицо, убирая растрепанные пряди, он блуждал руками по его телу, забираясь под рубашку и оглаживая рельефный живот. Дрожь все усиливалась с каждым прикосновением. Счастье затмевало разум. Мир вокруг переставал существовать. — Кто-то может войти, — тихо выдохнул Айон, припадая губами к шее. Сдавленно застонав, Арей прижал его руку к своему бешено бьющемуся сердцу. — Я сейчас, — процедил он, неохотно вскакивая на ноги. Он боялся оставить отца даже на мгновение. Боялся, что видение развеется в пыль, стоит лишь отвернуться. Хотелось, чтобы весь мир сейчас действительно перестал существовать. Арей не стал заходить в кабинет священника. Окликнул его, то и дело озираясь на отца. И, едва он вышел, без лишних слов сунул ему пачку налички. — Здесь больше, чем мы обговаривали. Закрой церковь на пару часов. Он понимающе кивнул, не задавая вопросов. Избавляя от необходимости объяснять. — Я все уладил, — нетерпеливо бросил Арей, возвращаясь к отцу. — Хорошо, — улыбнулся он, приобнимая за плечи и вновь укладывая сверху. Арей ухмыльнулся, возобновляя жадные ласки. Когда отец, приподнявшись, сбросил плащ, он принялся расстегивать его рубашку, целуя каждый участок обнажающейся кожи. Запустив пальцы в спутавшиеся короткие волосы, Айон счастливо улыбался, скользя взглядом по витражным окнам церквушки. Хотелось никогда не размыкать этих объятий, никогда не отпускать вновь обретенного сына. Все стало вдруг безразличным — осталось лишь чувство умиротворения и счастья. Казалось, будто бы даже мечта уже сбылась, а не рассыпалась осколками в той ужасной битве, лишившей всего. С сыном мечта вновь стала реальностью. Вера, разбитая бесконечными поражениями и утонувшая в страданиях, вновь воскресла в этот пасмурный и холодный день. Этот день — двадцать первое ноября две тысячи десятого года — стал началом новой жизни для них обоих. После многих лет одиночества и тоски. — Я был бы рад подарить тебе рай сейчас же, — выдохнул Айон, крепко прижимая к себе Арея и оглаживая его дрожащую спину. — Но я еще не создал его... — Рай... — усмехнулся сын, выгибаясь под прикосновением и вцепляясь в плечи. — Рай — это ты. — Мы, — улыбнулся Айон, вовлекая его в жаркий поцелуй. Арей прильнул к нему, желая вновь обрести чувство защищенности, утраченное еще в далеком детстве. Насладиться искренней любовью. Родной, теплой. Способной пронестись через вечность и победить все. — Папа... — прошептал он, склонившись над его лицом. — А знаешь... Я очень много грешил все эти годы... Грешил против нашей истины... — Тогда покайся в своем грехе, — насмешливо улыбнулся Айон, нежно поглаживая по щеке. Теплые глаза отца грели добрым и спокойным взглядом. Арей нежился в этой ласке, подаваясь навстречу объятиям и прикосновениям. Как же приятно обволакивала мирная нега, дарящая покой и умиротворение. Он готов был мурлыкать как сытый кот, пластично изгибаясь, послушный рукам Айона, и отзываясь на его ласку. Жмурился от удовольствия, когда отец обцеловывал лицо, обдавая впалые щеки горячим дыханием, и не мог сдержать сдавленных стонов удовольствия. Он не мог насытиться им. Не мог представить, что когда-то придется разомкнуть эти жаркие объятия. Что отец вновь оставит. Что закончатся эти мгновения всепоглощающего экстаза. Соприкасаясь со своей вечностью, Арей не мог думать ни о чем ином. Полностью захватила лишь она одна. Лишь чувство всемогущей любви и веры. — Ты — жизнь, которую я создал, — шепнул Айон, касаясь губами уха. — Ты мое создание. И я знаю, какой ты на самом деле. Так покажи мне это. Только наша мечта имеет значение. Только наш рай. Та жизнь, для которой нет смерти. Вечность. Она должна воскреснуть в нас обоих. — Она воскреснет, — хрипло ответил Арей, обхватывая отца руками и стараясь прижаться как можно ближе. — Я все еще помню ее... Я все эти годы помнил тебя... И помнил твою истину... Я все еще верю... Хочу верить... Неудержимые слезы вновь покатились из глаз. Уткнувшись в белоснежные волосы, он мелко дрожал, не находя в себе сил успокоиться. Крепко обняв, Айон приподнялся, заставляя лечь на скамью и поменяться местами. Коснувшись затылком деревянной поверхности, Арей прикрыл глаза, ослабив стальную хватку и выпустив отца из объятий. Скользнув ладонью по его плечу, захватил пальцами длинную прядь седых волос. Айон, улыбнувшись, поцеловал в глаза и слизал со щек дорожки слез. — Я теперь с тобой, — прошептал он нежно. — Поплачь. И успокойся. Теперь все будет хорошо. Растянув губы в кривой улыбке, Арей вновь слился с отцом в пылком поцелуе. Он верил. Когда эти слова говорил Айон — его вечность — только тогда он верил в них. — Я люблю тебя, — хрипло произнес Арей, пронзая глаза отца одержимым взглядом. Проведя ладонью по щеке Айона, он переместил руку на его затылок. И, приклонив к себе, тихо повторил на ухо: — Я люблю тебя, папа. Утешь меня... Как в детстве... Когда у меня еще была любовь... — Я очень скучал, — улыбнулся отец, лаская нежными прикосновениями. — Вместе с тобой я потерял часть себя... Очень важную часть... — Я понимаю тебя, — слабо усмехнулся Арей, глядя на него из-под полуприкрытых век. Как он мог не понимать? Как мог не чувствовать эту дыру в душе, которую столько лет нечем было заполнить? Все эти годы лишь мысль об утраченной любви помогала существовать. Теперь же все существо заполнила сладкая нега тепла и покоя. Он извивался под отцом, запрокинув голову и жадно ловя губами воздух, которого отчаянно не хватало. Легкие будто бы жгло изнутри, заставляя ощущать бурление жизни, которую он презирал. Только Айон мог перевернуть весь мир с ног на голову. Только он мог обратить ад в рай. Только он мог заставить почувствовать счастье. И Арей наслаждался этим счастьем, забирая столько, сколько отец мог дать. Прижимаясь как можно ближе, соприкасаясь телами и душами со своей истиной. С сумасшедшей одержимостью поглощая тепло светлой души. Весь мир — мир, в котором он видел лишь гниль — преобразился, сжавшись до размеров этой маленькой церкви, заполненной их стонами, и растворился в их единстве. Разные, словно противоположные части одного целого, отец и сын были похожи в одном — оба они были безумцами. Арей видел в бытии лишь гниль, Айон же видел прекрасный рай. Оба они бежали — один от жизни, омерзительной ему, другой к окрыляющему счастью, дарующему вечность. И, как бы Арей ни старался скрыть своего стремления к мечте отца, встретив его вновь, он просто не смог остаться в тюрьме боли и страданий, подавшись навстречу светлым желаниям. Мечта отца была такая же, как и он сам — полная жизни, ликования и счастья от каждого мгновения существования. Арей чувствовал ее в каждой секунде, проведенной с Айоном. В каждом его прикосновении была ее частичка. Его взгляд, его улыбка — все хранило мечту. И жар ее, пылающий, будто адский огонь, сжигал зло, хранимое в душе Арея, лишь распаляя огонь веры и любви. Он знал, что все это закончится, стоит только отцу отдалиться от него. Знал, поэтому старался сполна насладиться этими мгновениями. Пусть кратковременное — но это было счастье. Настоящее счастье. Которое он не мог испытать никак иначе. Которое покинуло на долгие годы, проведенные в аду. Тяжело дыша после жаркого соития, Айон осторожно опустился на Арея, стараясь не причинять ему боли крепкими объятиями. Все тело сына, вновь обретенного после разлуки, выглядело слишком хрупким и слабым. В каждом мускуле ощущалось напряжение, словно он готов был в любой момент столкнуться с внезапной угрозой. Даже кратковременное затишье боли, вызванное присутствием отца, не меняло привычки ожидать от бытия все большего зла. Но как приятно было вновь нежно прикасаться к этой бледной коже, даря наслаждение самому любимому существу во Вселенной. Пусть Арей изменился, пусть прошел долгий путь, заставивший испытать страшную боль. Пусть время и страдания стерли образ маленького жизнерадостного ребенка, которым он был. Пусть наградили взамен уродством — духовным и физическим. Все это не имело значения. Никто не смел отобрать любимого сына, даже ад — в этом Айон был уверен. Он никогда не оставит эту жизнь, созданную в порыве жажды сотворения. Ничто не заставит сделать это. Никто. Пусть эта кривая, полуискренняя улыбка принадлежит теперь совсем другому Арею — Арею, ставшему озлобленным и несчастным. Пусть на этом лице видна печать болезни и страданий, пусть юный сын выглядит гораздо старше своего отца. Пусть его душа и тело отвратительны настолько, что он сам не может выносить своего существования. Айон любил в нем все. Любил слишком сильно, чтобы посчитать его мерзким. Чтобы заметить, насколько уродливо это существо, преображенное адом. Переделанное, изломанное, мертвое. Вечность и смерть. Счастье и страдания. У них не могло быть ничего общего. Но оба имели такие одинаковые глаза... Арей отвернулся, скользя ослабевающими пальцами по груди отца. Невыносимый стыд — вот что он испытывал сейчас. Ненависть к своему немощному телу, напоминающему живой труп. Он слишком грязен, чтобы прикасаться к Айону. Слишком нечист, чтобы касаться прогнившими мыслями его светлой души. И как бы сильно ни хотелось вечно держать его в объятиях — так не должно быть. Это слишком больно, слишком неправильно. Для них обоих просто нет места, где смерть и вечность смогли бы поладить. Нет возможности дать счастью победить. С нежностью огладив щеку сына и тепло улыбнувшись, Айон приподнялся и начал одеваться. Лишенный согревающих объятий, Арей вновь ощутил, как его сковывает ледяной холод равнодушия и отвращения. Мир вернул все на свои места. Накинув на плечи плащ, Айон вновь сел на скамью, склоняясь к лицу сына и ласково проводя ладонью по его груди. — Мне очень о многом нужно с тобой поговорить... — начал он, но тут же был перебит хрипловатым голосом: — Лучше найдем другое место для такой беседы. Айон кивнул, дожидаясь, пока Арей приведет себя в порядок. Поднявшись, он быстро натянул кожаные одежды на худое тело, все еще мелко дрожащее после пережитого. Скользнув по нему взглядом, Айон застыл в замешательстве. — Ты весь дрожишь, — заметил он с беспокойством. — Все в порядке? Сын обернулся, выдавая напряжение резкостью движений. — Такое происходит не каждый день, — криво усмехнулся он. — Мне нужно будет привыкнуть к тому, что ты снова рядом. — Я понимаю, — вздохнул отец, все норовя обнять. И вновь Арею стало стыдно от его взгляда, полного жалости. Он был существом, заслуживающим лишь ее — такую омерзительную, унизительную. Слабым, ничтожным и никчемным. Недостойным Айона. Ловко увернувшись от объятий, Арей подхватил со скамьи крутку и, закинув ее через плечо, быстрым шагом направился к выходу. Съедаемый чувством вины, Айон направился за ним. У церквушки стоял внушительный черный внедорожник. Айон мало что понимал в человеческом транспорте. Но, кажется, такие модели стоили недешево. Хотелось поговорить об этом — но сейчас, пожалуй, был не самый подходящий момент. Сын вез по пустынным дорогам города куда-то к окраине. Все время, проведенное в пути, Айона донимала совесть, твердящая, что именно он виноват в том, что судьба Арея сложилась подобным образом. И совершенно нечего было возразить на это. У него не находилось оправданий. Да он и не пытался их искать. Достаточно было того, что он позволил этому случиться. Любая случайность могла бы все изменить. Но этой случайности не было. И вина за это лежала только на нем. Он мог быть дома в тот день, когда все случилось. Мог усомниться, мог искать, мог догадаться, кто это сделал. Все ведь было так очевидно. Почему он так боялся даже подумать о том, что они могли не умереть тогда? Что с ним было не так? Он ведь не хотел их терять — нет, он совершенно точно был уверен, что не хотел их терять! Горькая усмешка невольно тронула лицо. Видимо, терзаться муками совести и винить во всем себя было во сто крат страшней. За размышлениями Айон не заметил, как они подъехали к большому двухэтажному коттеджу. Мельком окинув взглядом сад на заднем дворе и наглухо занавешенные окна, он вошел в дом вслед за сыном. И оказался в просторной гостиной, заваленной по углам разным металлическим барахлом. Кое-какая техника, весьма странная на вид, стояла на комодах. Некоторые небольшие по размеру приборы уместились на книжных полках, книги с которых были бесцеремонно свалены на пол. Под окном громоздился каркас какого-то приспособления, провода из которого вели к железным потрохам, лежавшим рядом у дивана. — Ты занимаешься разработкой техники? — удивленно спросил Айон, всего минуту назад собиравшийся задать совсем другой вопрос. Арей кивнул, доставая из кармана пачку сигарет и нервно щелкая зажигалкой. Бровь Айона поползла вверх. — Ты куришь? Уловив замешательство и неподдельное изумление отца, Арей пожал плечами. — Думаю, тебе еще не раз предстоит удивиться, когда начнешь что-то обо мне узнавать. Айон вздохнул, проводя рукой по его волосам и с сочувствием заглядывая в фиолетовые глаза. — Ты жив... — В это сложно поверить? — усмехнулся Арей, затягиваясь и нервно сжимая руку отца. — Что с тобой случилось? Они ведь спалили дом... И... забрали вас обоих? Арей сел на диван, закидывая ногу на ногу и мрачно ухмыляясь. Айон видел в нем родного сына и одновременно совсем не узнавал его. Что-то в нем было совершенно не так. Неправильно. Чужеродно. Казалось, что это просто судьба. Вечная кара. Терять тех, кто безмерно дорог. И обретать лишь иллюзию былого взамен. — Сколько тебе сейчас лет? — спросил он внезапно. — Девятнадцать, — последовал ответ. — Тринадцать лет прошло с тех пор, как ты видел меня последний раз. Тринадцать лет... И десять из них я провел в Аду... Арей вновь затянулся, подрагивающей рукой держа тлеющую сигарету и как-то жутко ухмыляясь. — Три года назад, — усмехнулся он, с прищуром глядя на отца, — один отступник, предводитель восстания, уничтожил всех демонов. Ты все же спас меня, как спасал всегда, хоть и не знал этого. Но я считал, что ты погиб в том сражении. И мне пришлось жить без тебя. С кошмарами в моей голове, ненавистью и невыносимым сумасшествием. Я сбежал из Ада... По крайней мере, так я считал. Пока мне не пришлось заснуть и увидеть то, что я предпочел бы навсегда забыть. — Я помню тебя маленьким мальчиком... — тихо произнес Айон, вставая перед ним на одно колено и сжимая его руку в ладонях. Не решаясь посмотреть в такие родные и такие чужие глаза. — Жизнерадостным и веселым ребенком... Иногда жестоким и капризным... Но любившим весь мир... И для меня нет теперь большей боли, чем узнать, что ты ненавидишь жизнь... — Я тебя разочаровал? — усмехнулся Арей, сжав пальцы и нечаянно оцарапав когтями ладонь отца. — Нет... — прошептал Айон, припадая губами к его руке. — Конечно, нет... Арей уткнулся лбом в макушку, обнимая за плечи. — Спасибо... — процедил он сквозь зубы. — Спасибо, что ты пришел... Айон обхватил его за пояс, прижимая к себе и вновь замечая, насколько же он худой. Стоило коснуться пальцами выпирающих ребер, Арей инстинктивно дернулся, вздрагивая, но, успокоившись, тяжело вздохнул. — Мне очень плохо, папа... Если бы ты не пришел, я так и остался бы наедине со своим адом... — Теперь все хорошо... — утешающе прошептал Айон, целуя его в висок и замечая, что по впалым щекам стекают слезы. — Я буду рядом... Всегда, когда тебе будет плохо... — Мне всегда плохо, — мрачно усмехнулся Арей. — Оставайся со мной... Только так отчаяние покидает меня... — Конечно... Конечно, я останусь... — улыбнулся Айон, садясь на диван рядом с сыном и прижимая его к себе. — Мы еще очень о многом поговорим... Арей положил голову на плечо, кривя губы в подобии улыбки. — Я ненавижу... — выдавил он, вцепляясь когтями в рубашку. — Ненавижу себя и свою жизнь... Весь мир ненавижу... Реальность — это кошмар... Как и сон... И жизнь... И смерть... — А любовь — это тоже кошмар? — тихо спросил Айон. — Нет... — хрипло ответил Арей. — Ее нет... — Теперь есть, — улыбнулся Айон, кладя ладонь сына на свое сердце. — Теперь все будет по-другому... Все будет хорошо... Я обещаю... — Я верю... По щеке Арея стекла слеза, тут же яростно стертая так небрежно, что он поранил кожу шипом браслета. Айон поцеловал его в щеку, с нежностью слизнув кровь. И замер в замешательстве, едва ощутил, насколько она отвратительна на вкус. Хотя чего еще стоило ожидать? Он должен был понять, только увидев сына. Он ведь почувствовал еще во время близости. Ничего больше не могло быть как прежде. Ничего нельзя было вернуть. — Я очень давно не улыбался и не плакал... — пояснил Арей, чуть вздрогнув. — И от твоих прикосновений я совсем отвык... — Будет еще много времени, чтобы наверстать все то, что мы упустили за эти тринадцать лет... — прошептал Айон, нежно целуя его острое ушко. Хотелось никогда больше не выпускать сына из объятий. Хотелось вечно ласкать его, заставляя забывать о боли. Хотелось избавиться от гнетущего чувства вины. — Будешь меня воспитывать? — усмехнулся Арей, резко вставая. Подойдя к комоду, он открыл ящик и достал два бокала и бутылку вина. Айон окинул все это насмешливым, хоть и слегка настороженным взглядом. Он изо всех сил пытался изображать непринужденность. Делать вид, что все нормально. Хотя в глубине души ощущал, что угодил в собственный кошмар наяву. — Да уж, вижу, работа мне предстоит немалая... — Давай выпьем, — предложил Арей, ставя бокалы на столик и разливая вино. — Это меня немного успокоит. Айон вздохнул, с некой укоризной глядя на сына. Тот пожал плечами и одним глотком осушил полный бокал, а потом тут же бросился наливать новый. Айон тоже отпил немного. Этого не слишком хотелось. Несмотря на то, что он так долго был этого лишен. — Я три года не пил вино, — признался он. — За все это время я даже не видел солнца... — Тяжело нам живется, — усмехнулся Арей, снова садясь рядом и приобнимая за плечи. — Ты очень внезапно стал взрослым и несчастным, — насмешливо произнес Айон, не сумев замаскировать проскользнувший в голосе оттенок грусти. — Я думал, что больше никогда не увижу тебя... Я тосковал по тебе... — По мне? — с сомнением уточнил Арей. — Ты уверен, что я и тот ребенок, которого ты так любил — это один и тот же человек? — Я вижу, как ты изменился... — вздохнул Айон. — Вижу... Но не надо так говорить... Погладив сына по голове, он ободряюще улыбнулся, глядя в его глаза. Как же пугал этот пустой, отчаянный взгляд. Все эти морщины, избороздившие юное лицо, делали Арея похожим на старика, ждущего смерти. Невыносимо больно было на это смотреть. Арей крепко прижался, утыкаясь в плечо. — Ты останешься со мной? — спросил он тихо. Задавая, возможно, самый важный вопрос. — Да, — кивнул Айон. — Но у меня есть одна просьба... Сын поднял голову, с подозрением вглядываясь в лицо. — Какая? — Пусть мой брат тоже поживет здесь, — немного виновато ответил Айон. — Мы еще не успели восстановить Элизиум... Если я оставлю его одного, он будет мешать Амариз... — Брат? — усмехнулся Арей. — То странное существо с интеллектом табуретки, о котором ты рассказывал мне в детстве? Пусть живет. Думаю, он меня изрядно повеселит своим присутствием. — Ты только ему об этом не говори, — засмеялся Айон, погладив сына по волосам. — А твою жизнь я исправлю... Арей пожал плечами, с тоской уставившись вдаль. — Попробуй... Ничего уже нельзя было исправить. Ничего.