Солнце на его спине

Мирослав рисовал постоянно. Сначала в детстве просто в шутку. Показывал маме, смеялся со своих же кривых линий, а потом обижался на незаинтересованность родителей. Уходил в свою комнату, хлопал дверью, не выходил на ужин, обед. На утро легчало. Но осадок — неизменен. Потом в школе. На полях тетрадей, на последних страницах справочников, обрывках листочков. Над ним смеялись, тыкали пальцем и вырывали рисунки из под ладоней. Мирослав не отвечал, не лез драться, только сверлил взглядом, очень угрюмо вздыхал и закрывал глаза. Чтобы не видеть чужие лица. Чужие улыбки, смешки над ним. Потом, когда уже учился в университете, почему-то на юриста, рисовал на работе. Бариста, рисуя на пенке кофе цветочки и линии, своими синяками под глазами распугивая жизнерадостных покупателей. Волосы отросли — кудри смешно спадают на уши, глаза — блеклые, почти неживые — уставшие. С коричневым фартуком, бежевой льняной рубахой, какими-то широкими штанами — откопал в шкафу. Неважно. Не помнит. Но рисовал. На чеках, салфетках, запястьях стажёров — от скуки. От желания. И в работах его было что-то одно. Что-то, что цепляло. Что выводило на цикличность. — Мирик! — вечно подзывал к себе менеджер — Влад. Живой, сухой, постоянно таскался с чёрной толстовкой и подмигивал красивым девушкам. У него много татуировок на предплечьях, разных, больших и маленьких, но все серые. Как и он, как и его глаза. Мирослав часто рассматривал его руки, когда тот выходил из кабинета в футболке — необычно. Не спрашивал, не интересовался какая тату о чём. Просто смотрел. Влад постоянно разговаривал с кем-то по телефону. С улыбкой выводил пальцем какие-то замысловатые рисунки на краю столешницы, смеялся, часто говорил о планах на вечер. Когда шутил уж слишком пошло Мирослав корчился — слегка, только носом, и кидал на него смазанный взгляд, мол, не при людях. Влад моргал, закрывал телефон рукой, а потом как-то пришёл на работу с парнем. Высоким, с приближенной азиатской внешностью, с очками. Мирослав поздоровался — не как учили, как с человеком. — Мирослав, — протягивая руку. — Костя, — улыбаясь на рукопожатие. Костя. Тот, который ходил в официальных, но более мягких вещах, покупал сигареты Владу и брал капучино с ванилью и корицей. Плахотя постоянно рисовал ему на пенке солнце. Красивое, лучезарное. На рисунках тоже постоянно рисовал солнце. Не мог обойтись без него. Просто потому что. Будто его ещё с самого детства, когда появился карандаш в руках, он не мог оставить листик неотмеченный. Солнце было почти подписью. В школе Мирослав как-то открылся учителю, сказал, что солнце —это человек, только какой, он пока не знает. Не встретил, ни познакомился. Поэтому ждёт. Женщина странно улыбнулась, сделала вид, что поверила. Больше Мирослав никому и не открывался. Только рисовал. И Костя вечно приходил вместе с Дроздовым. Уходил с ним же, но с подозрительно красными губами и не скрытыми пятнами на шее. Он постоянно совал Мирославу обед, какой-нибудь самый простой салат. Просто, чтобы не свернулся на работе. Как заботу, как доверие. Сначала Мир молчал, долго не принимал такой вид благотворительности, а потом смирился. Благодорил, улыбался, даже позволил один раз себя обнять — ненадолго, просто прикосновение, как знак о помощи. Ел на коротких перерывах, в одиночестве, закатывая глаза от удовольствия, потому что есть хотелось до безумия. Ужасно, до тошноты и тёмных пятен перед глазами. Костя видел, знал — не спрашивал. Мирослав ценил. А когда увидел их с Владом, целующихся поздно ночью на закрытии, только улыбнулся. Потому что видел, знал — не спрашивал. Костя ценил. А потом появился он. Парень на берегу моря. Которого Влад называл "дебилом, который не ценит кофе". На которого Плахотя залипал ежедневно. На мускатные волосы, на тонкие плечи. Но лица ни видел — не мог. Парень постоянно садился на край гальки, глубоко вздыхал и сидел так часа два. Только со своими мыслями, только с тишиной прибоя. Время, когда он появлялся, было единым — восемь двадцать три вечера, с погрешностью в пять минут. Ему светило на спину солнце — Мирослав рисовал. Много, безумно много. Буквально каждая страница скетчбука в нём. У которого светит ясное солнце на спине и середина — спираль. Чёткая, идеальная. Страницы заляпанны кофе, где-то приженные, где-то капли молока. Всё, что говорило о Плахоте. Порой даже кричало. Но никто не слышал. Абсолютно. Мирослав мечтал выбежать к нему. Спросить, попросить, посмотреть, увидеть, разглядеть, может быть, даже поцеловать. Поцеловать? Неважно... — Опять залип? Пришёл твой мальчик там, нет? — Мирослав вздрагивает, когда чужая ладонь падает на плечо — Влад. Постоянно так делает. Парень ускользает от прикосновения, морщится, но взгляд от далёкой хрупкой спины не отрывает. — Отстань, ей богу. Дроздов встаёт с ним вровень, смотрит в ту же точку, хмыкает на развёрнутые страницы. Там — парень, тонкий, хрупкий, солнечный. Потом переводит взгляд обратно на берег, улыбается. — Красиво рисуешь. Зачем на юриста пошёл, ни чё не понимаю. Мир быстро закрывает страницу, грозно стреляя глазами, уходя к новому клиенту. Бесится. — Мирик, стой, — окликивает Илья. Илья... Светился. Сверкающий — так Мирослав его и описывал. С мягкими на вид пшеничными волосами, которые от влаги кудрявились. С ясно-голубыми глазами, проблемной, но бледной кожей, с кольцом на среднем пальце. Парное с кем-то, буква "Н", он не интересовался. Илья работал утром, и лишь совсем редко оставался до вечера, когда людей было выше крыши. Илья светлый. Мирослав, наверное, ему даже завидовал. — Хочешь, я закрою смену? Плахотя тупит взглядом куда-то между чужих бровей, хмурится. Влад за спиной только шире улыбается. — К чему это? — Ну... Сходи может, — он ведёт пальцем к стеклу, показывая на тонкую фигуру. — К нему наконец. — Правда? — Нет, шучу. Мирослав его обнимает. Одной рукой, за плечи, даже толком не прижимаясь. Просто искренне, просто спасибо. Влад раскрывает широко глаза, Осипов лишь нежно улыбается, укладываю руку на чужую спину. Мягко, без глубины, но с счастьем. Как умеет. — Спасибо, Илья, блять. Я тебе жизнью должен. — Иди уже. Мирослав скидывает фартук до страшного быстро. Выходит, южный бриз бьет в лицо — обычно. Ежедневно. Каждый шаг ближе к солёной воде — пропуск удара сердца. Кажется, что силует парня вот-вот размоется, словно мираж. Словно его выдумка, чтобы утешить покалеченное сердце. Он садится совсем рядом. Небо тёмное, даже солнце уже село. Только шум моря, только южный бриз, только этот... Парень. Он опирается на руки, тихонько дышит, молчит. Мирослав обнимает себя за колени. — Можно спросить? — начинает с дрожью в голосе. — Спроси. — голос у парня тихий, тоже уставший, почти несломавшийся. — Почему постоянно тут сидишь? — А откуда ты знаешь? — Работаю во-он в том кафе, — пальцем указывая за спину. Парень поворачивает голову на него. И о Боже. У Плахоти загорается лампочка под сердцем. Тёмные, почти чёрные глаза, словно бусины. Широкие длинные брови, тонкий подбородок, аккуратный нос. Губы... Мирослав не может объяснить. — Мне тут легче. Я Даня, кстати. — Мирослав. Данил медленно ведёт глазами по чужому лицу, улыбается. — Ты красивый, Мирослав. Плахотя давится собственными словами — изо рта вылетает лишь смятый шёпот. — Дань, в Бога веришь? — М-м, да. — Ну с Богом. Он накрывает его губы. Мягко и нежно. Раскусывая аскорбинку мечты. На искры, на надежды. Кладёт руку на чужую щеку, когда Данил первый тянется к нему. Укладывает руки на плечи, сжимает чужую ветровку в пальцах. По губам проходит ниточка тока, тонкая, даже щекотная. Заставляет парней с лёгким вздохом друг от друга оторваться. Они смотрят друг на друга, оба одновременно облизывают губы, а потом смеются. С радостью, с солнцем в глазах. — Неприкосновенный, даже не поцелуешь, — жалуется, почти как обиженный ребёнок, к себе за затылок притягивая. Будто не видит в первый раз его лицо. Будто они вместе уже лет так пять. — Иди нахуй, — падает в чужие объятия, хохочет, улыбается. Новоя волна. Брызги долетают до них. Хорошо. — У тебя солнце на спине. — Что? — Я его тебе постоянно пририсовывал, — оставляя поцелуй на макушке. — Я хотел зайти к вам за кофе. Постоянно. — Что... останавливало? — Не знаю. Я будто ждал момента, ждал... Тебя. Мир закрывает глаза. Тянет носом воздух. — И дождался. Новая волна. Стая чаек вдалеке. Трое счастливых в кофейне, что смотря на них. Двое счастливых на берегу моря, что нашли друг друга. Солнце на даниной спине. Долгожданное счастьем в мирославовых глазах.