summer time

I don't want to be your friend I just want to be your lover No matter how it ends No matter how it starts Forget about your house of cards And I'll do mine Forget about your house of cards And I'll do mine

Лето кончается внезапно, как будто кто-то выключил свет. Родители возвращаются, дом снова наполняется шумом и суетой, начинается учеба. Всё как всегда, как и все десять лет до этого — Ёшики наспех затягивает шнурки, толкает дверь, солнечные лучи бьют в лицо, и Хикару уже ждет его на велике, растягивая губы в ясной улыбке. Ёшики смахивает раздражающую челку набок и, закидывая на ходу лямку рюкзака через плечо, сокращает расстояние между ними за одно мгновение, не представляя, как вообще сумел пережить целую ночь без него. Школьная рутина становится настоящей пыткой, потому что Хикару пересаживается ближе, занимая место прямо перед партой Ёшики, и тот больше не может думать ни о каких уроках и монотонных речах сенсея. Потому что голова его забита сейчас формулами совсем иного толка, и на полях тетради он вычерчивает траектории преломления солнечных лучей, что путаются в пушащихся платиновых волосах, подсвечивая их словно изнутри. Провод наушников смотан на дне рюкзака, забытый от ненадобности, и все перемены они сидят напротив друг друга, притворяясь, будто залипают в мобилы или обсуждают домашку, хотя на деле лишь ищут повод, как бы украдкой коснуться друг друга, хоть кончиками пальцев и незаметно прижаться коленями под столешницей парты. Они правда стараются не палиться в открытую, но это практически невозможно. Маки что-то тараторит над ухом, Юки осуждающе тычет ему под ребра, Асако подтрунивает над ними, хихикая, но Хикару и Ёшики постоянно выпадают из разговора, неосознанно залипая, общаясь одними только глазами. — Эй, ты где? — Маки пихает Хикару локтем. — А? — Тот моргает, отрывая взгляд от Ёшики, смеется звонко и самую малость неловко, проведя пятерней по затылку. — Да здесь я, здесь. Но на самом деле они не здесь. Они где-то там — в своих взглядах, в украдкой сорванных под партой касаниях, в алеющих скулах, в своих хочу тебя прямо сейчас. Так тянутся первые недели сентября, и Ёшики отчетливее ощущает, как выдержка его плавно сдает, а аппетиты разбухают до небывалых масштабов. Это какая-то отдельная форма мазохизма, потому что открыто и при всех точно нельзя, иначе им жить спокойно не дадут до самого выпуска. Потому что из-за этого их стремление сократить расстояние становится лишь сильнее, острее, ярче. Ёшики не знает, как бороться с этим голодом, с этой потребностью. И Хикару стоически терпит, даже когда Ёшики окончательно едет подгоревшей крышей и прямо во время физры затаскивает его в подсобку и засовывает язык ему в рот, вжимая бедрами в стопку матов. Их желание от того сильнее раскаляется, потому что вот так точно нельзя, потому что спалить их могут на раз-два. Но Хикару тянет его на себя за спортивную футболку, вклиниваясь коленом между бедер, и Ёшики роняет ему в горло протяжный звук, отключаясь от реальности. Бедовая голова его идет кругом, и он через силу сбавляет напор, ныкается теплым носом под уголок челюсти Хикару. Замирает так, глубоко вдыхая, пытается вспомнить свое имя и хотя бы три причины, почему им стоит остановиться сейчас. Хикару жмурится как от яркого света, опускает руки с его плеч и крепко-крепко прижимает к себе, оплетая самыми теплыми объятьями в мире. — Ты вообще без тормозов, — едва слышно фыркает сквозь ленивую усмешку. Это оказывается очень забавно слышать и заставляет Ёшики как-то совсем широко улыбнуться. Обычно из них двоих Хикару сначала делал, а потом думал, а теперь все вот как обернулось. Может дело в его затянувшейся с признанием молчанки, а может правду говорят, что любовь напрочь отключает мозг, но кто ж знал, что стоит делу дойти до интима, как первому голову будет сносить именно Ёшики. С каким-то особым счастьем он обнаруживает, что ему больше не нужно наскребать в себе по крупицам смелости, чтобы от его «хочу» до «сделаю» дорожка оказалась настолько коротка, насколько это возможно. Дни тянутся, медленно, текуче, но все становится лишь сильней, хуже. Взгляды тяжелеют, прикосновения задерживаются, а терпеть и ждать до возвращения домой становится физически невозможным, когда просится прямо здесь и сейчас. В конце концов Ёшики доигрывается со своими спонтанными зажиманиями под шумок в подсобках и густых тенях низко опустившихся крон не по сезону распустившейся сакуры на школьном дворе, и уже Хикару не выдерживает сам. Последний урок заканчивается, дверь пустого класса закрывается, и всё. Ёшики кидается к Хикару, Хикару — к Ёшики. Парта скрипит под поясницей, губы находят друг друга, руки вытягивают заправленный подол рубашки из школьных брюк. Ёшики ахает, пытаясь согнать прилив кипятка к лицу, но лишь пялится зачарованно, пока Хикару вжимает его с каким-то небывалым напором. И только розовый румянец на щеках Хикару держит его взгляд и оставляет в реальности, пока тот сам смотрит на него с термоядерной смесью страха и перевозбуждения, щелкая пряжкой ремня и опускаясь на колени. Он не успевает опомниться, как Хикару уже открывает рот, делая с ним что-то такое, что у Ёшики пальцы на ногах поджимаются и утробно урчит в грудине. Это оказывается так сильно, что ему кажется, что его вот-вот стошнит кислотно-розовыми блестками и он тут же потеряет сознание. Хикару возится там внизу, как будто не в первый раз по-хентайному мороженку взял в рот, а пытается закрутить языком все гайки, капая слюной на пол. И Ёшики в правду ощущает, как у него там все сводит и коротит, словно от разрядов тока. Он закрывает рот ладонями, глядя широко распахнутыми глазами перед собой, а одного украдкой брошенного вниз взгляда ему хватает, чтобы его тело прошибло сладкой судорогой, и он плотно свел ноги, зажимая лицо Хикару меж бедер. В груди все булькает и плавится от жара, в классе тихо, но он не слышит ничего, кроме своего дрожащего сердца, и быть застуканными прямо сейчас настолько страшно, что кровь кипит, а адреналин ебашит по виску, выбивает из головы остатки каких-либо мыслей. Хикару вибрирует в горле, и Ёшики крепко смыкает веки, тихо ахнув. От всего этого надолго его конечно не хватает, и от ещё парочки таких трюков с вибрацией, вытекающей глубоко из гортани и движениями языка, он стискивает бедра почти до боли, задыхающийся, ослепленный. С парты Ёшики плавно стекает на пол абсолютно выжатой и безвольной тряпочкой, подгибаясь в ногах и наспех зачехляя хозяйство. Не дает себе отдышаться, тут же поймав пылающее лицо Хикару в дрожащие ладони, смахивает прилипшую белую челку со лба. Тот тяжело дышит, и губы у него все распухли и раскраснелись, взгляд раскосый, довольный. Чуть ли не светится. Ёшики без задних мыслей тянется его поцеловать, но брови на мгновение заламываются, когда губы Хикару оказываются на вкус как… ахем. Хикару приоткрывает один глаз и палит его страдальческое выражение лица, хохотнув ему в рот. Мокро проводит языком по его щеке и смеется уже в полный голос. Ёшики лишь тихо вздыхает, стараясь не кривить моську, заправляет за ухо прядку и все же целует крепче.

***

Родные смотрят с подозрением, что он весь такой счастливый, не ходит, а летает, закалывая челку на бок и улыбаясь без причины, но спрашивать не спешат, боясь спугнуть это наваждение. Да и не то, чтобы у Ёшики есть время и желание все объяснять. Стоит им только перешагнуть порог генкана после уроков, как он уже тянет Хикару за руку на второй этаж, захлопнув за собой дверь. До самого вечера они зависают в его комнате, притворяясь, что делают домашку, хотя на деле не отлипают друг на друга ни на секунду. Им бы по-хорошему и правда стоит засесть за уроки, но какое там, когда весь фокус мыслей и внимания лишь на друг друге. Ёшики предпочел бы, чтобы он навсегда пропал, ныкнувшись носом в сгиб плеча Хикару, в запахе тела и его кондиционера для белья, в его сладком от леденцов дыхании в лицо, пушащихся волосах, сгибах локтей, прижимающейся груди. Для него это значит так много, что слабое сердце едва вмещает весь этот объем, заходясь в тахикардии и не думая затихать. Все хорошо, лучше, чем когда либо было, однако непревзойденный дар все портить опять напоминает Ёшики, что быть слишком смелым и не дай бог начать верить в себя — явно не его кредо. — Хикару. — Мм? Тот тепло дышит ему в висок, лениво перебирает отросшие волосы, позволив распластаться по себе. Приоткрывает один глаз, любовно обтеревшись щекой. — Давай попробуем. Ну, дальше. К поднятой когда-то теме возвращаться неловко и страшно, в особенности от того, как все это кажется слишком серьезным, чтобы, ну, вот так… друг с другом, по-настоящему, как взрослые люди. Но они оба слукавят, если скажут, что их мысли уже давно не ходили вокруг этого, что одна только перспектива, что они смогут стать настолько ближе друг к другу, полностью открывшись и сняв последние барьеры, заводила до звездочек перед глазами и скрывающихся искр с кончиков пальцев. Хикару шумно сглатывает, отведя взгляд, потом смотрит обратно с подозрительным прищуром. — Кто ты такой и что ты сделал с Ёшики? От такого вопроса Ёшики бодает его лбом в плечо, обиженно засопев, хотя на деле просто пытается скрыть краску на скулах. — Ну давай, — соглашается наконец Хикару, тихонько отсмеявшись ему в волосы, стараясь не выдавать и собственное смущение тоже, — а, ну… кто кого? Ёшики фыркает, думая, какая же все это стыдоба, теребит край чужой футболки, в целом не зная, зачем он вообще все это поднял и не поздно ли слиться обратно. — Не знаю, — признается честно и открыто, потому что и представлял и хотел он всегда по разному, а как правильно и какая за кем из них должна закрепиться в таком интимном плане роль — он не имеет и малейшего понятия. — Ммм, — тянет многозначительное Хикару, приподнявшись на локтях и мотнув подбородком, — давай на камень-ножницы-бумагу. Ёшики хлопает глазами, даже не зная, какую эмоцию следует юзануть. Снова фыркает, смотрит выжидающе, вскинув брови. — Ты серьезно? — Ну а че? Зато честно будет. — Окей… Они садятся на постели, лицом к лицу, колени касаются друг друга, Хикару подмигивает ему, протягивая руку. — Раз, два… три! Сжатый кулак Ёшики накрывает раскрытая ладонь Хикару. — Пиздец, — выдыхает Ёшики, падая спиной на стену и закрывая лицо руками, — только не сейчас. — Ну, готовься, блин. — Дурак. Это… не быстрое дело. Хикару хохочет, валится рядом, обвивая его руками и подтягивая к себе. Ёшики обреченно стонет, мимикрируя под алеющую креветку. Пихается коленкой от особо сильного приступа неловкости и кринжа, но все же обмякает в его руках, стоит Хикару тепло засопеть ему в ухо.

***

Всю следующую неделю Ёшики ходит, как на иголках, не зная, куда себя деть и как вообще ему быть. И кто его за язык только тянул, а. Вроде ничего не поменялось, и к недавнему разговору они пока больше не возвращались, но воздух между ними стал густым, электрическим, как перед грозой — каждый взгляд задерживается на секунду дольше, каждое случайное касание руки или плеча оставляет след на коже как от ожога. Они краснеют до кончиков ушей, отворачиваясь, пряча улыбки. Предвкушение смешивается со страхом, волнение — с желанием, которое жжёт изнутри, заставляя сердце стучать чаще при одной мысли друг о друге вот так. Это томительное ожидание как натянутая струна, которая вибрирует, но не лопается, делая каждый день длиннее, каждый вечер ближе к краю. Ёшики ловит себя на том, что тупо пялится на перерыве во время обеда, как Хикару разрывает упаковку тайяки — ловко, одним движением, пальцы сильные, точные, — и надкусывает горячую булочку в форме рыбки, из которой вытекает сладкая начинка из анко. Он неизбежно проецирует на себя, думает, что скоро Хикару сделает с ним точно так же: разорвёт последние преграды, осторожно, но решительно, обнажив то, что пряталось внутри. От этих мыслей он давится онигири и его бросает в такой жар, что ноги едва не подгибаются, горло пересыхает, а в животе всё стягивается в тугой, сладкий ком. Он отводит взгляд, краснеет, едва сдерживает порыв спрятать лицо в ладони или вжаться лбом в стену. В итоге лишь прячется под челкой, оставаясь наедине с этим трепетом: страх, что ничего не получится, что будет больно или неловко, смешивается с желанием, которое делает дыхание прерывистым, а кожу покрывает мурашками. Асако похлопывает его по спине, помогая справится с приступом кашля неясной природы, спрашивает, все ли окей, на что Ёшики невнятно мычит, стряхивая рисинки с уголков рта. Это не значит, что он не хочет. Хочет, и ещё как сильно — настолько, что дыхание сводит и руки лихорадочно дрожат при одной мысли о том, как Хикару будет над ним, внутри него, как они наконец-то снимут последние барьеры, станут ближе, чем когда-либо. Волнение то отступает, оставляя место стыду и сомнениям, то возвращается, жаром в груди, искрами в пальцах, и Ёшики не знает, куда деть это чувство, как его спрятать, как дождаться, когда всё наконец-то случится. Хикару тоже нервничает — он видит это в его взглядах, в том, как он кусает губу, как подрагивает его улыбка и ладони, когда они касаются под партой. За первой неделей успевает пройти вторая, прежде чем им наконец выпадает шанс, когда дом остается на весь день пустым и свободным для них двоих. Нервная трясучка не отпускает Ёшики с самого утра, потому что вот это и правду уже серьезно, уже по-взрослому, но опыта у них абсолютный ноль, а статьи в интернете никак не внушают уверенности своими практическими советами по подготовке к первому аналу с другом. В ванной он сидит уже под второй час, и вся его была уверенность и смелость теряются где-то между звуками шума воды и в два оборота открутившейся лейки душа. Все ощущается каким-то неестественным и неправильным, волнительным и тревожным одновременно. Ёшики до онемевшей челюсти закусывает изнутри щеку, поставив на репит мантру, что все это того стоит, и бояться ему нечего. Делают ведь другие люди это как-то, и все получается. Значит, и у них тоже получится. Толкаться и растягивать себя пальцами оказывается ещё более смущающим и до ужаса странным опытом. Это не больно, и не приятно, а скорее просто никак и именно что странно. Какая там магия должна произойти в процессе, чтобы случился тот самый вау эффект — Ёшики не знает, постепенно начиная подозревать, что все это вообще может быть лишь одним большим преувеличением действительности, красиво расписанной для одних только книжек, кино и прочей массовой индустрии. Потому что в своих фантазиях у них получается все легко и сразу, а на деле оказывается, что сначала нужно пройти через семь кругов ада. Перспектива умереть девственником уже не кажется ему такой страшной, когда он выбирается из ванной, обтирая волосы полотенцем и чекая пропущенные уведы в лайне. Хикару в ответ на его короткое сообщение материализуется на диване в гостиной уже через 10 минут, словно все это время сидел у себя на пороге и лишь ждал, когда прилетит ответка. Ёшики стоит передним ним, босой, в одной растянутой футболке и шортах, и почему-то враз чувствует, как на него накатывает такая неловкость и стыд за себя, что он даже шевельнуться не может. Лишь пялится в открытую на алеющие скулы и показательно широкую улыбку перед ним. Тупняк не сходит с Ёшики ни через 10 секунд, ни через минуту. Хикару фыркает и тянет его к себе за руку, затаскивая на диван. Тоже нервничает — понимает Ёшики, когда они решают хоть с чего-то начать и тянутся друг к другу. Губы встречаются, мажут как-то невнятно и криво, зубы стукаются, носы цепляются друг за друга, и это кринж, такой кринж, что Ёшики хочется заорать и спрятаться под диван. Они тыкаются друг в друга, как два школьника, которые впервые целуются за гаражами, и это так нелепо, так не их, что внутри всё сжимается от стыда. Добрых пол часа они безрезультатно пытаются привычно завести друг друга, неловко скользят ладонями и языками, словно разом растеряли весь свой накопленный за последние пару месяцев прогресс. — Что-то… как-то… не то, — бормочет Ёшики, пряча взгляд под ещё не высохшую до конца челку и безуспешно пытаясь унять дрожь в ладонях. Хикару гладит его по плечу, ткнувшись в щеку. — Может… тогда потом, а? Ёшики мотает головой, упрямо, почти яростно. Нет. Если он ещё раз заставит себя пройти через эти водные процедуры и весь этот позор, он точно поедет кукухой. — Нет, — бурчит он, и голос звучит резче, чем он хотел. — Сейчас. Давай. Хикару кивает, но глаза его тоже выдают панику. — Может… пойдем наверх? — предлагает он, и это звучит как спасательный круг. — Давай, — эхом отзывается Ёшики. Они поднимаются по лестнице, и каждый шаг по скрипящим половицам ощущается таким неподьемно тяжелым, как будто они идут не в его спальню, а на эшафот. Становится как будто только хуже, и на кровать они садятся еще более одоревеневшие и неловкие. Ёшики смотрит на свои сцепленные до побеления пальцы и думает, какого черта он все ещё продолжает так ссаться. Он сам этого хотел, сам предложил, а теперь тупит так отчаянно и очкует, словно непременно откинется прямо в процессе. Злость на себя и свою нерешительность толкает Ёшики вперед. Он резко подаётся к Хикару, валит его на постель, пытается завести хоть кого-то из них, хоть как-то. Губы скользят по раскрывшемуся горлу, быстро, мокро, Хикару сдавленно выдыхает, пытаясь придумать, куда деть свои руки. Пальцы тянут за растянутую футболку, комкают ткань, губы снова встречаются, но теперь все происходит слишком влажно, слишком быстро, не как их обычная нежность, а что-то судорожное, как будто Ёшики боится, что если замедлится, всё рухнет. Хикару мычит, оттягивая его за ворот, когда Ёшики откровенно перебарщивает с напором, не давая даже вдохнуть. — Прости… — он отстраняется, с нажимом проводит ладонями по своему лицу, пытаясь стереть с него весь этот стыд. — Блин. Это… полный отстой. Хикару хмыкает, нервно, но с теплом. — Ну… да. Как будто мы в первый раз. — Мы в первый раз, дебил, — бурчит Ёшики, и его голос дрожит с легкими нотками тихой истерики. Потому что это так в его духе — красиво расписать все у себя в голове, а потом испортить. Он залипает и накручивает себя так какое-то время, смотрит на Хикару под собой, тоже до ужаса смущенного и развнерничавшегося, на его подрагивающую в уголках улыбку. И правда страшно. Так страшно, что хочется провалиться на месте. К черту все. Ёшики подается назад, перекидывая через Хикару ногу и опускается на его бедра. Лицо пылает, губу он закусывает так сильно, что на ней остаётся след от зубов. Он резко, одним движением, срывает с себя футболку, бросает её в угол, оставаясь голым по пояс, пока сам Хикару таращится на него, сомкнув ладони над резинкой выглядывающего из-под шорт белья. Ёшики ёрзает бёдрами, неловко, угловато, пытаясь имитировать, как будто это поможет, как будто это хоть что-то заведёт. Руки дрожат так сильно, что он сжимает их в кулаки, чтобы Хикару не заметил. Внутри всё воет — я выгляжу как идиот, я делаю всё не так, это полный пиздец, это позор. Хикару смотрит на него снизу вверх, глаза распахнуты, ладони оглаживают напряженное тело, и он правда пытается спасти ситуацию как может: — Ёши, ты… а вот в этот раз тентакли были бы уже не лишними, хех… Ёшики не выдерживает. Я так больше не могу. Он падает на Хикару, лицом в плечо, прячет глаза, тыкается носом в ключицу, сдерживаясь, чтобы не завыть от бессилия. — Не говори ничего, — шепчет он, голос дрожит, срывается. — Иначе я умру. Прямо здесь. Хикару хмыкает, но тут же замолкает, гладит его по спине — неловко, осторожно, ладонью от дрожащих лопаток до напряженной поясницы. Ёшики закапывается в подставленное плечо с такой силой, будто хочет провалиться в него, раствориться, исчезнуть. Лицо горит, слёзы жгут глаза, но он их глотает, давится ими, потому что не смей реветь, не смей, ты и так позорище. Внутри — апокалипсис. Почему я такой? Почему у меня всё через жопу? Как-то ведь люди делают это. Нормально, с удовольствием, с первого раза. Любят друг друга. Живут. А я — ошибка природы. Потомственный неудачник. Всё, что я трогаю, превращается в дерьмо. Дыхание сбивается, становится рваным, частым. Грудь вздымается, лёгкие горят, в голове раскрывается черная воронка, засасывающая в себя остатки желания, тепла и надежды, что что-то толковое у него все же выйдет. Все бесполезно. Он задыхается, буквально, и не понимает, что это паника, что это страх, что это он сам себя хоронит заживо. Хикару чувствует. Конечно, чувствует. Он заваливает Ёшики набок, обнимает, крепко, но нежно, ладонью гладит спину, волосы, щёку. — Ёши, — шепчет он, и голос его дрожит, но в нём столько тепла, столько любви, что Ёшики захлебывается от подкатившей к горлу нежности, влажно хлипнув в плечо, — Дыши. Со мной. Вдох. Выдох. Ёшики пытается. Слёзы всё-таки вырываются, одна, другая, катятся по вискам, в волосы, и он ненавидит себя за это, но не может остановиться. — Я… всё порчу, — хрипит он, уткнувшись в шею Хикару. — Я… не могу… как все нормальные люди… я… лузер… — Дурак ты, а не лузер, — шепчет Хикару, подтянув на его дрожащую голую спину плед и сомкнув поверх руки. — Какая разница, как у остальных, у «нормальных»? У нас наше. И это в тыщу раз лучшее. Ёшики всхлипывает, прячет лицо глубже, но обнимает в ответ, цепляется, как за жизнь. — Я… люблю тебя… — выдыхает он, и это всё, что у него остается. — И я тебя, — отвечает Хикару, и целует его в висок, в волосы, собирая губами горькие от обиды слезы. Ёшики постепенно затихает в его руках, разморенный теплом и ритмом биения чужого сердца. Вечереет. То, что его откровенно начинает клонить в сон, он улавливает лишь когда Хикару слабо тормошит его за плечо. — Хей, ты как? Отпустило? — Угу. Пить только страшно хочется. И есть тоже. — Погнали. Заодно еще пару серий Клиники можем навернуть, пока твои предки не вернулись. Как же Ёшики его любит за это. Там, где остальные бы могли обидеться, навернуть драмы, осудить, Хикару как ни в чем не бывало перелистывает на следующую страницу и идет дальше, смеясь над своими ошибками и неудачами громче остальных. Научиться бы и ему так же. — Угу. Погнали.

***

Самую неловкую в мире попытку на первый секс получается более чем успешно пережить. Потому что неудачи это нормально, и в самом деле, ну у кого все получается идеально с первого раза? Их неловкий инцидент в спальне забывается, а попытка повторить — по обоюдному согласию откладывается до лучших времен. И лишь факт того, что Хикару принимает его целиком и без остатка именно таким, какой он есть, не дает скатиться Ёшики в привычную воронку селфхейта. Любовь Хикару в принципе делает с ним какие-то чудеса, потому что оказывается, что ошибаться вовсе не так страшно, и что конец света не наступит от одного его промаха. Быть взаимно любимым накладывает на Ёшики дополнительный эффект, и он находит какое-то особое успокоение в том, чтобы подолгу разглядывать себя перед зеркалом, наконец утратив желание разбиться об него головой и выдрать в остром порыве самоненависти торчащие перьями волосы. Он все крутит в голове робкую мысль, что, возможно, вовсе и не так плох, как привык считать о себе. Постепенно это подталкивает его учиться относиться к себе и к своему телу с доселе незнакомой и только недавно открывшейся заботой. Искать что-то новое в вдоль и поперек знакомых чертах отражения, перестав наконец вбивать в поисковик запрос стоимости удаления всех родинок тела. Сессии его проведения в ванной неизбежно затягиваются, переполненные пилинг-скраб-эффектами с какими-то хитрыми гиалуроновыми сыворотками и патчами на мешки под глазами по советам из тиктока, в котором Хикару его зарегал под предлогом кидать друг другу смешные видосики с мемами и котами. Кидает в основном только он, а Ёшики молча лайкает их одностороннюю переписку, оставляя сердечко под каждым присланным роликом. Ноги его краснеют яркими точками от сгоряча купленного на амазон эпилятора, это больно и не совсем понятно, а зачем и на кой черт вообще. Но чисто тактильно ощущение гладкости кожи под пальцами ему нравится, а эффект скользящего по ним одеяла вызывает столько восторга, что отказаться от этой рутины уже просто не получается. Как бороться с извечным раздражением на икрах и обточенных бритвенным станком щеках — он узнает немногим позже благодаря все тем же бьюти видосам с подстроившейся под них лентой, и это тоже потихоньку приводит его в порядок, подталкивая выложить в свой пленочный чб профиль инсты первое незамыленное селфи. Не сносит в архив чисто потому что оно и вправду нравится, да и Хикару канючит на ухо, чтобы не смел, ибо, дословно «грех такую красоту от мира прятать». Матушка с Каору тихонько посмеиваются над его замашками, но Ёшики лишь закатывает в потолок глаза, делая вид, будто бы не замечает, что вся женская половина семейства Цудзинака под шумок юзает его скрабы и тоники с переполненной баночками и пузырьками полки в ванной.

***

В доме Индо солнечно и тепло, несмотря на разгорающуюся осень. Они правда пытались засесть за домашку, но неизбежно скатились на татами, влипнув друг в друга. Свет из-за сёдзи льётся мягкими золотистыми полосами, рисуя на их телах тонкие узоры. Где-то на кухне возится матушка: скрип половиц, звон посуды, тихое напевание старой песни. Всё это — фон, далёкий, уютный, наполняющий дом жизнью. Ёшики лежит на Хикару, растянувшись полностью, прижимаясь всем телом, стремясь впитать его тепло в себя навсегда. Он обтирается щекой о его щеку, тихо, лениво, ужасно счастливый, просто так и без повода. Потому что это счастье теперь перманентно живет в его сердце, растекается медом, тёплое, липкое, припекает изнутри, заставляет кожу гореть. Он оставляет следы губами — на шее, на ключице, на уголке губ, лёгкие, влажные, захлебываясь в собственной нежности, что переливает через край. Хикару отвечает тем же: целует висок, щёку, ухо, и чуть ли не урчит, потягивая пальцами за волосы, играясь с их кончиками, как кот со шнурком. — Ёши, — вдруг зовет Хикару, голос низкий, чуть хриплый. — Ммм? — Ёшики не отрывается, целует его в шею, в уголок губ, балуется, не давая ответить сразу. Хикару приоткрывает один глаз, фыркает тихо, приподнявшись вместе с ним на локтях и вдруг выдает: — Я маме рассказал. Ёшики замирает. Поцелуй останавливается на полпути. Глаза округляются. — …Ты. ЧТО? Ёшики резко садится, как будто его током ударило. — Ты… серьёзно? — голос срывается, дрожит. — С ума сошел? Как я теперь в глаза Индо-сан смотреть буду?! Паника и стыд за себя накатывают с такой силой, что он резко встаёт, начинает нарезать круги по комнате, бормоча под нос: — Всё. Это конец. Пиздец. Я умру. Меня убьют. Я… Хикару смотрит на него, хлопает глазами, не разделяя его паники. — Да ладно, Ёши, всё норм! Она сказала: «Хорошо, что вы счастливы». — НИЧЕГО НЕ НОРМ! — взвинчивается Ёшики, зарывшись ладонью в волосах и потянув их в сторону. — Я… блять… что делать, что же теперь делать… Он останавливается, глаза загораются безумным светом. — Придумал! Я прокопаю подземный ход ложкой, сбегу через канализацию и скажу, что я пастушка по имени Мария. Это выход. Хикару смотрит на него секунду. Две. И падает на татами, хохочет громко, от души, хлопая ладонью и смахивая влагу с уголков глаз. — Па-пастушкой… Марией… — давится он, держась за живот. Ёшики злобно сопит, пихает его носком в бедро. — Заткнись, дебил! Но Хикару только смеётся громче, ловит его за ногу и валит на себя. — Ёши, ты такой параноик, — шепчет он, клюнув в нос. — Какой побег, никто тебя убивать не станет, все збс. Ёшики громко фыркает, но ложится, прячет пылающее лицо в его шее. Вздыхает тяжело и обреченно, смирившись с тем, что сбежать и спрятаться ему не дадут. — Она правда так и сказала? И совсем не против? — Ага. Добавила ещё, что так ей даже спокойнее будет за меня, когда выпустимся. — Пиздец.

***

Мягкий свет лампы отражается от стола на кухне. Запах ужина витает в воздухе, такой домашний, такой нормальный, что Ёшики от этого ещё больше колотит. Госпожа Юки суетится рядом, подливает чай, подкладывает кусочки мяса, улыбается — тепло, искренне, как всегда. — Ёшики-кун, ешь, ешь, ты же худой, как тростинка! Божечки, и куда только Сатоко смотрит, ты так вытянулся за последний год, а вот в весе совсем не прибавил. Ёшики кивает, не поднимая глаз. Не смотреть. Не смотреть. Только тарелка. Перед ним стоит оякодон с рисом, идеально белым, как снег. Он тычет в него палочками, но руки дрожат, мелко, предательски. Кусок риса падает обратно. Пиздец. Хикару тараторит без остановки у него под боком, заполняя пустоту, трется об его коленку ногой, заземляя своим присутствием. — …а потом Асако такую мощную подачу зарядила, что выбила мячом окно! Ха-ха, сенсей чуть голову нам всем не открутил. Правда мы тогда с Ёши вообще были не там, а… Ёшики не слушает. В ушах стоит гул, горло стискивает ком. Он пытается проглотить кусочек шиитаке, но он застревает, как камень. Она знает. Она всё знает. И смотрит. И думает. Блять, что она думает? «Мой сын с этим… с этим…» Стыдно. Так стыдно, что хочется тихо стечь под стол и исчезнуть. Не за Хикару. Не за их отношения. А за себя. Стыдно за то, что он такой. Что боится. Что краснеет. Что дрожит. Что не может просто взять и быть нормальным. Палочки клацают о край миски. Госпожа Юки пододвигает ему ещё одну тарелку. — Ёшики-кун, ты уверен, что не хочешь добавки? — Н-нет, спасибо, — выдавливает он, голос тонкий, как бумага. Хикару пихает его под столом коленом. Но Ёшики немигающе продолжает пялиться в тарелку, будто в ней может найти все ответы и решения. Пиздец. Полный пиздец. А потом рука госпожи Юки ложится ему на плечо. Такая теплая и мягкая. — Ёшики-кун, — говорит она тихо, — ты всегда был для нас как сын. И останешься. Ешь спокойно. Вот и всё. Ком в горле тает, а палочки прекращают дрожать. Ёшики поднимает глаза, в лобовую сталкиваясь с переполненным теплой нежностью взглядом, и не понимает, как, чем именно он заслужил это. Чтобы столько безграничной любви и принятия — лишь для него одного. Он хочет извиниться. Попросить прощения за все, что сделал и даже за то, что ещё не успел. За то, что он — это он, и не может стать другим, как бы сильно не старался. Но вместо этого с губ его слетает тихое: — Спасибо… Спасибо вам, Юки-сан. В очередной раз конец света так и не наступает.

***

Ёшики стоит в коридоре, перед тяжёлой дверью отцовского кабинета, и чувствует себя так, будто собирается прыгнуть в ледяную воду. Внутри всё крутится — мысли, страхи, слова, которые он прокручивал в голове весь вечер, всю ночь, весь день и следующую неделю после ужина у Хикару. Индо-сан сказала, что я как сын, и ничто этого не изменит. А отец? Что бы сказал отец? Он топчется в нерешительности, до конца не зная, зачем и стоит ли вообще пытаться с ним начать этот разговор. И почему вообще это так не дает ему покоя. Ноги будто приросли к полу. Руки потные, пальцы теребят край футболки. Когда я с ним нормально говорил в последний раз? Год назад? Два? Он не помнит. Они словно два незнакомца, оказавшиеся под одной крышей. Он не знал, чем живет отец. Что он чувствует, о чем мечтает. Тот, наверное, тоже сам ничего толком не знает о Ёшики. Может когда-то они и были близки — Ёшики силится вспомнить — еще давно, в его детстве, но постепенно они неизбежно отдалялись друг от друга, а смерть Кохея и вовсе словно разделила их бетонными стенами. Ёшики закрывает на минуту глаза, собирая все заготовленные речи и мысли в кучу, втягивая воздух. Он делает шаг, тянется к двери. Тихо скребется в нее, дождавшись ответа по ту сторону, прежде чем проскользнуть внутрь. В отцовском кабинете темно и глухо, экран ноутбука едва рассеивает свет перед заваленным бумагами столом. Пахнет массивными шкафами с книгами вдоль стен и немного пылью. Ёшики снова думает, на кой черт все это вообще ему нужно, смотря на блестящий паркет под ногами. Лучше бы я провалился сквозь него. Отец поднимает голову, смотрит на сына поверх очков с удивлением. — Ёшики? — в голосе вопрос, лёгкое беспокойство. — Что-то случилось? Ёшики молчит, тянет паузу, не зная, как начать и что нужно сказать. Поднимает глаза, выглянув из-под челки. Горло сжимается. Сейчас. Надо сейчас. — Пап… — начинает он, тихо, почти шёпот. — Я… после школы… хочу поступить в Токио. Отец кивает, отведя взгляд. — Хорошо. Просто хорошо. Никаких вопросов. Ёшики сглатывает. — Вместе… с Хикару. Снова пауза. — Молодцы. Ёшики не выдерживает. Слова срываются с уст, быстро, звонко: — Мы с ним… встречаемся. Он замирает под повисшей паузой и прикрывает глаза, думая, какой же он дебил. Конечно же у них все будет по-другому, наверняка обернувшись сейчас шумом, вопросами и криками, а может — просто тихим разочарованием. Но отец просто говорит: — Вот и славно. Ёшики вскидывает голову. Тот уже не смотрит на него. Он тихо перекладывает книгу с края стола, поправляет закладку, убирает в сторону ручку. Словно и ему самому неловко от этого разговора. — Пап… — Ёшики хрипит. — Ты… и это всё, что ты скажешь? Пауза затягивается, настолько долгая, что её становится физически тяжело выдерживать. Отец вздыхает, складывает очки, убирая в сторону, и поднимает усталый взгляд. И тут он задает вопрос, который Ёшики никогда не был готов услышать, от которого у него что-то обрывается внутри и ледяными осколками осыпается к ногам. — Ты был бы счастливее, если бы вместо отца Хикару ушел я? Что? Почему?.. Вот и что он должен на это ответить? Ёшики не хочет знать, как было бы по другому, если бы все обернулось так. Он крепче стискивает кулаки, вонзившись в кожу ногтями. — Столько времени утекло, — продолжает отец, голос тихий, тяжёлый, как камень. — Ты уже практически вырос. А я до сих пор не знаю, как с тобой разговаривать. Как тебя поддержать. Он снова опускает взгляд в стол, не смотря на сына. — У него это получалось всегда лучше. Ёшики кусает щеку изнутри, до крови. Боль — единственное, что держит его здесь, в этом кабинете, в этом моменте. Он думает, что я его виню. Он думает, что я хотел бы другого отца. Эта мысль бьёт Ёшики под дых, сильнее любого крика или упрёка. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, ноги тяжёлые, как будто пол под ними стал вязким. Голос дрожит, срывается, но он говорит — тихо, но твёрдо, потому что если не сейчас, то не решится уже никогда: — Это не так. Отец поднимает глаза. Взгляд усталый, но в нём что-то новое: не разочарование, не гнев, а… ожидание? Надежда? Ёшики не знает, но это заставляет его продолжить. Они были далеки — да, давно, с тех пор, как жизнь стала слишком тяжёлой, слишком тихой после смерти Кохея-сана. Но Кохей-сан, при всей своей доброте, при всей той тёплой заботе, которую он дарил Ёшики, никогда не был его отцом. Тошинори — был. Всегда был. И останется. Независимо от обстоятельств, от молчания, от стен, которые выросли между ними. Это осознание приходит внезапно, как вспышка: не Кохей-сан, а именно он, Тошинори, — его отец. Настоящий. Единственный. И эти слова, которые Ёшики никогда не говорил вслух, вдруг становятся необходимыми, как воздух. — Я… не хотел бы, — сглатывает он, горло сухое, как бумага. — Ты… мой папа. И я… я люблю тебя. Слова повисают в воздухе, тяжёлые, настоящие, и Ёшики чувствует, как внутри всё переворачивается — от облегчения, от того, что наконец сказал, от того, что это правда, всегда была правдой, просто запрятанной глубоко. Отец молчит секунду — две, — потом уголки губ чуть приподнимаются, едва заметно, в той редкой, тихой усмешке, которую Ёшики помнит ещё с детства, когда отец читал ему сказки перед сном. — Спасибо, — говорит он, голос низкий, чуть хриплый, как будто слова тоже даются ему нелегко. — Я… рад это слышать. Пауза. Не тяжёлая, а… мягкая. Отец откидывается в кресле, смотрит в сторону окна, где за шторами уже темнеет. — Маме уже говорил? — Нет. Отец кивает, медленно. — Лучше и не надо. Пока что. Сатоко такой шум поднимет, что… Он замолкает, морщинка между бровей углубляется, но потом добавляет тихо, почти робко, как будто боится спугнуть этот момент: — Вы молодцы. Что решили не задерживаться в этой глуши. Токио — большой город, там будет… правильно. Во всяком случае, намного лучше, чем здесь. Ёшики стоит, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё теплеет — медленно, но верно. — Спасибо, — шепчет он, едва слышно. Отец смотрит на него снова — уже мягче, с той же тихой усмешкой. — Иди. — А я могу… — Ёшики запинается, не зная, зачем тянет время, но не хочет уходить, не сейчас, когда между ними наконец-то нет стены. — Взять несколько книг из твоей библиотеки? Могут понадобиться для… вступительного проекта. Отец кивает, и в уголках глаз появляется тонкая сеточка морщин — тёплых, живых. — Конечно. Полностью в твоём распоряжении. Ёшики кивает в ответ, поворачивается к двери. Он выходит в коридор, прислоняется спиной к стене и выдыхает — длинно, глубоко. Напряжение, сжавшееся плотной пружиной в груди, наконец отпускает. А всего-то и нужно было, что просто поговорить. Но и это ещё не все. Он спускается со второго этажа в гостиную, ловит взгляд Каору, а затем ступает к матушке. — Мам. У меня есть к тебе… небольшая просьба.