Тени игр

Ночные улицы Сеула уже заметно притихли за стеклом, но Нам Гю так и не находил покоя. Он сидел, сжавшись на подоконнике, колени были прижаты к груди, словно пытался стать меньше, незаметнее. Сигаретный дым вился вокруг него, окутывая острые скулы дымчатым шлейфом. Глубокие затяжки — глубже, ещё глубже — будто только они могли унять дрожь в кончиках пальцев, сжимающих фильтр. Тень подошла бесшумно, как всегда умел только он. Танос. Лёгкое движение — и сигарета исчезает из губ Нам Гю, вспыхивая новым огоньком от его собственной. Встал рядом, плечом к плечу, разделяя молчание и вид ночного города за окном. — Вчера снова слышал крики, — голос Таноса прозвучал ровно, слишком ровно для таких слов. Он наклонился чуть ближе, и прядь волос коснулась плеча Нам Гю. — Думал сначала — на улице кому-то плохо. Но нет... Это звучало только у меня в голове. Нам Гю не нужно было объяснять. Он знал эти крики слишком хорошо — те, что раздавались в тишине спальни, когда не помогало даже спиртное. Те, что будили его в холодном поту, когда Таноса не было рядом. — Самое плохое в том... — Танос сделал паузу, выпуская дым колечками. — В том, что я даже скучаю по той жизни. Нам Гю резко обернулся, пальцы впились в запястье Таноса с такой силой, что под ногтями побелела кожа. — Замолчи. — Его голос дрогнул, выдавая то, что скрывали глаза — не гнев, а животный страх. — Это должно остаться там. На том острове. В темноте. Под пальцами пульсировала вена — живая, горячая, напоминающая, что они всё ещё здесь. Всё ещё дышат. — Нам повезло, — прошептал Нам Гю, — что выжившие молчат о той резне. Уголки губ Таноса дрогнули в беззвучной усмешке. — Они молчат не из страха, — его голос стал тише, но каждое слово било точно в цель. — Каждый из них тоже убивал. Каждый хочет забыть. Нам Гю разжал пальцы. Повернулся к окну. Сделал последнюю затяжку, пока бумага не начала обугливаться, наполняя рот горьким пеплом. За стеклом мерцали огни города, такие далекие, такие чужие. А в комнате стояла тишина. Та самая, что бывает только между людьми, делившими не просто постель, а нечто куда более тёмное. — Давай поговорим о чём-то другом, — шепчет он, глядя на проезжающие мимо машины. Молчание. Потом Танос наклоняется, его губы почти касаются уха Нам Гю. — Давай. Может... о той майской ночи? — голос становится теплее, знакомо игривым. — Ты, я, кокаин и VIP-ложа. Помнишь? Нам Гю закрывает глаза. Да, он помнит. Помнит, как Танос смеялся, запрокинув голову, когда шампанское пролилось на его джинсы. Помнит, как их пальцы сплелись где-то между бутылками, случайно — или нет. Помнит, как мир сузился до размеров этого дивана, до пространства между их телами, когда Танос вошёл в него. Он открывает глаза. — Нет, — говорит Нам Гю, но уголок его губ дрожит. — Идиот. Танос ухмыляется, протягивая ему сигарету. И на секунду — крики в голове стихают. Но подобное нельзя было поощрять. Нам Гю резко отворачивается, его пальцы сжимают подоконник до побеления костяшек. — Мы обещали не обсуждать это, — говорит он сквозь зубы, голос его был низкий и натянутый, как проволока. Он чувствовал, как Танос замер за его спиной. Видел в отражении окна, как ухмылка медленно сползает с его лица, оставляя после себя что-то разбитое и потерянное. Лицо Таноса в стекле выглядит призрачным — тени под глазами глубже, чем должны быть, губы слегка приоткрыты, словно он и вовсе забыл, как дышать. — Я больше никогда не испытывал ничего подобного, — Танос говорит это странным тоном — не громко, но так, что каждое слово врезается в спину Нам Гю, как нож. — И я говорю не только про секс, хотя, чёрт возьми... — он делает паузу, и в его голосе его появляется дрожь. — That was fucking awesome. Тишина повисла между ними густая и тяжёлая, будто дым от только что затушенной сигареты. Нам Гю чувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта боль казалась такой далёкой по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его тело всё ещё дрожало мелкой, предательской дрожью, будто после удара током, когда мышцы уже не слушаются, а кожа покрывается мурашками. Он ненавидел это чувство — ненавидел свою слабость, ненавидел, что Танос видит его таким, разобранным на части, с обнажёнными нервами и дрожащими губами. Танос стоял в полушаге, и Нам Гю чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, такое знакомое. Оно обжигало сильнее, чем прикосновения, оставляя на коже невидимые следы. Он знал, что стоит ему обернуться, и их глаза встретятся снова, и он увидит в этих голубых глубинах всё то, что так старательно прятал годами. Поэтому он не оборачивался, стиснув зубы до боли, пытаясь хоть как-то собрать себя обратно, склеить осколки в нечто цельное, что не рассыпется от одного прикосновения. — Ты плачешь, — снова сказал Танос, и его голос прозвучал так тихо, что Нам Гю на мгновение показалось, будто это лишь эхо его собственных мыслей. Он резко провёл рукой по лицу и с удивлением обнаружил на пальцах влагу. Это было последней каплей — он не плакал с тех пор, как был ребёнком, не позволял себе такой роскоши, даже когда мир вокруг него рушился. А теперь слёзы текли сами, против его воли, горячие и солёные, словно вымывая из него всю ложь, которую он так тщательно выстраивал годами. Танос медленно протянул руку, и Нам Гю замер, чувствуя, как его сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Пальцы коснулись его щеки, осторожно, почти невесомо, словно боялись распугать хрупкое мгновение. Это прикосновение обожгло сильнее огня, и Нам Гю закрыл глаза, понимая, что больше не может убегать. Он устал. Устал от этой игры, от вечного напряжения, от мыслей, что грызли его изнутри, как голодные крысы. — Можно уже не притворяться? — прошептал Нам Гю, но в его голосе уже не было злости, только усталость и что-то ещё — что-то похожее на облегчение. Медленно кивнув, Танос притянул его ближе, и вдруг оказалось, что все эти годы между ними не было никакого расстояния — только эта натянутая струна, которая сейчас лопнула с едва слышным звоном. Его пальцы впились в талию Нам Гю не как пальцы любовника, а как человека, наконец нашедшего опору после долгого падения. Губы обожгли не страстью, а чем-то более острым — узнаванием. Нам Гю почувствовал, как что-то внутри него обрывается, как будто он годами носил слишком тесные джинсы и только сейчас расстегнул эту чёртову пуговицу. Внезапно оказалось, что дрожь прошла, хотя он даже не заметил, когда именно перестал трястись. Руки тотчас сомкнулись на талии Нам Гю, пальцы сжали тонкую ткань рубашки. От этого он резко вдохнул через нос — в лёгкие ударил запах табака и дорогого одеколона, знакомого до головокружения. Он попытался отстраниться, но Танос уже наклонился, и их лбы соприкоснулись. — Не... — начал Нам Гю, но голос сорвался на хрип. Танос медленно провёл большим пальцем по его скуле, собрал слезу, задержался у уголка дрожащих губ. Нам Гю зажмурился, но Танос просто прижал его ладонь к своей груди — под пальцами бешено колотилось сердце. — Видишь? — прошептал Танос, и его голос звучал хрипло, будто он бежал километры. Нам Гю разжал кулаки. Его пальцы сами нашли складки на мятой футболке Таноса, вцепились, будто боясь, что тот исчезнет. Он наклонил голову, прижался лбом к его плечу. Дышал — глубоко, прерывисто, чувствуя, как под руками Таноса его спину медленно перестает трясти. Танос не гладил его по волосам. Не шептал глупых утешений. Он просто стоял — массивный, реальный, дышащий тяжело и часто, пока Нам Гю не начал приходить в себя. Потом резко провёл большим пальцем по мокрой щеке, смахивая следы слёз, и впился пальцами в подбородок — настолько сильно, что Нам Гю аж подался вперёд. — Нам Гю, — голос Таноса звучал непривычно четко. Никаких шуток, никакого напускного пофигизма. Только имя, произнесённое так, будто оно обжигало губы. — Пожалуйста... — Нам Гю едва узнал свой собственный голос — сдавленный, дрожащий. Он не понимал, чего ждать от этого безумца, который мог в одну секунду разнести пол бара, убить сразу троих во время бунта на Играх, а в другую — притащить ему кофе, когда он не выспался. Тогда, на Играх он снова влюбился в него. В эту новую, яростную версию Таноса — безжалостного, безумного, с горящими глазами, когда тот вычеркивал одного участника за другим без каких либо сожалений. Это сводило с ума настолько, что Нам Гю приходилось запираться в туалетных кабинках, закусывать рукав толстовки и тихо стонать, представляя эти же руки на своем теле. А сейчас... Сейчас эти самые руки держали его. Крепко. По-настоящему. — Нам Гю, я не умею говорить о чувствах, ты знаешь это. — Танос морщил лоб, подбирая слова. Его обычно быстрая, стремительная речь сейчас спотыкалась, слова вязли где-то в горле, когда он видел, как Нам Гю смотрит на него — будто выпытывая правду. — Блять, только не это, — Нам Гю скривился, отводя взгляд. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел вспоминать все их грязные секреты — случайные касания, украдкой брошенные взгляды, те ночи, когда они делали вид, что ничего не было. Обсуждать это сейчас ему совсем не хотелось. — Дай мне договорить. — Хорошо... — Нам Гю сглотнул, чувствуя, как пальцы Таноса сжимают его сильнее. Будто боялся, что он сбежит. Танос глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Он провёл свободной рукой по лицу, словно стирая маску, которую носил все эти годы. — Давай по-простому, — наконец выдохнул он, и в его глазах появилось что-то новое. Что-то настоящее. — Я просто люблю тебя. И сейчас мы пойдем трахаться. Нам Гю замер на секунду... а потом рассмеялся. Таким знакомым, таким родным смехом, которого Танос не слышал уже слишком долго. — Чёрт возьми... Ну, давай. Губы Таноса оторвались от его рта с мокрым звуком, оставив Нам Гю обездоленным, неудовлетворённым и жаждущим. Но прежде чем он успел протестовать, шершавые пальцы уже расстегивали его джинсы с хищной медлительностью. Металлический звон молнии разрезал напряжённую тишину, когда Танос запустил руку внутрь, его костяшки намеренно задевали возбуждённую плоть сквозь тонкую ткань боксеров. — А-ах... Су Бон... — голос Нам Гю сорвался на высокой ноте, превратившись в стон, когда пальцы обхватили его через ткань, сильнее, чем нужно. Он впился ногтями в плечи Таноса, чувствуя, как его колени подкашиваются, а в животе закипает что-то тяжёлое и сладкое. Танос наблюдал. Всегда наблюдал. Как зрачки Нам Гю расширялись до чёрных дыр, как его горло двигалось при каждом глотке воздуха, как губы дрожали, когда пальцы находили нужный ритм — твёрдые, уверенные толчки сквозь ткань, заставляющие бёдра непроизвольно двигаться навстречу. — Нравится? — он дышал прямо в ухо Нам Гю, намеренно замедляя движения, когда чувствовал, как тот напрягается под его пальцами. — Я и не знал, что это так классно. Его свободная рука скользнула под худи, грубые подушечки пальцев прошлись по животу, заставив мышцы там вздрагивать. Медленно, слишком медленно он поднимался вверх, пока ногти не задели правый сосок. Нам Гю аж подпрыгнул, его тело выгнулось, как натянутая тетива. — Ч-чёрт...! — он закусил губу, когда Танос повторил движение, на этот раз сильнее, оставляя на нежной коже розовые следы. Танос ухмыльнулся, опускаясь на колени. Его пальцы зацепились за резинку боксеров, намеренно медленно стягивая их вниз, обнажая дюйм за дюймом. Когда горячий воздух коснулся обнажённой кожи, Нам Гю закинул голову назад, его пальцы спутались в собственных волосах. — Боже... как же ты... — его голос прервался, когда Танос провёл языком по внутренней стороне бедра, оставляя мокрый след. — Танос... а-а... — My dear, shut up, — Танос приподнял взгляд, его голос звучал спокойно, но в глазах горел тот самый огонь, что сводил Нам Гю с ума. Он обхватил основание, сжал, заставив того застонать, прежде чем медленно, слишком медленно провести языком снизу вверх. Нам Гю вскрикнул, его бёдра дернулись вперёд, но Танос крепко держал их, продолжая свои мучения — лёгкие, едва ощутимые касания губами, кончиком языка, дыханием, которое обжигало влажную кожу. Он знал, как довести Нам Гю до края, знал каждую точку, каждую реакцию, каждый звук, который мог выжать из него. И когда он наконец взял его в рот полностью, Нам Гю издал звук, похожий на рыдание, его пальцы вцепились в волосы Таноса, бёдра дрожали от усилия не двигаться. Но Танос не давал передышки — его язык кружился вокруг головки, губы сжимались на каждом движении вниз, рука работала в идеальном ритме с ртом. Он делал это впервые, но отлично знал, как ему самому было приятно, а отразить эти действия на Нам Гю было несложно, особенно, когда он такой манящий и горячий. — Я... я сейчас... Су Бон, блять... — Нам Гю хрипел, его тело напряглось как струна, но Танос только глубже взял его в горло, заставив глаза Нам Гю закатиться назад от переизбытка ощущений. И когда волна накрыла его, Нам Гю не узнал собственный голос — хриплый, срывающийся крик, больше похожий на рычание. Танос не останавливался, пока последние судороги не прошли по телу Нам Гю, пока его пальцы не разжали мертвую хватку в волосах. Поднимаясь, Танос облизал губы, его глаза блестели от удовлетворения. — Твой член был в моём рту всего минуту, — он потянулся для поцелуя, заставляя Нам Гю почувствовать собственный вкус на его языке. — Ты либо очень хотел меня, либо просто скорострел. Пряча порозовевшие щёки за рукавом худи, Нам Гю тотчас отправился на постель, где без сил откинулся на подушки. Глаза, полуприкрытые длинными ресницами, смотрели на Таноса с вызовом, хотя всё тело уже дрожало от переизбытка ощущений. — Проверь сам, — выдохнул он, хватая Таноса за цепь на шее и резко притягивая к себе. Их тела столкнулись — горячие, потные, неровно дышащие. — Проверь, сколько ещё раз я смогу кончить от тебя. Это звучало, как вызов. Танос хмыкнул. Одежда полетела куда-то в темноту — худи, футболка, джинсы. Су Бон срывал её с яростью человека, который жаждал этого слишком долго. Когда последняя ткань упала на пол, он замер, стоя на коленях между бёдер Нам Гю. Впервые — открыто, без стыда — он рассматривал каждую деталь. Изгибы рёбер, выступающих под бледной кожей. Татуировки, которые он когда-то не замечал, а теперь хотел покрыть неспешными поцелуями. Тонкие серебряные цепи на шее, звенящие при каждом вздохе. Синяки на запястьях — следы многочисленных инъекций. И между бёдер — снова твердеющий член, который, несмотря на недавнюю разрядку, так отчаянно просил обратить на него внимание. — Fuck, — Танос провёл ладонью по животу Нам Гю, чувствуя, как мышцы там вздрагивают. — Ты реальный. Это не сон. Нам Гю выгнул бровь, его пальцы запутались в волосах Таноса, и он немедленно притянул фиолетовую гриву к своему телу — губы обжигали кожу, оставляя следы на ключицах, сосках, дрожащей впадине живота. Каждый шрам, каждую татуировку он отмечал поцелуем, как будто составлял карту территории, которая теперь принадлежала ему. Танос не давал передышки. Его пальцы, щедро смазанные лубрикантом, продолжали свою методичную работу — то нежно растягивая, то резко вонзаясь глубже, заставляя Нам Гю извиваться на простынях. Каждое движение вырывало из его груди новые звуки — хриплые стоны, сдавленные ругательства, прерывистые мольбы, которые он сам не ожидал от себя услышать. — Хён... а-а... стой... — голос Нам Гю сорвался на высокой ноте, когда пальцы нашли ту самую точку внутри. Его тело выгнулось дугой, ногти впились в мятую простыню. Стыд давно улетучился, растворился в море удовольствия, оставив лишь неприкрытую откровенность. Внезапно Танос перевернул его с грубой силой. Нам Гю уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горячие ладони хватаются за его бедра, приподнимая, а затем ставя на колени и локти. В поле зрения мелькнул его собственный возбужденный член, капающий на простыни, а затем — смутный образ Таноса между его ног, с взъерошенными волосами и диким взглядом. — I hope you can handle it, — хрипло прошептал Танос, одной рукой убирая пряди волос с его лица. И затем он вошёл. Резко, без предупреждения, наполовину, но этого хватило, чтобы Нам Гю закусил губу до крови. Боль от проникновения смешалась с удовольствием, пьянила и заставляла любые рациональные мысли покинуть голову. Тело вдруг вспомнило это ощущение — растяжение, заполненность, тепло Таноса внутри... — Д-дерьмо... — выдохнул он, чувствуя, как ладони Таноса то сжимают, то горячо растирают его бёдра. — Спокойно, —прошептал Танос, но голос его дрожал от напряжения. Он медленно продвинулся глубже, позволяя Нам Гю привыкнуть, но не давая передышки. Его пальцы впились в кожу, оставляя синяки, которые ещё несколько дней будут напоминать об этой ночи. Каждое движение его бёдер было точным, расчетливым, направленным на то, чтобы выбить из Нам Гю последние остатки контроля. Шлепок раздался неожиданно, заставив Нам Гю вздрогнуть. Горячая боль разлилась по коже, но почти сразу сменилась успокаивающими круговыми движениями ладони Таноса. — А-а...блять... — Нам Гю захлебнулся собственным стоном, когда Танос внезапно сжал его горло. Воздух перекрыло, в висках застучало, но вместо паники по телу разлилось странное, пьянящее удовольствие. Их губы встретились в беспорядочном поцелуе, пока Танос не ослабил хватку, позволяя Нам Гю сделать жадный глоток воздуха. Но темп не сбавлял — каждый толчок становился глубже, сильнее, заставляя кровать скрипеть в такт их движениям. — Кончай, Нам Гю, — приказал Танос, его пальцы обхватили член, работая в такт с движениями бёдер. Ощущение нарастало как цунами — сначала далёкий гул где-то в основании позвоночника, затем стремительная волна, сметающая все на своем пути. Нам Гю почувствовал, как мышцы живота судорожно сжались, а в паху закипело расплавленное золото, отчего ему хотелось попросту расплакаться. Его пальцы вонзились в кулак Таноса, оставляя кровавые царапины, когда первая пульсация прокатилась по всему телу. — Хён... я... а-а-а! — голос сорвался на неприлично высокой ноте, превратившись в хриплый вопль. Тело выгнулось дугой, будто бьющееся током, член дергался в руке Таноса, выплескиваясь ему в кулак. Казалось, это никогда не закончится — каждая новая пульсация вытягивала из него последние силы, заставляя судорожно сжиматься внутри, где Танос всё ещё был. И тогда он почувствовал, как толчки ускорились и стали интенсивнее. Горячее дыхание обожгло шею, зубы впились в плечо, а низкий стон Таноса, больше похожий на мычание, глухо разнёсся по комнате. Нам Гю ощутил, как его заполняют изнутри, и это последнее осознание заставило его снова задрожать в очередном оргазме. Они рухнули на постель вместе. Нам Гю чувствовал каждое биение сердца Таноса, прижатого к его груди, каждый вздрагивающий мускул. В ушах звенело, а в глазах плавали чёрные пятна, но где-то глубоко внутри поселилось странное, тёплое чувство завершённости. В полумраке комнаты Нам Гю замер, задумавшись о чём-то неприятном и горьком. Он приподнялся, простынь соскользнула с его плеч, оголяя грудь, покрытую беспорядочными пятнами любви. — Ты же понимаешь... — голос его прозвучал неожиданно резко в тишине, —...что теперь никого. Ни флирта, ни взглядов, ни чёртовых случайных касаний с кем-то другим. Иначе я не смогу. Танос лениво потянулся, прежде чем ответить. Его пальцы скользнули по обнажённой ключице Нам Гю, ощущая выпуклости собственных зубов на коже. — Calm down, — он притянул его обратно в постель с непринуждённой силой, — Ты думаешь, мне кто-то ещё нужен? Но Нам Гю не улыбался в ответ. Его глаза в темноте блестели опасностью. — Я не шучу, Су Бон. — Ледяной тон, но пальцы дрожали, впиваясь в простыни. — Если узнаю — убью. И их... и тебя. Танос рассмеялся — низко, глухо, как человек, нашедший именно то, что искал. Его рука сжала шею Нам Гю в знакомом уже жесте — не чтобы задушить, а чтобы почувствовать пульс под пальцами. — You're fucking crazy ... — прошептал он, прижимая лоб ко лбу Нам Гю. — Я сказал, что люблю тебя, а ты до сих пор сомневаешься во мне? Нам Гю замер. Даже в темноте он чувствовал, как жар разливается по его щекам. Он уткнулся лицом в шею Таноса, зубы впились в собственную губу, словно пытаясь удержать то единственное слово, которое никак не могло сорваться. — Скажи мне то же самое. Прозвучало тихое, сдавленное, совсем не слышное "люблю", застрявшее где-то поперёк горла. Но Танос не услышал. — Не любишь меня? — Его голос стал притворно-грустным, брови поднялись в наигранном огорчении, хотя в глазах всё ещё светилась та самая искра. Нам Гю сглотнул. Как он мог спрашивать такое? Любит. Конечно, любит. Каждую секунду, каждый вздох, каждый взгляд — всё в нём кричало об этом. Когда они сидели в баре, и Танос, пьяный и громкий, закатывал истерику из-за проигранного пари — он любил его. Когда они оказывались на вечеринках, и Танос, накуренный и расслабленный, валился на него всем весом, смеясь в его шею и рассказывая нечто интересное — он любил его. Любил его трезвым, когда после долгого пробуждения Танос выходил из спальни в его халате, ругая и проклиная по пути до кофеварки весь этот чёртов мир. Даже когда тот злился, даже когда был невыносим, даже когда забывал, что у Нам Гю тоже есть границы. Он любил его любым. — Что, даже трезвым любишь? — Танос рассмеялся, затягиваясь сигаретой, и её кончик на мгновение осветил комнату. В этом коротком свете Нам Гю увидел его глаза — блестящие, будто влажные, и внезапно осознал, что только что вслух вывалил всю эту сентиментальную чушь. — Боже... — он резко отвернулся, но Танос уже накрыл его сверху, прижав к постели. — Забудь, хён. — Не забуду. — Губы Таноса скользнули по его шее, горячие и влажные, но чрезвычайно нежные. — И ты тоже не забудешь, то, как я тебя люблю. Сигарета потухла где-то в подушках, но им уже было всё равно.

***

Две недели без Таноса. Нам Гю ненавидел это. Он ненавидел пустую сторону кровати, которую всё равно не занимал, а предпочитая спать ровно на своём месте, как будто отказываясь признавать чьё-то отсутствие. Ненавидел телефон, который то молчал подолгу, то взрывался сообщениями в три часа ночи — голосовые Таноса, хриплые от усталости и выпивки, смех, музыка, чужие голоса на фоне. Он слушал их в темноте, стиснув зубы, представляя, как весело Таносу было без него, и даже ненавидел себя в эти моменты, за то, что не смог оставить свою работу и поехать с ним в тур. А ещё он ненавидел себя за каждое сохранённое фото, которое Танос присылал — размытые, небрежные, слишком откровенные. Снимки с концертов, где рубашка Таноса прилипла к потному торсу. Кадры из гримёрки, где он сидел, раскинув ноги, с сигаретой в зубах и вызывающим взглядом в камеру. И те... другие. Те фотографии, что приходили глубокой ночью, когда Нам Гю уже пил третий бокал виски в пустой квартире, пытаясь заглушить раздражение. "Скучаешь?" — подпись к фото, где Танос лежал в ванне, вода доходила до бёдер, а его пальцы медленно скользили вниз по животу. Нам Гю отвечал сразу же, сгорая от ревности, одиночества и возбуждения одновременно. Пентагон гудел как растревоженный улей. Они сидели у барной стойки, разделённые толпой, музыкой, двумя неделями разлуки — и при этом не могли оторвать глаз друг от друга. Как будто боялись, что если моргнут, второй исчезнет. — У меня есть кое-что, — голос Нам Гю прозвучал резко, хотя он едва повышал тон. Он исчез под стойкой на секунду и, махнув бармену, кинул тому пачку сигарет, отправляя на очередной внезапный перекур. С понимающей улыбкой молодой человек подмигивает и покидает клуб, оставляя их вдвоём. Все уже знали. Весь персонал клуба, их друзья, журналисты, которые давно строили догадки, даже мать Таноса, которая однажды позвонила Нам Гю и спросила, почему её сын перестал есть нормальную еду, чем знатно напугала его. Но они всё равно притворялись. Всё ещё играли в эту глупую игру, где Танос мог положить руку Нам Гю на колено под столом, но не смел сделать это при всех. Где они вешали табличку "Не беспокоить 5 минут" на ручку двери кабинета Нам Гю и пропадали на все 30. — Это подарок для меня? — Су Бон удивлённо приподнял бровь, разглядывая бордовую глянцевую шкатулку, которую Нам Гю только что положил перед ним. — Да. Открывай. Пальцы Таноса скользнули по крышке, открывая её с театральной медлительностью. И замерли. Внутри лежал кулон — чёрный крест с тончайшими серебряными прожилками, холодный и тяжёлый на ощупь. Но самое интересное было в деталях: если присмотреться, крест раскрывался, превращаясь в миниатюрный контейнер. — Для таблеток, — пояснил Нам Гю, наблюдая, как глаза Таноса расширяются. — Ты же хотел что-то такое, да? Танос провёл пальцем по острому краю, его губы дрогнули в полуулыбке. Он поднял взгляд на Нам Гю — горячий, голодный, на грани того, чтобы окончательно забыть, где они находятся. — Нам Гю... — его голос звучал низко, хрипло, как перед тем, как он собирался сделать что-то безрассудное. — Сегодня ночью я очень хорошо отблагодарю тебя за это. Нам Гю резко сжал его запястье, оглядываясь по сторонам. Несколько человек за соседним столиком уже с интересом косились в их сторону. — Эй, ну тихо. Люди смотрят, — прошипел он, нервно потирая внутреннюю сторону ладони Таноса большим пальцем. — Ещё попадём в новости. Танос рассмеялся, слишком громко, слишком вызывающе, но его пальцы сомкнулись вокруг кулона, прижимая его к груди, как талисман. — Эй, Нам Гю, — Танос потянулся за очередной сигаретой, его голос звучал нарочито небрежно, будто он спрашивал о погоде, — после того как я тебя "отблагодарю"... можешь покрасить мне волосы, а? Его пальцы играли с новым кулоном на груди, а губы кривились в той самой дерзкой ухмылке, которая сводила Нам Гю с ума. — Ты чёртов псих, — Нам Гю вцепился в рукав его толстовки, резко подтягивая к себе. Его голос был шипящим шёпотом, но глаза определённо точно горели. — Конечно покрашу, только замолчи. Он почти потащил Таноса за собой к лестнице, ведущей к их квартире, бросая осторожные взгляды по сторонам. Как будто кто-то до сих пор не понимал, куда они направляются. Наверху пахло краской для волос и перегоревшими арома-свечами. Танос сидел на краю ванны, уже без толстовки и цепей, только в низко сидящих спортивных штанах. Его волосы были влажными от душа, а на шее красовались свежие следы — фиолетовые, в форме губ Нам Гю. — Я польщён тем, что ты доверяешь мне свои волосы. — Нам Гю стоял перед ним тоже в одних лишь брюках, перемешивал краску в миске и время от времени поглядывал на вздымающуюся грудь. Пальцы были уже испачканы краской, но это его не волновало. — После тех фотографий, — Танос наклонил голову, его глаза сверкали в полумраке ванной, — я доверю тебе всё что угодно. — Надеюсь, ты не сохранил их, — произнёс Нам Гю с опаской. Он совсем не хотел, чтобы телефон довольно известного репера с не самым надёжным паролем "1111" взломали и обнаружили множество неприличных фотографий. Танос рассмеялся, резко потянув Нам Гю за пояс. Тот едва удержал миску с краской, но Таноса это не волновало. — Почему ты говоришь так, будто сам не сохранил каждое моё фото, — он притянул Нам Гю ближе, так близко, что их губы почти соприкоснулись. — I really missed you. Ухмыльнувшись, Нам Гю фыркнул и затем нанёс первый мазок краски на прядь Таноса, делая это с такой концентрацией, будто это было важнее всего на свете. — Сиди спокойно, хён. — А то что? — Танос улыбнулся, но послушно закрыл глаза, когда Нам Гю начал втирать краску в корни. — Я сделаю тебя рыжим. Танос засмеялся, его грудь вздымалась под пальцами Нам Гю. — Ты бы не посмел. — Однажды ты доиграешься. Позже, когда краска смылась, а следы на шее Таноса стали менее заметными, в интернете все равно появилось фото. Размытое, нечёткое, но очевидное. На нем было видно, как Танос выходит из Пентагона на рассвете, с обновлённым цветом волос и кулоном на шее, а Нам Гю идет на полшага сзади, с фиолетовыми пальцами и довольным видом человека, крепко держащего Таноса за руку.