summer time

Wish away nightmare, wish away nightmare

You got a light, you can feel it on your back

A light, you can feel it on your back

Jigsaw falling into place

Фонарный столб все еще хранит в себе остатки ночной прохлады, остужает взмокшую спину меж лопаток. Хикару запрокидывает голову, зачесывает пальцами отросшие волосы. Прикрывает глаза, сглатывая липкий ком, вставший поперек горла. На улице по ощущениям плюс все триста шестьдесят, хотя уже во всю идут осенние каникулы. Ебучая жара. Словно лето забыло закончится. А, вообще-то, оно и правда уже закончилось. Последнее такое лето. Мысль капает сточной водой на материнскую плату, покрывая контакты коррозией. А ведь действительно. Осталось всего пол года, дальше выпускной, поступление, переезд, студенческая суета. Взрослая жизнь, в которой уже вряд ли удастся позволить себе такую беззаботность. Хикару мотает головой, отвлекаясь на экран телефона, скролит ленту инстаграма, автоматом проставляя лайки, старается отогнать бьющее тревогой ощущение приближающегося конца света. Переходит в лайн, чекая последний диалог, проверяет, не пропустил ли уведомление. Последние три висят, отправленные ещё двадцать минут назад. 7:13 Yoshi: [Только вышел, пришлось задержаться.] 7:13 Hikaru: [специально заставляешь меня ждать? i was starting to miss you] 7:16 Yoshi: [Извини. т_т Бегу!] Взмокший затылок упирается в столб. Сердце стучит глубоко и размеренно, едва поднывая взволнованным ожиданием. Оно все никак не может привыкнуть к новой реальности, к тихому счастью, которое поселилось под кожей, свернувшись мягким теплым комком. Это как будто он наконец-то вдохнул полной грудью после долгого бега: свежо, головокружительно и страшно. Утро такое тихое, сонливо-теплое, лишь стук проезжающих вагонов у станции неподалеку мерно гудит раз в пятнадцать минут. Хикару зевает в ребро ладони, оторвав глаза от мобилы, тут же встрепенувшись. В горле ёкает, ток стекает по венам и бьет разрядами в ладони, виски, колени. Ёшики. Подходит к нему неспеша, наигранно расслабленно, притворяясь, будто не бежал со всех ног, растрепав по пути волосы и сбив воротник. Солнце ласково ложится на его лицо, красиво блестящее от спфки, отражается бликами на скулах и подстриженной челке, что больше не прячет глаза. Сердце Хикару падает к ногам и рывком подпрыгивает обратно, бьется по всему телу вразнобой. Он стоит, замерев, не в силах пошевелиться, потому что этот взгляд, этот открытый, беззащитный взгляд, больше не спрятанный под длинными прядями, обезоруживает его полностью, припечатывая к месту. Ёшики останавливается в полушаге от него, мягко улыбается в лобовую, и все, финиш. Хикару сглатывает, дрожа всем своим естеством от ощущения абсолютной нереальности момента. Ему становится очевидно, что именно эта улыбка стала причиной незаканчивающегося лета и всего глобального потепления в мире. — Привет, — шепчет Ёшики, и голос его тёплый, как солнечный свет. Уголок губ дергается в пристыженном выражении, — прости, что опоздал. Долго ждал? Всю жизнь. Хикару отмирает не сразу, с запозданием вспоминая, как дышать и разговаривать. Усмехается, качнув головой и оттолкнувшись от столба. — Не, сам только недавно пришел. Вблизи его лицо кажется еще светлее. На нем расцветает та самая улыбка, что начинается в уголках глаз и разливается по всему лицу, делая его мягче, светлее, роднее. Солнце ложится на его кожу золотистыми бликами, подчёркивая бледность, открытый лоб с аккуратно отстриженной челкой. Хикару подается вперед, коротко обнимает его, ткнувшись носом в плечо, вдыхает, и природа сразу очищается. Знакомая цветочная отдушка кондиционера для белья, синтетический флер шампуня доносится от волос, что-то горько-сладкое, похожее на миндаль с темным шоколадом. Точнее не разобрать, но Хикару это и не надо, очевидно же, что Ёшики пахнет, как что-то родное, по-домашнему уютное, его. Мимолетным движением рука скользит по спине, очерчивает острый взлет лопатки, задерживаясь на невыносимо короткое мгновение. Ёшики выдыхает ему в висок, погладив по предплечью. Хикару же неиронично хочется заурчать. — Пойдём? — спрашивает, отстраняясь. Взгляд скользит выученной траекторией по созвездиям родинок на лице, задерживаясь на глазах. — Пойдём. — кивает Ёшики, поправляя лямку сумки на плече, выдавая едва заметную суету, нервозность, которая сквозит в том, как он переминается с ноги на ногу, как чуть подрагивают пальцы. Хикару кивает, и они поднимаются по ступенькам на станцию, плечом к плечу, так близко, что рука Хикару касается рукава Ёшики. Воздух прохладный, но солнце греет, и Хикару чувствует, как сердце взволнованно стучит в такт их шагам. Ёшики снова поправляет лямку, смотрит в пол, потом на Хикару, и говорит тихо, с лёгкой улыбкой: — Спасибо, что согласился поехать со мной в Осаку. Хикару усмехается, игриво толкаясь плечом. — Да ладно, только рад. Как тут не согласиться? Познакомиться с твоей бабушкой — это же событие. К тому же, — он понижает голос, наклоняется ближе, — с тобой хоть на край света. — Дурак.

***

В фамильном имении Цудзинака слишком много места, как и во всей громадной Осаке, по которой Ёшики ведет отчаянно залипающего и оглядывающегося во все стороны Хикару, выкрав из-под бабушкиного носа сразу же после распаковки вещей и затянувшейся традиционной чайной церемонии. Ну сколько можно уже пить чай, в самом-то деле, а. Осака дышит своим ускоренным ритмом, городской суетой, под которую вынужденно приходится подстраиваться, чтобы совсем уж не светить неотесанным деревенским вайбом. Хикару взмыленный чутка и взмокший после час-пика в метро, расстегивает молнию на ветровке, за что тут же получает по рукам под недовольное шиканье и обратный вжик молнии. Ёшики все думает о том, что это откровенно смахивает на бета-версию их совместной жизни в Токио. То, что они точно поступят, он уверен на все двести, иначе и быть не может. Осталось лишь подтянуть учебу, чтобы сдать вступительные, но это все мелочи, которые они будут решать в суете школьных будней, а пока у них есть считанные дни небольших осенних каникул, для которых, между прочим, Ёшики составил целую программу, чтобы успеть посмотреть на всё-всё-всё самое интересное. Ему на самом деле немного неловко, потому что это тянет на эдакое свидание, наверное, по сути это оно и есть, только по какой-то старой привычке он пытается убедить себя, что это вовсе не так. Хикару фыркает, проведя пятерней по растрепанным ветром волосам, тянет «зануууда», оттягивая ворот в сторону, словно надышаться никак не может. Ёшики лишь тянет его за локоть сквозь плотную толпу, уже наученный ориентироваться и не теряться в ней с прошлых поездок. — Завтра в храм пойдем. — Найс. А сегодня у нас что? — Скоро узнаешь.

***

— А не охуел ли ты часом? — А че такого? Реально ведь похож. — Хикару. — Я серьезно! Ты только посмотри. — Хикару тычет пальцем в стекло, указывая на закопавшегося в песке сома. — Не похож. Ещё скажи, что и усы мне бы пошли. — Ну-у, хз. Наверное? — Хикару косится на него в игривом прищуре, захихикав от прицельного тычка под ребра. Камера, висящая на ремешке, перекинутом через шею, чуть покачивается, откидывая блики с зеркального объектива. Ёшики закатывает глаза в аквариумный потолок, выразительно фыркая вместо ответа. — Что ты знаешь об осьминогах? — спрашивает Хикару, прилипнув к аквариумному стеклу, пытаясь разглядеть кого-то в глубине. — Не особо много, — честно признается Ёшики, подобравшись ближе. — Тогда вот тебе рандомный факт: по уровню развития они первые претендуют занять место после человека. — Ничего себе. Это из-за обилия каких-нибудь нейронных связей? — Ёшики машинально поднимает камеру, ловя в кадр лениво проплывающую тень. — Неа. Не угадал. У них вообще нет мозга, прикинь? — Хикару отлипает от стекла, чтобы тут же припечататься к следующему аквариуму, чуть ли пальцем не тыкая. — Тогда почему так получается? — Ёшики задумчиво хмурится, следуя за ним. Придерживает камеру в руках, чтобы та не стукнулась объективом о стекло. — Они не могут эволюционировать из-за того, что отсутствует функция передачи знаний и опыта будущим поколениям. — выдыхает, присев на корточки, чтобы заглянуть под крупную корягу, где спряталась стайка мелких рыбок. — Вот оно как, — выдыхает Ёшики, чуть наклонившись вслед за ним, щелкнув затвором. — Прикинь. Но даже несмотря на это они все равно остаются жесть какими умными. Могут решать головоломки и тд. Им даже снятся сны и у них есть свой характер. — И все равно каждый сам за себя… — тихо вздыхает Ёшики. На мгновение они оба замирают, глядя в темные глубины. Ёшики поднимает голову, провожая взглядом силуэт проплывающей над ними китовой акулы, прежде чем зацепиться за соседний аквариум, тут же встрепенувшись. — О, смотри вот сюда, — тихо, будто боясь спугнуть, — Вот эти. Turritopsas dohrnii. Бессмертные медузы. — Бессмертные? Серьезно? Где? — Хикару тут же переключается, в два шага подскочив к стеклянной стене, за которым клубятся сотни пульсирующих куполов. — Ага. — Ёшики забавно хмурится, где-то на срезе памяти вычленяя информацию, вычитанную когда-то из энциклопедии отцовской библиотеки. — Они могут возвращаться из взрослой формы обратно в полип. Когда им становится плохо или они стареют, они просто… начинают заново. — Типо сбрасываются до заводских настроек? — Ага. Прямо как ты перед срезом по английскому. — Эй! Хикару фыркает, с любопытством вглядываясь сквозь толщу воды и стекла. Купола медуз плавно пульсируют в воде, пропуская свет сквозь прозрачные тела, напоминая призрачные фонарики. — Представляешь? — продолжает Ёшики после небольшой паузы. — Они могут жить вечно. Не потому что не умирают, а потому что умеют… вернуться назад. Оставить всё накопленное и начать сначала. Хикару поворачивает голову и смотрит уже не на медуз, а на Ёшики. В глазах у него отражается что-то очень-очень теплое и трепетное. Ну вот как ты умудряешься находить столько прекрасного в таких страшных вещах? — Ну, короче, все ясно. Смотри, вот это мы. — Хикару указывает на двух стукнувшись и закрутившихся вокруг друг друга медуз. — Ну мы, скажи ведь. Us? — Ага, — сдается, и без боя. — Ну мы. — Йес! Сфоткаешь? — Уже. — усмехается, щелкнув затвором камеры. — Папарацци исподтишка? Ай-яй. Слушай. Не думал в журналистику пойти? — Нет, — Ёшик мотает головой, настраивая фокус. Хикару в видоискателе клонит голову набок, прищурив глаза в улыбке. — Не мое это. Да и я уже окончательно определился. Хикару строит рожу, вызвав глухой смешок. Толпа посетителей протискивается сквозь проход, задев Ёшики за спину. — Тебе ведь еще вступительные нужно сдать помимо тестов? — Хикару тянет его на себя подальше от зевак, поймав за краешек рукава футболки. Ёшики угукает, подойдя чуть ближе. Листает галерею, цокнув языком. Кадр вышел покосившимся, с размытыми чертами. — Серию фотографий, объединенных одной тематикой. У меня уже есть хорошие кадры в коллекции, но нужно дополнить. — И что же за тематика? — Свет. Хикару вскидывает брови, склонив голову на бок. — Ась? — Я имею в виду изучение траектории падения и преломления солнечных лучей. — Бормочет Ёшики, снова ткнувшись в объектив, следя за пятнами света, красиво расцеловывающими щеки Хикару — Игра свето-тени. В идеале, хотелось бы с одинаковым разрешением и iso, на одну пленку, желательно чб, чтобы ничего лишнего… Узкий коридор наполняется восторженным щебетанием толпы детенышей, выстроенных в шеренгу. Видимо, не только они единственные школьники, что решили посетить океанариум на каникулах. Ответственный за детенышей взрослый размахивает руками, пытаясь удержать всех в строю, но те уже поприлипали к стенкам аквариума, перекрикивая друг друга. — А зачем тебе так париться? Почему бы просто, не знаю, не пощелкать все подряд, а потом уже отобрать что-то подходящее. — Это так не работает, — качает головой Ёшики, — иначе не было бы смысла в проведении конкурса на поступление. Ведь фотографии — это не просто моменты, а искусство. Мало сфотографировать то, что ищешь, Нужен концепт. Чтобы твоя идея была комплексной, структурированной и доступной для анализа. В идеале наталкивающей на рефлексию… — Я ничего не понял, Ёши. — Короче, нужно, чтобы было видно, что ты задрочился над темой, а не наобум в галерее покопался. — Ааа, вот так бы и сразу. — Глубокомысленно кивнул Хикару и ухватил Ёшики за локоть, ловко утаскивая его сквозь толпу. — Ладно, айда дальше. Может, по мороженке? — Давай. Детский смех и визги провожали их в спины.

***

Наматывая по 30к шагов за день, они таки умудряются осмотреть все местные достопримечательности, ах да, не забывая конечно и про традиционные чайные церемонии. Ямада-сама словно отпаивает их на год вперед, хотя Ёшики клятвенно пообещал обязательно приехать на Рождество. Днем они ходят по дому аки мальчики-паиньки, помогают выхлопывать татами со всего имения и перестилать футоны, а ночью творят на этих же футонах такое, что одни только бумажные стены знают. Ёшики впечатывается Хикару в губы, дергая на себя за бедра, гладит его рот языком и чуть ли не урчит утробно от искристого восторга, стоит Хикару зажмурится и сжать его волосы на затылке в охапку от такого напора, подтянувшись на носочках. Дом старый, и даже излишний шорох одежды спалит их на раз-два, но они итак вынуждены терпеть весь день, на силу сохраняя дистанцию, чтобы сдерживаться сейчас. Котацу тихо гудит в центре комнаты, накаляя воздух до предела. Жарко как в печке, вся лишняя одежда летит на пол, и Хикару лишь только успевает закусывать рукав единственной оставшейся на нем кофты, блестя темными глазами с расплавленной по радужке синеве, пока Ёшики толкает его на лопатки, устраиваясь между разведенных коленей. После такого билдинга и разрядки сон приходит мгновенно, и утро наступает несправедливо быстро, оставляя им буквально считанные минуты на сонные нежности, прежде чем проснется Ямада-сама с новой порцией домашней рутины и, о, конечно же традиционной чайной церемонией. Хикару лишь ловит себя на мысли, что не заслужил всего этого. После каникул они все же берутся за домашку, потому что на фоне всего этого ванильного помешательства Ёшики впервые заваливает почти все срезы по гуманитарным предметам. Для него это неслыханное дело, и сенсей смотрит недоуменно, будто это не Ёшики, а кто-то другой заполнял за него бланки, почирканные красным вдоль и поперек. Спрашивает аккуратно, все ли у него в порядке, будто у таких заучек единственным повод закрыть глаза на учебу может быть лишь какая-то страшная трагедия. Ёшики неловко накручивает прядь у виска на палец, пристыженный, и вообще у них скоро вступительные, серьезные экзамены, а он будто напрочь забыл об этом, хотя оно, вроде как, напрямую связано с их будущем. Сенсей качает головой, вздыхая, и все же авансом закрывает глаза на этот казус, взяв с него клятвенное пересдать все по-быстрому. Учеба правда помогает Ёшики отвлекаться в те моменты, когда Хикару нет рядом, а тоска по нему назойливо чешет ребра изнутри арахнидовыми лапками. Он с содроганием вспоминает тот год, когда закрылся ото всех, отгородился от семьи и Хикару, а собственная ненависть к своему отражению эвридей рвала душу тупыми ножницами, доводя до горючих от бессилия слез. Тот Ёшики кажется ему безмерно далеким, унылой тенью, оставшейся где-то в пыльных отпечатках от пальцев под кроватью и закладках у недочитанных корешков манги. Через пару недель нескончаемой зубрежки, он все же со спокойной душой выдыхает, опустив на парту листок с подчеркнутой 97 красным в углу. Класс гудит, собирая вещи и шурша тетрадями. Последним уроком у них физра, и Ёшики честно прогулял бы ее, да только не делал так никогда, а исчерпывать кредит доверия сенсея Хары себе дороже. Прошло уже несколько месяцев с окончания лета, а внутри Ёшики все никак не утихает это странное, болезненно-сладкое ощущение, словно он сам приглушенный, на минимальной громкости, а мир вокруг Хикару выкручен на максимум. Быть взаимно влюбленным — это какое-то благословение свыше, думает он, глядя в пустоту перед собой. Пусть от этого он и ходит эвридей с угашенной улыбкой умственно-отсталого идиота, будто у него внутри постоянно играет тихая, теплая музыка, которую никто не слышит, кроме него. Но это правда. С Хикару его больше вообще ничего не волнует, не страшит и не беспокоит. Мир вдруг стал самым прекрасным и добрым местом — просто потому, что в нём есть Хикару. Он аккуратно складывает пополам тест, убирая в рюкзак. Закидывает лямку на плечо, вставая с места и сразу же ловя взглядом опущенные плечи Хикару в соседнем ряду. Тот сидит, уткнувшись в свой бланк, пожевывая кончик ручки, сдвинув брови. Растрепанные волосы падают на лоб, и Ёшики вдруг чувствует, как внутренности закручиваются в бантики, поднывая от порыва трепетной нежности и беспокойства. Хикару выглядит раздраженным, нервозным, напряженным — взгляд бегает по красным пометкам, как будто они его лично обидели. Ёшики мельком заглядывает к нему через плечо, хмыкнув. Хикару вздрагивает, порывисто обернувшись. И в то же мгновение лицо его светлеет, а губы тянутся в тихой улыбке. — Что, уже собрался? — спрашивает он, вскинув бровь. Ёшики кивает на его растелившийся красными помарками тест, вскидывает бровью. — Чё там? — тихо спрашивает, останавливаясь у парты. — Всё плохо? Хикару поднимает голову, на секунду выглядит растерянным, потом криво усмехается и быстро складывает бланк вчетверо, запихивая его между учебниками и старым журналом. — Да ладно, — отмахивается он. — Пересдам потом. Делов-то. — До пробного вступительного осталось несколько месяцев, — напоминает Ёшики, покачав головой. — Тебе бы подтянуть, пока есть время. Хикару закатывает глаза, но в этом движении нет настоящего раздражения — только привычная, тёплая насмешка. — Ой, зануда, — фыркает, толкая Ёшики плечом. — Ты прям как мой внутренний голос, только симпатичнее. Ёшики улыбается краешком губ. — Я серьёзно. Если хочешь, могу позаниматься с тобой вечером. У меня конспекты готовы. Хикару замирает на секунду, потом отводит взгляд, почёсывая затылок. — Не надо, — бормочет он. — Сам справлюсь. У тебя и так вступительный проект на носу, плюс тесты… Не хочу тебя отвлекать. Ёшики молчит. Думает о том, что хочет сказать. Что если у Хикару есть сложности, он не хочет оставлять его одного с ними. Что хочет оказать какую-никакую, но поддержку. Это ведь важно для них. Однако из мыслей его выкидывает нежданный хлопок по спине, на который Ёшики реагирует чистым рефлексом, заряжая локтем кому-то под рёбра. — Ай, бля! — Маки складывается пополам, хватаясь за бок, но тут же начинает угорать, хрипло смеясь прямо в ухо Ёшики. — За что нахуй, Цудзинака-кун, ты меня не признал и оттого убить решил?! Ёшики морщится, дернув плечом, и забавно складывает брови, пристыженный самую малость. — Извини. Оно само. Напугал. Маки выпрямляется, всё ещё держась за ушибленное место, и театрально шипит: — Оно само, говоришь? Ага, конечно. Ты мне теперь ребро сломал, буду инвалидом до конца школы! Хикару, уже поднявшись и закинув рюкзак на плечи, громко фыркает: — Ой, да ты и без физических травм итак инвалид уже. Че смешного, кончай ржать. Маки моментально переключается на него, глаза загораются: — О, смотрите-ка, кто заговорил! А ну-ка повтори, что ты там сказал? И с размаху пинает Хикару по голени. Хикару ойкает, через мгновение отвечая таким же ударом по ноге. — Да ты охуел?! Маки делает шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте, но глаза горят от смеха: — Всё, всё, сдаюсь! Не бей, я же это, того. Контуженный! — Контуженным ты сейчас будешь от встречи моего ботинка с твоим лицом. Ёшики закатывает глаза так, что становится почти больно: — Вы оба контуженные долбоёбы. А сам усмехается украдкой от их такой привычной вечно подростковой придури. Хикару, всё ещё потирая голень, вдруг ухмыляется и, словно мысли Ёшики прочитав, выдает: — Слушайте, а давайте прогуляем физру? Последний урок, сенсей и так уже спит на ходу. Пойдём в кафешку, возьмём рамена, посидим… Маки подхватывает: — О, я за! У меня есть идея получше: пойдём в манга-кафе, там диваны и кабинки… Но не успевает он договорить, как в затылок Хикару, затем Маки прилетает свёрнутый журнал. Все оборачиваются. За ними стоит Хара-сенсей, как обычно, растрепанный, с развязанным галстуком и страдальческим выражением заёбанного лица. — Если посмеете прогулять, — говорит он тихо, но так, что мурашки бегут по спине, — мало вам не покажется. Я лично прослежу, чтобы вы бегали круги до конца года. Поняли? Хикару театрально хватается за затылок: — Ой-ей! Сенсей, вы как всегда вовремя! А мы тут просто обсуждали… спортивные дисциплины! Он делает вид, что поправляет галстук, которого нет, и добавляет с самым невинным лицом: — Мы же не хотим расстраивать вас, правда? Вы у нас такой добрый, такой понимающий… Хара-сенсей только устало вздыхает и трёт переносицу: — Как же вы меня все достали… Хикару ржёт, уже скачет к выходу, на ходу подмигивая сенсею: — Люблю вас, Хара-сенсей! Вы у нас номер один в рейтинге «самый строгий, но самый милый»! Маки смущённо чешет ёжик своих волос, бормочет «ой, извините» и быстро следует за ним. Ёшики закатывает глаза в потолок, но идёт следом, бросив через плечо: — Простите, сенсей. Мы будем паиньками. Хара-сенсей только машет рукой: — Идите уже, бездари. Они вываливаются в коридор, хихикая и толкаясь, как будто они снова в началке, а не уже в выпускном классе. Ёшики прослеживает взглядом падающий косыми лучами золотой свет коридорных окон, плавающие пылинки, пробегающих мимо одноклассниц, запах линолеума, и старается запечатать в себе это чувство, сохранить его отпечатком в своей памяти. Это ускользающее, беззаботное счастье, которое бывает только в последнем классе, когда всё еще кажется, что они останутся подростками навсегда, а неумолимо приближающееся будущее наступит только через целую вечность. Маки идёт первым, сладко зевает, закидывает руки за голову, сумка маятником болтается у него на локте. — Так вот, короче… — начинает он, не оборачиваясь, громко и лениво. — У меня ж день рождения через две недели. Предков дома не будет, они к родственникам в Киото сваливают. Без чьих-либо мамок и прочего. Так что… зову вас, пацаны, на вписон. Нормальный, без посторонних. Хикару фыркает, пристраиваюсь рядом, засунув руки в карманы: — Ого, а я думал, ты будешь ныть, что ничего в этом году опять не выйдет. Уже и маму мою приплести успел? Маки отмахивается, цокнув языком: — Да не буду я трогать твою маму, она и так святая женщина, раз такого дебила родила и вырастила. Короче, слушайте: будет только наша компания. Не хочу превращать свой дом в блядушник. Хикару мгновенно подхватывает, ухмыляясь во весь рот: — А я думал, блядушник — это твоя естественная среда обитания. Ты же у нас главный специалист по… Маки резко пинает его в голень: — Заткнись, а. Хикару ойкает, но тут же отвечает пинком в ответ: — Да ты охуел?! И резко, одним движением, хватает Маки за шею, пытаясь взять в захват. Маки хрипит, вырывается, но смеётся: — Ёшики! Ёшики, чё стоишь?! Помоги давай, твоего дружка опять понесло! Ёшики идёт чуть позади, лишь закатывая глаза в потолок: — С чего бы? Сами разбирайтесь. Маки, всё ещё в захвате у Хикару, хрипит сквозь смех: — Ну Цудзинакааа! Мы же друзья! Утихомирь своего Хикару, пока он мне шею не сломал! От этих слов — своего Хикару — у Ёшики резко стреляет в кадык, а в животе мокро ухает, будто кто-то опрокинул туда ведро тёплой воды. Кончики ушей мгновенно вспыхивают. Нет, он конечно не имел ввиду то, что подумал Ёшики, но все же… Он отводит взгляд, прячет улыбку, которая сама лезет на лицо, и бурчит, уходя вперед: — Вот ещё. Сами разнимайтесь, клоуны. Хикару ржёт ещё громче, Маки орёт ему в спину что-то про предательство, но в итоге они всё-таки отпускают друг друга, продолжая толкаться и подкалывать, пока все трое не вваливаются в раздевалку физкультурного зала. Половина ячеек уже открыта, на скамейках валяются смятые рубашки, галстуки, чьи-то наушники, кто-то из старшеклассников в углу переодевается, не глядя на них, кто-то тихо матерится, пытаясь завязать шнурки мокрыми пальцами. Маки всё ещё держится за шею, изображая, что вот-вот умрёт: — Всё, Ёшики, ты меня предал! Как Астарион в Baldur’s Gate! Ёшики отмахивается лениво, даже не оборачиваясь: — То было предательством всей кампании. А я просто… дезертировал из вашего конфликта. Не желаю участвовать в этих разборках. Маки орёт ему в спину, пока они идут к своим шкафчикам: — Дезертировал, говоришь? Ага, так и запишу в свой блокнотик: не заступился за лучшего друга! Хикару отпускает его наконец, Маки театрально влетает в свой шкафчик, сползает по нему на пол, держась за бок: — Вот и всё. Умираю, блин. Прощай, жестокий мир… Хикару стоит над ним с довольным видом, отряхивает ладони, вскидывает подбородок: — Тебе там самое место. И не ной, будто у тебя вечное пмс, ты же сам начал. Маки хихикает, всё ещё сидя на полу, раскинув ноги: — Ой, какие мы крутые. Ёшики качает головой, подходит к Маки и протягивает ладонь: — Вставай. Маки хватает его руку, Ёшики тянет рывком — Маки взлетает вверх, чуть не падает обратно, но удерживается, продолжая тараторить, но Ёшики уже отключается от этой бессмысленной перебранки, скидывая сумку у лавки и открывая шкафчик. Спасибо администрации их школы за отдельную раздевалку, это не как было в средней — переодеваться на перемене в классе после девчонок. Хикару присаживается на лавку, начинает развязывать шнурки и вдруг говорит, не поднимая головы: — Кстати, хочу признаться тебе кое в чём. Маки моментально подхватывает, ухмыляясь: — В любви что ли? Хикару кивает, делает долгую паузу, возится со шнурками: — Да. Маки кривится, театрально отшатывается: — Прости, ты не в моём вкусе, детка. Хикару цокает языком: — Фу блять, что ещё за «детка»? Звучит по-пидорски. Маки тут же парирует: — Это ты звучишь по-пидорски. Хикару поднимает голову, аргументирует с серьёзным лицом: — А ты выглядишь. Ёшики тихо улыбается себе под нос, переодевая школьные брюки на спортивные шорты. Понимает, что все это не всерьез, а потому даже не думает обижаться или акцентировать на этом внимание. Лишь радуется, что некоторые вещи никогда не меняются. А потом его колет мысль: вообще-то скоро как раз таки поменяются. Он мотает головой, стараясь согнать в очередной раз всплывшую неясную тревогу. Маки вскидывает голову, поворачивается к Ёшики: — В каком это месте? Цудзинака, а ты чё лыбу давишь? Тоже так считаешь что ли? Ёшики смотрит на него, хмыкает неопределённо: — Ты скорее уж похож на провинциального янки. Маки усмехается, довольно скрещивает руки на груди: — Ну вот и порешали. А значит единственным пидором остаётся у нас… И в лицо ему прилетает рубашка Хикару. Поднимается хохот, другие одноклассники закатывают глаза, привлеченные шумом, кто-то кричит из угла: «Заткнитесь уже, дебилы!» Маки ловит рубашку, кидает её обратно: — Ну так в чём ты хотел признаться-то? Хикару, уже натягивая шорты, наконец отвечает: — Я не знаю, что дарить тебе на др. Вот вообще ни одной идеи нет. Дай мне свой вишлист или подкинь идейку, пж. Маки смотрит на него секунду, потом театрально хватается за сердце: — Ну охуеть. Ещё и другом, блин, называешься. Хикару пожимает плечами, завязывая шнурки: — Слушай, я считаю, что честнее так, чем если бы подарил какую-то первую попавшуюся по скидосу из супермаркета херню чисто чтобы откупиться. Маки фыркает, но видно, что ему приятно: — Ладно, ладно. Раздобудь мне просто фигурку Аянами Рей. Или что-то из своего винтажного хлама, который ты так самозабвенно любишь. Хикару ржёт, пихает его в плечо: — Идиот. Ёшики расстёгивает верхние пуговицы рубашки, та сползает с плеч, прохладный воздух раздевалки касается спины, покрытой россыпью мелких родинок. Ткань скользит вниз по рукам, оставляя лёгкий озноб. Не оборачиваясь, он спрашивает у Маки: — Кстати, а ты позвал Юки? Маки, который только что стянул через голову свою водолазку, резко дёргается, будто его током ударило. Он смотрит на Ёшики широко раскрытыми глазами, как будто тот только что раскрыл какой-то страшный секрет. — Ещё нет… — бормочет он, потирая шею. — Думаю вот… после… позову, короче. — Ага, — спокойно кивает Ёшики, складывая рубашку в шкафчик. Хикару, стоящий рядом в одной майке, довольно прищуривается и кидает шпильку: — Суровый янки с ванильным сердцем. Классика. Маки уже открывает рот, чтобы огрызнуться, но вдруг замирает. Его взгляд падает на спину Ёшики, чуть выше лопаток. — О… нихуя себе. Цудзинака, эт чё такое? Ёшики оборачивается через плечо: — Ась? Маки без всякого стеснения тычет пальцем в основание шеи. — На засос похоже. Охуеть. Ёшики ёжится, отстраняясь от нежеланного прикосновения. Внутри неприятно зудит, словно по животу пробежали пауки. Наблюдает, как несколько одноклассников косятся в их сторону, грея уши. — Охуеть, — повторяет Маки уже громче, не веря своим глазам. — Реально что ли? Ёшики-кун, это че за дела? Ты… ты… ты че, серьезно?! Хикару, который только что снял майку, замирает с напряжённым видом. Его пальцы крепко сжимают лавку, на которой он сидит. Ёшики молча тянется за спортивной футболкой. Маки не унимается: — Почему ты ничего не сказал?! Кто это вообще?! Как можно молчать о таком?! Йобанный в рот, ну ты даёшь! Хикару наконец вмешивается, голос нарочито расслабленный, но в нём чувствуется напряжение: — Да чё тебя это так ебёт, Маки? Маки резко поворачивается к нему: — А тебя не ебёт что ли?! У него там, знаете ли, какая-то интрижка, а мы даже не в курсе! Ёшики мысленно считает до пяти, делает глубокий вдох, натягивает футболку через голову. Он поворачивается к Маки и говорит спокойно, без единой дрожи в голосе: — Маки. — Ну? — А тебя это вот правда ебать не должно. Маки ошарашенно моргает. Округляет глаза. Смотрит на него так, будто видит впервые. — Ты кто такой и что ты сделал с Цудзинакой? Ёшики спокойно закрывает шкафчик: — Теорию многомерных вселенных знаешь? Так вот, я его квантовый двойник. Хикару усмехается, пряча улыбку в ладони. Маки переводит взгляд с Ёшики на Хикару, потом обратно. На его лице полное непонимание. Он косится на Хикару с выражением «ты тоже в ахуе, да?», но тот уже с трудом сдерживает смех, лицо у него сложное, напряжённое, а потом резко расслабляется. — Не понял… ты чё? — бормочет Маки. Хикару наконец не выдерживает и начинает ржать, откидываясь назад: — Да я тут шутку вспомнил… Ёшики хлопает дверцей шкафчика, подходит к Маки и пихает его локтем в бок: — Вы заебали уже. Раз переоделись — погнали. Тут дышать нечем. Маки всё ещё смотрит на него круглыми глазами, но уже начинает улыбаться. Хикару продолжает тихо посмеиваться, наскоро натягивая спортивные шорты.

***

Спортивный зал гудит, как перегретый двигатель. Уже прохладно для занятий на улице, поэтому весь класс загнали внутрь, и сенсей гоняет их по полной на разминке перед волейболом: круги, прыжки через скакалку, отжимания, «ещё раз, быстрее!». Кроссовки скрипят по старому потёртому полу, воздух тяжёлый, пропитанный запахом резины и пота. Хикару останавливается, упирается руками в колени, пытается отдышаться. Лёгкие горят, в голове шумит. Блять, как же запарно. Надо было всё-таки прогулять. Он может бегать быстро, но дыхалка у него полное дерьмо. Долго не хватает. Голова кружится, перед глазами немного плывёт. Он смахивает мокрые пряди со лба, плюхнувшись на лавочку, и косится в сторону. Сука. Ёшики стоит в десяти метрах от него и даже не запыхался. Высокий, прямой, в чёрной спортивной форме, которая сидит на нём так охуенно, будто её шили именно под его плечи и талию. Разговаривает о чём-то с Асако, улыбается — спокойно, чуть в сторону, как всегда. И эта улыбка… Ох, блин. Какая же у него красивая улыбка. До Хикару вдруг доходит, что сердце его так ебашит явно не из-за бега. Оно колотится совсем по другой причине. Жарко. Слишком жарко. Ток по венам, будто кто-то воткнул штекер на максимум. Он жмурится, разгибается, когда Асако и Ёшики подходят к нему. — Да какого хрена, — выдавливает Хикару, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ладно Асако, она у нас спортсменка, но ты, Ёши… ты ж хиккан тот ещё. Так какого ты даже не запыхался? Ёшики пожимает плечами, опускает взгляд. Серые глаза, прозрачные, как речная вода, с тёмной окантовкой по радужке. Под этой поверхностью мелькает столько микровыражений и эмоций, что Хикару едва успевает их ловить. А ещё без этой длинной челки, которая раньше всё прятала. Теперь лицо полностью открыто. Боже. Однажды я точно напишу диссертацию под названием «Цудзинака Ёшики: топография одной улыбки и её разрушительное воздействие на мою нервную систему». — Ну, мы ведь на велосипедах каждый день по десять километров в одну сторону до школы едем, — спокойно отвечает Ёшики. — Ну так я с тобой тоже, блин, из этого хуёво-кукуево гоняю сюда! — фыркает Хикару, прищурившись. — У тебя явно есть какой-то секрет. Может, ты тайком по ночам гоняешь в бойцовский клуб? И меня не взял, значит? Это че, не любишь меня, да? Асако хихикает, явно умиляясь: — Обожаю ваш вайб, ребята. Вы как два женатика. Ёшики смущённо опускает взгляд в пол. Ох, черт. Как же ему идёт, когда он стесняется. У Хикару на языке будто карамель лопается — так сладко. Он сглатывает. — Ну, я иногда бегаю просто так, — жмёт плечами Ёшики, выглядя, будто ему очень неловко в этом признаваться. — Помогает… развеять мысли. — Да блин, — Хикару складывает руки на груди. — Так не честно. У тебя есть преимущество, а я что, в задохликах останусь, да? — В задохликах ты останешься, потому что меньше надо к… — начинает Асако. Блять. — Меньше надо языком чесать, Аса! — обрывает Хикару, пока внутри колет от паники. Ёшики хмурится, переводя взгляд то на одного, то на другого. Хикару прикрывает глаза. Ой, бляяять. Кажется, мне пизда. Но вселенная, видимо, сегодня на его стороне — в этот момент раздаётся резкий свисток. Сенсей хлопает в ладоши: — Разбиваемся по командам для игры! Живо! Хикару выдыхает с облегчением. Спасён. Зал наполняется топотом, скрипом кроссовок по потёртому полу и приглушенными негодующими выкриками. Хикару соскакивает с лавки, отдышавшись и заняв свою позицию, встряхивает руками, перекатывается с пятки на носок, потягивается, чувствуя, как мышцы приятно ноют во всем теле. Он ловит взгляд Ёшики через волейбольную сетку и подмигивает. Ёшики отвечает едва заметной улыбкой. Блин, как же он хорош. Хикару отводит взгляд, чтобы не стоять столбом. Внутри у него словно завелась драм-машина: ток по венам, сердце колотит, как бас в наушниках на максимуме. Никакой спокойной музыки, только тяжёлый ритм, который заставляет кровь кипеть. Сенсей орёт: — Синяя команда — левая сторона! Красная — правая! Играем до двадцати пяти, и давайте без придури! Хикару закидывает голову к потолку, где висят старые лампы и отваливающиеся куски штукатурки в углах. Интересно, как давно здесь не делали ремонт… Они живут в самом жопном углу префектуры, на отшибе, где единственный шанс вырваться — это поступить куда-нибудь в большой город и начать крутиться там по-настоящему. Здесь же всё застыло: те же лица, те же сплетни, те же поля за окном. А там, в Токио или Осаке, жизнь кипит, пульсирует, и они с Ёшики наконец смогут быть собой без оглядки. Хикару усмехается, снова очерчивая взглядом фигуру Ёшики через сетку. Провинциальный андеграунд, чтоб его. Свисток. Игра начинается. Хикару быстро понимает: сосредоточиться на мяче невозможно. Взгляд сам собой магнитится к Ёшики. Эти неадекватно длинные ноги, напрягающиеся мышцы при прыжке, край чёрной футболки, который задирается, когда он поднимает руки для приёма… Ватафак. Что происходит. Блять блять блять. В груди колит от неожиданно накрывшего осознания. Ёшики перестал прятаться. Он больше не сутулится, не прячет глаза под чёлкой. Теперь он стоит прямо, плечи расправлены, и они оказались шире, чем казались раньше. Короткая стрижка открывает лицо, взгляд стал смелее, улыбка — свободнее. Всё в нём стало… ярче. Живее. Неужели это всё из-за того, что мы… ох… Нет, ну а если… или всё же да? Получается, реально… вау. Значит, всё это время именно это его тревожило? Игра проносится мимо Хикару. Он почти не следит за счётом, едва успевает реагировать на мяч, зато очень внимательно — за Ёшики. Вот мяч летит к нему. Хикару делает подачу, оказавшись достаточно близко к сетке, чтобы разглядеть Ёшики в деталях. На мгновение морщится, когда запястье просреливает болью, но тут же отвлекается, снова заглядевшись через сетку. Ха, всё-таки запыхался. Расцелованные жаром щёки и шея, влажная укороченная чёлка прилипла ко лбу, широко раскрытые серые глаза горят азартом. Оружие массового поражения. Только почему-то из всех присутствующих отказывает сердце у одного лишь меня. Голоса и скрип обуви резонируют под высоким потолком. Свисток сенсея. Хикару наконец отмирает, подбегает одновременно с Маки к сетке, подпрыгивает, чтобы поставить блок, и… Ох. По ту сторону сетки Ёшики на мгновение замирает, резко втягивает воздух и прыгает. А вместе с ним, кажется, и сердце Хикару тоже. Он лишь наблюдает в замедленной съемке: как ладонь Ёшики взлетает над сеткой, как напрягается рука, как он с силой отбивает мяч. Тот летит стремглав мимо всех вытянутых рук, с громким шлепком врезается в пол и отскакивает в сторону. Хикару моргает несколько раз, чтобы убедиться, что на полу не осталось кратера. Ёшики приземляется, тяжело дышит, но на губах — пришибленная, адреналиновая улыбка. Он зачёсывает влажные волосы назад, проводит той же ладонью по мокрой от пота шее, закидывая голову. У Хикару трясутся коленки. Пиздец. Мне пиздец.

***

После занятий их накрывает ливень прямо по пути домой. То, что начинало накрапывать мелким противным дождиком, превращается в настоящее цунами, сквозь которое они пробираются, вдавливая педали на скорость. Под шум ветра они врываются в генкан, хлопнув дверью так, что она отскакивает от косяка и снова стукается. Мокрые велосипеды остаются под навесом. Хикару сразу же сбрасывает сырые кроссовки одним рывком, они летят в сторону, оставляя грязные следы на плитке. Ёшики делает то же самое — аккуратнее, но быстро, носки тут же промокают от лужи, которую они натащили с собой. Хикару обхватывает себя руками, ёжится, стуча зубами. — Холодно пиздец, — выдыхает облачко пара. Ёшики молча хватает его за рукав мокрой рубашки и тянет за собой через прихожую. В доме темно и тихо, только дождь тарабанит по окнам. Никого нет: отец на работе, Каору помогает матери в салоне красоты, до вечера ещё далеко. Они заходят в сэньёки: здесь стоит стиральная машина, корзина для белья, полки с полотенцами и стопки чистой одежды. Ноги моментально стынут на холодном полу. Ёшики щёлкает выключателем — вспыхивает тёплый жёлтый свет. Он сразу зарывается в стопку чистых полотенец на полке, достаёт два самых больших, пушистых. — Как же холодно блин, — снова выдыхает Хикару, шевеля бледными губами. — Снимай давай, — подгоняет Ёшики, сам скидывая гакуран на пол — тот шлёпается мокрой тяжестью. Расстёгивает рубашку, ткань липнет к коже, холодная, противная. Он уже тянется к пуговицам, когда вдруг говорит: — Слушай, ты… Но не успевает договорить. Хикару делает шаг вперёд, проезжаясь холодными руками по бокам Ёшики. Смыкает их за спиной. Он впечатывается в него всем телом, ткнувшись лицом в шею. У Ёшики внутри мгновенно включается внутренняя печка. Холодная кожа Хикару прижимается к его груди, мокрые волосы касаются подбородка, дыхание горячее, прерывистое, обжигает ключицу. Несмотря на всю сырость, несмотря на ледяную воду, которая стекает по их спинам, Ёшики вдруг становится очень жарко — внутри, под рёбрами, в груди, внизу живота. Он смаргивает воду с ресниц, опускает ладони на острые клинья лопаток Хикару и подсознательно хочет завернуть его в кокон из самых теплых пуховых одеял. — Ну ты чего… — выдыхает Ёшики, потянувшись одной рукой за полотенцем. Хикару бормочет прямо в кожу шеи, губы касаются, разгоняя мурашки: — Я так замерз… — хрипло усмехается Хикару, задирая подбородок. Тянется на цыпочках, смотрит так, что сердце сбивается с ритма. И просит тихо: — Согрей меня. Ёшики сглатывает ком в горле, прикрывая глаза. Наклоняется, прикоснувшись к его прохладным до обморожения губ своими. Гладит по лопаткам, за которыми учащенно дубасит сердце, не спеша облизывает нижнюю губу, прежде чем протолкнуть язык в рот и углубить поцелуй. За рёбрами ноет. Хикару наваливается на его грудь, обхватив шею, отчаянно вжимается всем телом, будто последние капли тепла вот-вот уйдут, если не прижаться ещё сильнее. В голове пусто-пусто-пусто, блаженная пустота без единой тревожной мысли. Полотенце падает на кафель с мягким шлепком. Ладони ныряют под мокрую рубашку Хикару, скользят по ледяной, бледной коже спины, собирая капли, чувствуя, как та дрожит под пальцами, как мышцы напрягаются и тут же расслабляются под теплом его рук. Хикару роняет в рот ему протяжный, сдавленный звук, который проходит по позвоночнику Ёшики электрическим разрядом. Он кусает нижнюю губу Ёшики, достаточно сильно, чтобы тот вздрогнул, и тут же лижет то же место, словно извиняясь. Пальцы Хикару зарываются в его волосы, тянут, прижимают ближе, не давая отстраниться ни на сантиметр. Дыхание его тяжёлое, частое, горячее — прямо в рот, в лёгкие, и Ёшики чувствует, как его собственное сердце колотится в кадык так, что не получается сглотнуть. От Хикару пахнет шампунем с ноткой цитруса, затухающим летом — когда солнце уже сдаётся, уступая место первым заморозкам, сковывающим утреннюю росу инеем, — и чем-то ещё, неуловимым, домашним. От него пахнет домом. Не зданием, не местом — именно тем самым чувством, когда возвращаешься и понимаешь, что тебя ждут. Ёшики наклоняется, слизывает стылые капли с шеи Хикару. Медленно проводит языком по пульсирующей жилке, чувствуя, как та бьётся под губами. Руки его продавливают поясницу Хикару, прижимают сильнее, пока тот зажевывает губы, чтобы не уронить ещё один протяжный стон, от которого у Ёшики рот мгновенно заполняется слюной, а в горле пересыхает одновременно. Хикару запрокидывает голову назад, открывая горло нараспашку — бледное, с тонкой голубой веной, которая сейчас бьётся так быстро, что кажется, вот-вот порвётся. Он тянет Ёшики за волосы, глотает воздух ртом, и вжимается бёдрами. — Ёши… — выдыхает он, голос дрожит, срывается. — Пожалуйста… И у Ёшики сердце шарахается о рёбра, изнутри обдаёт кипятком — резко, до дрожи в коленях, до жара в висках. Чёрт. Он так сильно хочет его, что руки мелко, предательски трясутся. Это протяжное «пожалуйста» доводит его до ручки, до края, за которым уже нет мыслей, только инстинкт, только жар, только Хикару. Ёшики резко дергает его на себя за бедра, разворачивает, вжимая поясницей в стиральную машину. Находит его губы своими, голодно вылизывая теплый рот, вбирая каждый звук, каждый вздох. Бёдра мокро трутся друг о друга, выбивая из Хикару ломаные, сдавленные стоны, которые Ёшики жадно выпивает до самого дна. Тот тянет Ёшики за волосы, жмурится, шумно мыча через нос. Ёшики задыхается его запахом, его телом, его звуками, всё смешивается в голове, как раскалённое масло, в которое попала вода, и внутри шипит, стреляет, плавится. Руки скользят ниже, пальцы дрожат, когда находят ремень Хикару. Щелчок пряжки, вжик молнии, и Хикару выдыхает шумно, когда ладонь Ёшики проходит поверх белья, обхватывая, сжимая через ткань. А затем Ёшики рывком опускается на колени, и Хикару лишь моргает растерянно, прохрипев севшим голосом: — Погоди, ты же не… Ёшики поднимает взгляд снизу вверх, опаляя взглядом потемневших до угольной черноты глаз: — Пожалуйста, помолчи, пока я не струсил. Хикару замолкает. Таращится сверху вниз широко распахнутыми глазами, с горящими щеками, с полуоткрытым ртом. Рука его замирает в волосах Ёшики, поглаживая с дрожью. Ёшики мысленно считает до пяти — медленно, с закрытыми глазами, пытаясь унять эту лавину внутри: термоядерную смесь любви, нежности, желания, которая выжигает до костей. Он хочет брать, пробовать, мять, держать — всё сразу, до дрожи в пальцах, до боли в груди. Сглатывает громко, с усилием, расслабляет крепко стиснутые бока Хикару и раскрывает рот. Ткань спущенных брюк влажно шлёпается на кафель. Язык ведёт от подвздошной косточки к пупку, а от него к колеи от резинки белья. Живот Хикару подхватывается судорогой, мышцы сокращаются, и он издаёт короткий всхлип, поджав пальцы на ногах. Ёшики тычется лбом ему в бедро, тяжело дышит, чувствуя, как кожа под ним покрывается мурашками. Он считает снова — до десяти на этот раз. Пытается справиться с этим новым, незнакомым чувством: будто внутри него включили сразу все лампочки, и теперь они горят, слепят, жгут, перегревают всю систему разом. И только после этого медленно, осторожно берёт его в рот. Хикару всхлипывает — громче, чем хотел, — и тут же зажимает себе рот ладонью. Другая рука в волосах Ёшики сжимается, не то пытаясь отстранить, не то притягивая ближе. Ёшики чувствует всё сразу: жар кожи, пульс на языке, дрожь бёдер под ладонями. Гладит языком, слушая каждый звук, каждый вздох, каждый всхлип, который Хикару пытается заглушить, неловко качая бедрами. Ёшики закрывает глаза. Пробует его на вкус — и ох, блять. Звук вырывается из горла сам — низкий, глухой, гортанный. Ему хорошо. Слишком хорошо. Сердце разбухает, припечатывает колени к холодному кафелю, язык тоже словно набух, тяжёлый, неповоротливый, скользит влажно, медленно, и Ёшики едва успевает глотать, чтобы слюна не капала на пол. Он жмурится сильнее — перед сомкнутыми веками вспыхивают белые, острые, как статическое электричество искры. Открывает глаза, и мир вокруг размыт, замылен, будто запотевшие окна. Приходится щуриться, чтобы разглядеть лицо Хикару: запрокинутая голова, вжатая в рот ладонь, частыми рывками вздымающаяся грудная клетка. Рука в волосах дёргается одновременно с толчком бёдер — резким, неконтролируемым. Ёшики на мгновение теряет реальность: в глазах темнеет, в ушах гудит, из горла вырывается приглушённый, сдавленный полустон. Я схожу с ума. Внутри разворачивается настоящая авария похлеще атомной станции в Фукусиме: всё шипит, плавится, срывая крышку реактора. Слишком сильно. Слишком хорошо. Слишком больно от того, насколько это хорошо. Он обхватывает ладонями дрожащие коленки Хикару, гладит выпирающие чашечки большими пальцами, успокаивая, удерживая, любя. Хикару снова мычит — уже выше, почти жалобно. Бёдра подрагивают, мышцы напрягаются и расслабляются под ладонями Ёшики, кожа покрывается мурашками, несмотря на нарастающий жар в ванной. Ёшики чувствует каждый толчок, каждое сокращение — и это сводит с ума. Он хочет замедлиться, чтобы продлить, чтобы растянуть это ощущение до бесконечности, но не может. Язык жадно, влажно двигается сам и Хикару уже не сдерживает звуки: короткие, рваные всхлипы, которые он пытается заглушить ладонью, но они всё равно вырываются. Он зажмуривается и продолжает — медленно, нежно, но неотвратимо доводя Хикару до края. Хикару едва успевает осознать, что дело подходит к концу. Он затихает — резко, будто кто-то выключил звук. Ладонь упирается в холодную поверхность стиральной машины, пальцы скользят, ищут опору. Голова роняется вперёд, подбородок почти касается груди. Смотрит на Ёшики сверху вниз — зрачки расплывшиеся почти на всю радужку, чёрные, глубокие, как ночное небо без звёзд. Закусывает изнутри губу и крепко жмурится, ресницы дрожат, слипшиеся длинными, широкими пучками от воды. Как красиво. По щекам лихорадочные пятна румянца — яркие, неровные, будто кто-то размазал по ним свежую краску. Вода после дождя блестит на коже инеем — тонкими, мерцающими каплями, которые ловят свет лампы и переливаются, как битое стекло. Непозволительно красиво. У Ёшики прижаривает в солнечном сплетении, когда он чувствует сначала один, затем второй неконтролируемый толчек, после которого Хикару резко замирает, задрожав в бёдрах от напряжения. Ахает надломленно, почти беззвучно, но этот звук проходит по Ёшики, как удар тока: от груди вниз, в живот, в кончики пальцев. Он машинально сглатывает выплеснувшуюся на язык горечь, не спеша отстраняться. Целует внутреннюю сторону бедра, прикусывает покрывшуюся мурашками кожу, тем временем ныряя ладонью под ткань своих брюк, быстро проводит по всей длине, доводя себя до финала всего парой движений. Хикару чуть ли не соскальзывает со стиральной машины, спина съезжает по холодному металлу, ноги подгибаются, но Ёшики успевает подхватить его за предплечье, поднявшись. Сам морщится, вытирая мокрый от слюны подбородок свободной рукой: колени ноют от долгого стояния на кафеле, горло непривычно саднит. Хикару смотрит на него пришибленно, запрокинув голову назад, так что кадык выступает острым углом, а шея кажется тоньше, уязвимее. Румянец на щеках истерически яркий, неровный, как будто кто-то нанёс его кистью, не жалея краски. Он медленно облизывает губы, языком проводит по нижней, пытаясь отдышаться, как после долгого, изнуряющего бега. — Блин… — выдыхает сипло, надломленно. — А у тебя… классно получилось. Ёшики беззвучно усмехается уголком рта. Протягивает руку, стягивает с Хикару мокрую рубашку — ткань липнет к коже, отдирается с тихим чавкающим звуком. Накидывает сверху ещё тёплое от сушилки полотенце. Хикару тут же заворачивается в него с головой, словно прячась от мира, холода и собственного смущения. — Было с кого брать пример, — говорит Ёшики спокойно, но в голосе сквозит что-то тёплое, почти ласковое. Хикару приглушенно смеётся прямо в полотенце. — Ты… ты серьёзно? Я думал, ты сейчас скажешь что-то типа «я читал инструкцию в интернете». Ёшики фыркает, проводит ладонью по его мокрой щеке, убирая прядь волос. — Я читал инструкцию в интернете, — признаётся он честно. Хикару снова смеётся, уткнувшись лбом в плечо Ёшики. Полотенце сползает с одного плеча, открывая ключицу, пока тот молча притягивает его ближе, приобняв одной рукой за талию, другой за затылок. Дождь за окном всё ещё барабанит, но теперь он звучит как фон, как музыка, под которую можно просто дышать. Хикару поднимает голову, смотрит на Ёшики снизу вверх блестящими глазами. — Я тебя люблю, — говорит он тихо, почти шёпотом, как будто боится, что слова разобьются, если сказать громче. Ёшики улыбается так, что у Хикару перехватывает дыхание. — Я знаю, — отвечает он. — И я тебя тоже.

***

Они сидят на кровати Ёшики — уже сухие, отогревшиеся, в домашних вещах, которые пахнут стиральным порошком и чем-то неуловимо родным. Ёшики привалился спиной к стене, небрежно закинув полотенце на плечи. В руках телефон, кажется, раскалившийся до тысячи градусов. Экран светится мягким голубым светом FGO, пальцы лениво тыкают в кнопки автобоя, но взгляд расфокусирован, больше скользит по комнате, чем по игре. Хикару устроился на краю кровати, спиной упирается в согнутые колени Ёшики. На нём огромная безразмерная футболка из самого дна чужого шкафа, надписью DESTROY поперёк груди. Рукава свисают ниже локтей, подол почти до середины бёдер, воротник сползает с одного плеча, открывая ключицу. Он сидит, поджав одну ногу, другую свесив на пол, и сосредоточенно протирает свои часы, в которые затекла вода. Экран запотел изнутри, он дышит на него, трёт рукавом футболки, морщится, потом снова дышит. В комнате приятная уютная тишина, только дождь тихо тарабанит по окну. Хикару вдруг тихо ругается себе под нос: — Зараза… Ёшики отрывается от экрана, поднимает голову: — М? — Вода под корпус затекла, — Хикару морщится, снова трёт стекло рукавом. — Теперь всё запотело, нихуя не видно. — Разве они не водонепроницаемые? — спрашивает Ёшики, откладывая телефон на колени. — Были, — пожимает плечами Хикару, подтягивает к себе рюкзак. Шуршит там, достаёт маленький набор отвёрток — тот самый, который Ёшики купил ему когда-то давно, в бытовом магазине на окраине. — Им же столько лет уже… Ещё папа мой носил. Не сосчитать, сколько раз уже разбирались. Он присаживается удобнее, поджимает обе ноги, щелкает ремешком и опускает часы на колени, начав аккуратно откручивать крышку. Приглушенный свет из окна мягко обнимает по-птичьему тонкую шею и острые взлеты лопаток, зарываясь в волосы. Отвёртка тихо щёлкает, пальцы двигаются уверенно, привычно. Ёшики лениво проводит коленкой по спине Хикару, к которой тот подается навстречу, тянется за физическим контактом. Дождь за окном дышит с ними в унисон, тихо и спокойно, будто тоже устал и решил прилечь рядом. Вдруг тихий звук: что-то маленькое падает на пол. Хикару хрипло ругается сквозь зубы, откладывает отвёртку, спускается на пол, ища какую-то маленькую деталь на паркете. Ёшики смотрит сверху, улыбается уголком губ — Хикару сейчас похож на большого кота, который уронил любимую игрушку. — Нашёл? — спрашивает он тихо. — Ага… — Хикару поднимает крошечную прокладку, рассматривает её на свет, потом садится обратно на край кровати. — Старая уже, надо будет новую заказать. Буквально пара минут — и всё. Он аккуратно защёлкивает крышку, проверяет, всматривается в циферблат. Улыбается краем губ — довольный, как ребёнок, который починил любимую игрушку. Тянется, чтобы застегнуть их, но Ёшики вдруг откладывает телефон на тумбочку. Наклоняется вперёд, тяжело ткнувшись лбом в плечо Хикару, как будто устал держать голову прямо. Потом и вовсе оплетает его руками поперёк корпуса, прижимая спиной к своей груди. Хикару ойкает, замерев на секунду. Часы остаются лежать на коленях, забытые. — Ты чего… — бормочет сквозь улыбку в голосе. — Просто… — Ёшики выдыхает ему в шею. — Хочу так посидеть. Хикару тихо смеётся, отдавая вибрацией из груди, которую Ёшики чувствует всем телом. Тот ведет носом по его затылку, вдыхает глубоко, жмурясь от тёплой, почти болезненной нежности, которая разливается по груди, как горячий чай в холодный день. Хикару напрягается резко, всем телом, дёргается, как от неожиданного прикосновения. Плечи вздрагивают, дыхание замирает на секунду. Но через пару мгновений расслабляется: мышцы опускаются, спина тяжелеет, он откидывается назад, доверчиво укладывая затылок на подставленное плечо. Ёшики гладит его по волосам, пальцами перебирает влажные пряди, потом проводит подушечками по виску, по скуле, по шее. Хикару тихо выдыхает, почти мурлычет, поворачивает голову и обтирается щекой о щёку Ёшики, снова ойкнув, когда тот тянет его за собой, укладывая на бок. Целует в потеплевшие щеки, жмурится от улыбки. А потом Ёшики замечает. Моргает несколько раз — медленно, будто не верит своим глазам. Что-то холодное и липкое плюхается у него за диафрагмой, а по внутренностям пробегаются арахниды, царапая лапками. Он тянет Хикару на себя поглубже в постель. Тот опускает голову ему на грудь, тихо и глубоко задышав, как будто наконец-то нашёл своё место. Ёшики сглатывает липкий ком в горле, гладит его по волосам. — У тебя так сердце херачит, — шепчет Хикару, не поднимая головы. — Испугался чего-то? — А? Нет, просто… — Ёшики закусывает губу, отводит взгляд к потолку. Хикару поднимает на него глаза, вскидывает брови, смотрит выжидающе. — Ну? Ёшики шумно выдыхает. — Твоя рука. Хикару резко дёргается, словно от удара. Поджимается, напрягается всем телом, потом выдыхает, пару раз моргнув. Хмыкает неопределённо, усмехается наигранно весело: — Да фигня, забей. Это было давно и вообще… — Это случайно вышло? Или..? Хикару замолкает. Закусывает губу. Кладёт голову обратно ему на грудь, вздыхает вдруг как-то совсем тоскливо, а взгляд его становится как у взрослого, с отпечатком грустной печали в опущенных уголках глаз. — Ага. — Расскажешь? — Да чё тут рассказывать, — фыркает он, но голос уже не такой весёлый. — Чёт как-то… грустно было, короче. Ну знаешь, пиздострадания головного мозга во всей красе. Вот и решил как-то… Мне ж тринадцать тогда было, не особо соображал ещё, даже не знал, как и чё ваще надо, чтоб наверняка. Ну и короче… — неопределённый взмах рукой. — Вот такая херня получилась. Забей. Ёшики перехватывает его ладонь в воздухе, подтягивает к себе. Хикару напрягается, но не отстраняет руку. Ёшики подносит к себе его запястье — бледный след от часов, которые много лет носятся, а на нём — глубокий шрам с рваными краями поперек запястья, такой, что даже смотреть больно. Шрам старый, побелевший, бугристой колеей проходящий над сухожилиями. Ёшики аккуратно проводит подушечкой большого пальца по краю шрама — медленно, осторожно, как будто боится причинить боль даже воспоминанию. Ему требуется сосчитать до тридцати, чтобы найти в себе возможность заговорить: — А твоя… — Она не знает, — перебивает Хикару тихо. — Ну, дурак я. Зассал сказать сразу. Наверное тогда бы зашили нормально, а теперь… да похуй, ничё не поделаешь. Он пытается выдернуть руку — несильно, но Ёшики не отпускает. Держит крепко, но нежно. Медленно целует шрам, губами задерживается на нём, как будто может стереть его одним касанием. Хикару замирает. Потом тихо выдыхает. — Ну правда, похуй на него, Ёшики… Ёшики смотрит на его профиль, проглатывая щемящую до боли тоску. Почему я никогда не замечал, насколько он хрупок? — Не похуй. Ёшики жмурится так сильно, что ресницы слипаются, и тыкается носом в висок Хикару, будто хочет спрятаться в его волосах от того, что сейчас чувствует. Голос выходит низкий, надтреснутый, злой от переполняющих эмоций. — Мне не похуй, слышишь? Мне… мне очень больно за тебя. Хикару пытается отшутиться привычным коротким смешком, лёгким движением плеч, но Ёшики не даёт. Он крепче обхватывает его руками, прижимает к себе так, чтобы тот не смог даже чуть отстраниться. — Тебе было больно. Очень больно. И ты… ты остался с этим один. Я просто… не могу взять и «забить». Мне важно. Мне важно, что ты прошёл через это. Что ты… — голос срывается, он сглатывает, — что ты тогда решился. Что тебе было всего тринадцать. Хикару молчит. Не отстраняется, но и не отвечает. Просто лежит, уткнувшись лицом в грудь, и молчит так долго, что Ёшики уже думает, что на этом разговор и закончится. Тишина тянется застывшей смолой, только сердце Хикару так быстро дубасит прямо в ребра Ёшики, как будто тоже не знает, куда деться от этих слов. Потом Хикару сглатывает — громко, с усилием. И начинает тихо, спокойно говорить, как будто рассказывает чужую историю. Голос его не дрожит, не срывается, только звучит ниже обычного, переходя почти в шепот. — Я ненавидел каждое утро. За то, что просыпался. В мире, где… его больше нет. Где всё осталось таким же — та же кухня, та же кружка с отбитой ручкой, та же кровать, в которой он спал, когда был жив. А его — нет. И я каждый раз думал… что если я просто не открою глаза? Может, это сон. Может, сейчас проснусь — и он будет там. На кухне. Будет жарить яйца и ругаться, что я опять проспал школу. Он замолкает. Дышит ровно, спокойно. Глаза открыты, но не прищурены, как обычно — большие, печальные, светлые, как будто в них отражается тот самый серый рассвет, который он ненавидел. — А потом открывал. И каждый раз… Всё становилось серым. Пустым. Как будто во всём мире погас свет — и я остался в полной темноте. Он замолкает снова. На губах растягивается тихая, печальная улыбка, которая не доходит до глаз. Ёшики смотрит, как движутся по потолку тени, словно круги по воде от брошенного камня. Мысли скачут невпопад, преломляются под острыми углами, царапая изнанку век. И крепко жмурится, прижимаясь губами к виску Хикару, кольцует его в своих теплых объятьях. — Я здесь, — шепчет он наконец. — И я не уйду. Хикару тихо выдыхает — почти беззвучно. — Знаю. — Влажные волосы Хикару касаются шеи Ёшики, дыхание греет щеку. — Спасибо. Часы бесшумно ведут свой счет, забытые где-то в складках пледа, которым Ёшики накрывает их с Хикару. Как бы ни было с их прошлым, они не в состоянии его изменить. Но у них все еще остается будущее, которое они могут выстроить вместе.