Тусовщик

      Приятный гул голосов медленно наполнял аудиторию, как кофе из автомата — не спеша, с лёгким паром и щепоткой истерики. Кто бы мог подумать, что Ванда, главная фурия философского факультета, затащит Клинта на дополнительные лекции к профессору Стрэнджу? Никто. Ни один букмекер не принял бы такую ставку. Но вот он — сидит. Вроде как по собственной воле. Ну, с оговорками. — Серьёзно, ты уверена, что это лекции, а не какое-то магическое проклятие, которое ты на меня наложила? — пробормотал он, слегка наклонившись к Ванде, которая уже минут десять воевала со своим рюкзаком, будто там прятался портал в ад или хуже. — Тихо, мы здесь ради знаний, — шепнула она, продолжая безуспешно рыться. — Ради знаний ты бы хотя бы нашла ручку. Или меч. Потому что эта борьба уже перешла в фазу гладиаторского боя.       Ванда шикнула, но улыбнулась краешком губ.       Сегодня на ней было чёрное платье. Конечно, чёрное. Но не то, которое она носила вчера. И не то, что было позавчера. Клинт бы поклялся, что у неё просто тайный портал в гардероб Мортиши Аддамс, но с премиальной подпиской и доставкой по выходным. Все платья были разные, сука, и все идеально ей шли. — Ты как будто коллекционируешь тьму, — заметил Клинт, склонив голову. — Признайся, ты воровала запас сатиновых траурных нарядов у какого-нибудь готического бутика? — Я просто уважаю эстетику… — Пробормотала девушка — НАШЛА!!! — Ванда победно вскинула руки, как будто вытащила не тетрадь, а меч короля Артура из рюкзака. Она даже слегка пританцевала на месте, покачивая плечами под воображаемую фанфару. — Я рад, что некоторые студенты встречают меня с такими овациями, — раздался ироничный голос со стороны входа.       Профессор Стрэндж, как всегда в пальто, которое будто бы жило своей жизнью, прошёл к кафедре. В его походке читалась абсолютная уверенность в себе и в том, что он в этой жизни уже всё видел — и СтудСоюз, и демонов прокрастинации, и студентов с абсолютно пустыми глазами.       Ванда закатила глаза, но не удержалась от улыбки. — У него всё-таки харизма, — прошептала она. — У меня тоже, если что, — буркнул Клинт. — Ну да. Только твоя пахнет кофе и бессонницей. — Итак, мы с вами в прошлый раз остановились на... — начал профессор, уже доставая мел.       И тут в аудиторию кто-то постучал. Осторожно, как будто боялся, что на него наорут или что аудитория — это логово спящего дракона.       В дверь заглянул парень. Блондин, в очках, сутулый и весь какой-то... слишком вежливый. Почти как будто его сгенерировал искусственный интеллект для учебного промо-ролика. — Извините за опоздание. Я могу войти? — робко спросил он. — Да, Вижн, заходите, — кивнул Стрэндж, не отрываясь от доски, будто ожидал этого вопроса. Возможно, он и правда ожидал.       Вижн аккуратно протиснулся между рядами и сел у окна. В этот момент солнце окончательно решило: “да ну вас всех”, и скатилось за горизонт, оставляя после себя сгусток фиолетово-оранжевых сумерек.       Пятница. Конец сентября. Осень уже по-настоящему вцепилась в воздух и подбрасывала листики под ноги всем без исключения.       И Клинт поймал себя на мысли: что я, мать его, делаю здесь в пятницу вечером?       Он мог бы… Не знаю. Смотреть сериал. Лежать. Есть круассаны. Мечтать о… Нет. Об этом лучше не думать. — Симпатичный, — прошептала Ванда и ткнула его локтём. Причём нежно, но с характером.       Она с многозначительным выражением перевела взгляд на новенького. Тот уже аккуратно доставал ручку и клал её под чётко выровненную тетрадь. А ещё… Он вроде бы покраснел, когда кто-то из девчонок с задней парты прыснул от смеха. — У меня есть на кого смотреть, — отмахнулся Клинт и тут же мысленно ударил себя по лбу.       “Зачем ты это сказал. Почему ты это сказал. Кому ты это сказал?!”       Ванда медленно повернула голову к нему. Глаза прищурены. Уголки губ — предательски вздрагивают. На лице написано: «Ой всё. Сейчас начнётся допрос с пристрастием». — Прости, кто это «у меня»? — шепнула она, будто спрашивая рецепт шоколадного кекса. — Да всё, забудь. Лекция. Знания. Профессор что-то про душу говорит. — Ага. — Ванда, конечно, ничего не добавила. Только усмехнулась. Очень медленно. Очень Ванда.       А профессор тем временем уже вещал, словно магистр Йода с докторской по философии. — Сознание формирует бытие...       Лекция шла минут пятнадцать, когда профессор Стрэндж выпрямился, стряхнул с мантии пылинку, словно с него лично только что списали учебник, и повернулся к аудитории: — Хорошо, дорогие мои, давайте сделаем шаг в сторону от бессмертной души, пока она не потребовала у нас зачётку, и перейдём к более приземлённой теме. Сегодня — различия в работе мужского и женского мозга. Не по мифам из ТикТока, а по данным нейробиологии, когнитивной психологии и, разумеется, биохимии.       Аудитория слегка оживилась. Клинт изобразил, что записывает, хотя в блокноте у него уже был набросок лука, стрела и что-то, похожее на Пьетро. Или на Флэша. Или на капибару. Кто знает. — Итак, — продолжил профессор, — кто может назвать одну из ключевых физиологических особенностей, отличающую усреднённый мужской мозг от женского? — Соотношение серого и белого вещества, — быстро вскинула руку Ванда, даже не глядя на доску. — У женщин выше процент белого вещества, отвечающего за соединение областей мозга, особенно в корпусе мозолистом. То есть у них сильнее развита кросс-коммуникация между полушариями. — Именно, мисс Максимофф. У мужчин же, напротив, выше процент серого вещества, что определяет более локализованные, но глубокие процессы анализа информации. Спасибо. — И именно поэтому мужчина может два часа искать сыр в холодильнике, не видя, что он прямо перед ним, — добавила Ванда и бросила взгляд на Клинта. — Эй! — возмутился он. — Один раз было! Один! — С сыром, да. А с зарядкой, носками, ключами — счёт утерян.       Смешки прошлись по рядам. Стрэндж сделал вид, что не слышал. — Мистер... Вижн? — обратился он к новенькому. — Хотите добавить?       Вижн откашлялся, чуть склонил голову, словно настраивался на частоту передачи данных, и сказал: — Последние исследования на базе Кембриджа показывают, что на формирование нейронных паттернов гораздо сильнее влияет не только биологический пол, но и опыт, воспитание, обучение, уровень стресса. Мы не можем игнорировать нейропластичность — иначе сводим мозг к статичной машине.       Ванда чуть прищурилась.       Интеллектуальный вызов принят. — Да, но при этом базовая архитектура закладывается ещё в эмбриональном развитии, когда под действием тестостерона и эстрогена формируется различная плотность рецепторов к серотонину, дофамину и окситоцину. Это отражается на уровне тревожности, социальной чувствительности и даже склонности к эмпатии. — Однако и эти параметры можно изменить, — не сдавался Вижн. — Эксперименты на взрослых показывают, что при достаточной стимуляции и обучении, мозг адаптируется к «непривычным» для него задачам. Вопрос не в том, что у тебя есть, а в том, что ты с этим делаешь.       Клинт, наблюдая за этой словесной перестрелкой, почувствовал, как его душа начинает перегреваться. Ванда и Вижн перебрасывались научными терминами, как теннисисты мячом — быстро, точно, азартно. Ни один не хотел уступить. Казалось, если бы кто-то случайно вмешался, они бы запустили в него статьёй. — Эти двое… — пробормотал Клинт, перегнувшись к соседу, у которого было лицо человека, внезапно оказавшегося на симпозиуме вместо лекции по праву. — Кажется, если Ванда скажет "гипоталамус", Вижн предложит ей дуэль. — Ты просто ревнуешь к серому веществу, — отозвался тот не глядя, записывая что-то в телефон.       Пока вся аудитория наблюдала, как Ванда и Вижн, не переходя в ссору, продолжают интеллектуально фехтовать, Стрэндж, кажется, улыбался. — Замечательно. Это и есть цель науки — сомнение, поиск, беседа. Но, прошу, оставим место и остальным. Мистер Бартон? Клинт подпрыгнул. — Э… да? — Что вы думаете по поводу различий в когнитивной обработке информации между мужчинами и женщинами? — Думаю, что если я скажу что-то глупое, Ванда меня выгонит. А если умное — подумает, что это я скопировал из её тетрадки.       Гулкий смех прокатился по аудитории. Даже Стрэндж хмыкнул. — Ладно, зачтено. Но всё же подумайте — почему, по-вашему, когнитивные различия важны для понимания поведения?       Клинт подумал. На секунду представил Пьетро. Себя. Всех своих друзей и подруг. — Потому что… люди разные. И если ты не пытаешься понять, почему человек думает иначе, ты будешь вечно сраться вместо того, чтобы быть рядом.       Ванда на секунду удивлённо взглянула на него. А потом просто кивнула. — Ну ничего себе, — пробормотала она. — Где ты такого взял? — Вижу, вы работаете над эмпатией, Бартон, — одобрительно отметил профессор. — С этого стоит начинать.       Клинт кивнул, чуть смущённо, но всё же с какой-то внутренней уверенностью. Волнение внутри еще не до конца отпустило, но он поймал себя на том, что… ему даже нравится. Эта лекция. Эти разговоры. Эти люди. Как будто все сошлось в правильной точке.       Особенно — один человек. Тот, кто сейчас на заставке его телефона, хохочет с круассаном в руке, сидя где-то на ступеньках кампуса. Смазанный кадр, сделанный наспех, но Клинт его обожал. Как будто в нём было всё настоящее: лёгкость, движение, свет.       Пока обсуждение на аудитории постепенно стихало, растворяясь в коротких смешках и шорохе записей, Клинт допивал свой уже остывший кофе. Даже не заметил, как остыл — настолько увлекло то, как увлечённо пикировались Ванда и Вижн, перебрасываясь формулировками, словно фехтовальщики словами.       И как раз в тот момент, когда атмосфера осела в лёгкую тишину, профессор Стрэндж отложил маркер, сцепил пальцы перед собой и окинул зал тем самым прищуром — чуть насмешливым, чуть испытующим. Как магистр, собирающий учеников перед дуэлью разума. — Раз уж у нас такая замечательная команда сегодня, — начал он с ленивой уверенностью человека, знающего, что в любом случае выиграет, — предлагаю обсудить вопрос, который способен развести в разные стороны даже старших коллег: свобода воли — это иллюзия или нет?       В зале сразу оживились. Кто-то охнул, кто-то простонал, кто-то насторожился. Клинт осторожно приподнялся на локтях: о, кажется, начнётся.       Ванда облокотилась на парту, сощурилась, как перед выстрелом. — Свобода воли — основа человеческого опыта. Да, наше поведение обусловлено биохимией, воспитанием, генами. Но у нас есть сознание. Способность к саморефлексии. Мы не просто реагируем — мы выбираем. — Однако, — спокойно, почти с механической грацией ответил Вижн, — все ваши "выборы" опираются на нейронные импульсы, которые запускаются прежде, чем вы их осознаёте. Эксперименты Либета, 1980-е. Нейроны начинают активироваться за доли секунды до того, как человек решает пошевелить пальцем. Сознание — просто наблюдатель, не рулевой. — Знаем мы этот эксперимент, — отмахнулась Ванда. — Но если следовать этой логике, то всё поведение человека — просто цепочка автоматических реакций? Даже творчество? Даже жертва? А как же импровизация?       Стрэндж тем временем как судья на теннисном матче, вёл "счёт": — Один — один. Уверенные подачи с обеих сторон. Продолжаем. — Даже импровизация строится на опыте и контексте, — Вижн невозмутимо склонил голову. — То, что кажется случайным, лишь результат слишком сложного уравнения, чтобы его отследить в реальном времени. Но это не значит, что оно свободно. — Ну хорошо, а как насчёт моральной ответственности? — подалась вперёд Ванда. — Если всё заранее предопределено нейронными процессами — значит, преступник не виноват? Гений не гениален? Человек — просто мясной алгоритм? — Виновен не потому, что свободен, — произнёс Вижн, будто цитируя старый файл. — А потому, что последствия его действий требуют реакции общества. Не потому, что он мог поступить иначе. А потому что иначе нельзя жить вместе.       На секунду в аудитории стало так тихо, что было слышно, как кто-то где-то жует яблоко. Клинт чуть наклонился к Ванде: — Сейчас будет пинок под стол, держу пари. Но вместо этого Ванда вдруг улыбнулась. Как кошка перед прыжком. — Знаешь, Вижн, ты прав — с нейропозиции. Но мозг — не только реактор. Он — архитектор. Исследования на МРТ показали: медитация, терапия, даже осознанное дыхание — изменяют нейронные связи. Значит, мы можем влиять на себя. А если можем влиять — значит, можем выбирать. Значит, у нас есть свобода.       Вижн на секунду задумался.       Стрэндж чуть кивнул, с уважением: — Отличный контр-поинт. Эффект нейропластичности как аргумент в защиту воли. — Это мат, — тихо сказал Клинт. — Она его добила. — Победа за Максимофф, — провозгласил Стрэндж, как судья Олимпийских игр. — Но Вижн получает очки за благородное сопротивление.       Аудитория зааплодировала. Не бурно, но с искренним восхищением. Ванда довольно поправила свои волосы, а Вижн, несмотря на поражение, улыбнулся.       Клинт, наблюдая за этим всем, тихо сказал: — Если у меня когда-нибудь будет спор с Вандой, напомни мне просто проиграть в начале. Чтобы не было больно. — Да ты и сам не промах, Бартон, — отозвался Стрэндж, проходя мимо. — Вы вообще сегодня удивили. Надеюсь, это будет повторяться.       А Ванда, подмигнув Клинту, прошептала: — Видишь, не зря я тебя затащила.       Пара подошла к концу — Стрэндж, как дирижёр, который только что закончил симфонию, щёлкнул ноутбуком, закрыл маркер и с театральной усталостью сказал: — Всё, с меня хватит на сегодня. Идите. Гуляйте. Живите. Только не забывайте думать. — О, ещё как не забудем, — отозвалась Ванда и с улыбкой стала складывать тетрадь, карандаши, какой-то загадочный фиолетовый стикер и прочий хлам.       Клинт потянулся, зевнул, и начал вставать. Он ожидал, что они с Вандой пойдут вместе, как обычно, но та уже набирала сообщение кому-то с очень довольным лицом. — Мы сегодня с Пьетро будем смотреть кино. Хочешь — приходи. Обнимешь его как в прошлый раз. — Чего?.. — Клинт замер с рюкзаком на одном плече, — что ты только что сказала? — Ну ты же хотел бы повторить. Не отрицай. Все уже всё давно знают. Даже он, наверное, — с лукавой ухмылкой отозвалась Ванда. — Хотя он делает вид, что не знает. Как ты, между прочим.       Клинт фыркнул, а потом рассмеялся. Этот смех вырвался сам собой — нервный, неловкий, но тёплый. — Ты невозможна, — покачал он головой. — А ты — слишком возможен, вот в чём беда, — театрально вздохнула она.       В этот момент к ним подошёл Вижн, немного поёживаясь от лёгкого вечернего холода. Он, как и в начале, был немного сутул, но в глазах теперь было больше уверенности. Он кивнул Клинту, а потом обернулся к Ванде. — Простите, Ванда, не хотел навязываться, но... могу я взять у вас контакт? Мне было бы очень интересно продолжить наш разговор. И, возможно, пригласить вас на конференцию по когнитивной динамике. Там будет панель, касающаяся… — Нейроэстетики и восприятия цвета в контексте культурных различий? — подхватила Ванда, искренне оживившись. — Именно, — кивнул Вижн с лёгкой, почти торжественной улыбкой. — Конечно, — Ванда достала телефон, и они довольно официально, но с вежливостью и интересом обменялись номерами. — Было приятно спорить с вами, — сказала она. — И проиграть вам, — добавил он с достоинством. — В следующий раз, может, победите, — усмехнулась она и, поправляя шарф, кивнула Клинту. — Ты определяешься с кино. Можешь прийти к нам, если хватит смелости.       Она развернулась и с кошачьей грацией пошла к выходу, вставляя наушники в уши и уже улыбаясь чему-то своему.       Клинт остался стоять рядом с Вижном. — Она всегда такая? — спросил Вижн, чуть восхищённо. — С рождения, — кивнул Клинт. — И с каждым годом только усиливается.       Они переглянулись, и оба слегка усмехнулись.       Сквозь стеклянные стены аудитории уже просматривался багрово-фиолетовый закат. Университет медленно погружался в тишину, но в воздухе было ощущение, будто жизнь только начинается.

***

      Комната была залита мягким тёплым светом настольной лампы, за окном медленно плыли облака по тёмно-синему небу конца сентября, а внутри царило то самое — редкое, уютное состояние, когда все свои, и можно быть хоть слоном в кимоно — никто и бровью не поведёт. — Серьёзно?! — Пьетро смеялся так громко и заразительно, что Клинт сначала опешил, а потом застыл, глядя на него. Его волосы были ещё влажными после душа, отдельные пряди прилипали к вискам, а чёрная футболка сидела на нём так, будто была придумана для того, чтобы Клинт потерял ход мыслей.       На фоне этого зрелища Ванда размахивала руками, как актриса в трагикомедии, и продолжала свой рассказ: — Ты бы видел его! Он подошёл ко мне, будто мы сейчас вместе будем защищать Нобелевку по психоанализу. Я в жизни столько академического напряжения в одной реплике не слышала! — она стучала ложкой по кружке, с чайным пакетиком на краю и глазами в пол-лица от смеха. — К чёрту фильм! — Пьетро вскинулся, а потом просто рухнул на кровать, драматично откинувшись назад. В процессе он нечаянно задел рукой колено Клинта… и не убрал её. Просто оставил там. Как будто так и надо. Клинт чуть не поперхнулся своим чаем.       «Так. Это ничего не значит. Просто. Ну. Поза. Ему удобно. Или… или ему неважно. Или... Господи.»       Но ни один мускул на лице Пьетро не дрогнул — он с абсолютно расслабленным видом уставился в потолок. Ванда заметила, конечно, но изобразила величайшее в мире равнодушие. — Вот бы Вижн на свидании говорил так же! «Ваша личность меня очаровала на парадигмальном уровне», — с театральным баритоном сымитировала она.       В этот момент раздался звонок. Ванда, глянув на экран, аж засияла: — Ледышка! — с визгом ответила она, нажав на видеосвязь. Камера выдала мятую, но удивительно красивую физиономию Баки. — Оу, я бы хоть причесался, — ухмыльнулся тот и почесал затылок. — Не парься, — Ванда вручила брату и Клинту по кружке, поставила телефон в подставку, и торжественно села между ними. — Ты теперь с нами в ужасных историях про интеллектуальные боевые действия. — Как ты вообще выжила, Ванда? — Баки подтрунивал, как старший брат на семейном ужине. — Героически. Научно. И с чайной ложкой ярости.       Клинт, между тем, изо всех сил старался делать вид, что всё нормально. Просто три человека на одной кровати. Просто рука Пьетро всё ещё у него на ноге. Просто дыхание в груди сбилось, а пальцы сжимают кружку так, будто она может спасти его от позора. — Я, короче, в шоке с последних новостей, — вдруг сказал Пьетро и повернулся к ним, облокотившись на локоть, так что его лицо оказалось опасно близко к Клинту. — Каких? — хором спросили Ванда и Баки. — Ну, типа… у Ванды появился друг. С интеллектом. Уважением. Претензией на монографию. Апокалипсис близко.       Баки захохотал. Клинт рассмеялся чуть позже, но громко. И позволил себе чуть-чуть, совсем чуть-чуть подвинуться ближе к Пьетро. Ну… не вплотную. Просто... немного. В рамках чужой зоны комфорта.       Если кто-то это заметил — они ничего не сказали. Потому что в этом вечере всё было правильно. Даже те странные, тревожные чувства, которые разогревали его изнутри — и они были… уютными.

***

      Утро началось не с кофе.       Стив сидел на кровати Клинта и что-то читал. У него был тот самый сосредоточенный вид умного ботана, который притворяется, что не замечает творящегося пиздеца вокруг. Хотя, может, и правда не замечал. Сейчас в комнате было трое. Ну, типа, четверо. Но куда, блядь, делась Лена — вопрос, над которым размышлял даже Клинт, валяясь на полу, как выброшенный на берег тюлень. — Тааак, — Кэйт сделала глоток из почти пустой двухлитровки воды, и метнула бутылку в угол, — всё, у меня есть гениальный план! — Блядь, опять? — простонал Клинт, даже не поднимая головы. Он был изгнан с обеих кроватей и обречён на роль коврового болванчика. — В смысле опять?! — Кэйт драматично прижала руку к виску и картинно рухнула на Ленино одеяло. — Это, между прочим, самая охуенная идея, которая когда-либо рождалась в чертогах моего разума! — Ты всегда охуенная, — подала голос Лена, появляясь в дверях и волоча за собой Ванду, как чемодан с характером. — Я всё слышала! — сияла Ванда, как лампа дневного света на стероидах. Она была подозрительно бодрая. Прямо маниакально бодрая. — И не только я. Пьетро подойдёт позже. — С ним всё в норме? — мрачно ляпнул Клинт и тут же вздрогнул от собственного вопроса.. — В смысле… ну, может, ему помощь нужна, или он… бляя, идите нахуй, короче. — Эх, любовь… — мечтательно выдохнула Лена и плюхнулась рядом с Кэйт. Та немедленно чмокнула её в щёку, и пока они устраивали свою телепузику-милоту. Стив выглядел как мальчик, которого случайно занесло на собрание клуба «любовь и гормоны».       Клинт, конечно, не был ни психоаналитиком, ни экстрасенсом, но даже он почувствовал напряжение. Знаешь, когда кто-то сидит с книгой, а на самом деле просто не знает, как правильно отреагировать на то, что Ванда жрёт сникерс на его глазу, а две девушки на кровати шепчутся о чём-то, поглаживая друг друга по коленке.       Ванда в это время расчистила стул от какой-то хуйни Тони, два носка, половинка бутерброда и один ботинок — и поставила туда телефон: — Так, сейчас будет киношный уровень качества: меня видно? Всех видно? Освещение норм? Я как в «Сумерках»? — Ты как Розали после пятой текилы, — хмыкнула Кэйт.       Клинт сел, опираясь на кровать, и театрально вскинул брови: — Я, конечно, всё понимаю, но можно вопрос? Какого хуя вы устроили шабаш в моей комнате? Я что, теперь официальная ведьма? — Нет, ты ведьмина подстилка, — Кэйт показала язык. — О, Бартон, тебе идёт роль жертвы, — Ванда заулыбалась и села прямо на подушку Клинта, как будто с рождения на ней спала. — Расслабься, Пьетро всё равно сюда зайдёт. А ты сможешь его обнять… ну, случайно так. Типа «ой, извини, я на тебя упал», и всё такое. — Да идите вы нахуй! — пробормотал Клинт, но улыбнулся. Вот зараза. Он знал, что она права. И знал, что ждал этого — Пьетро, шуточек, прикосновений, вечера, как в кино. — Так надо, — мрачно ухмыльнулся Баки с экрана телефона. Он сидел где-то в полумраке, сзади мигал какой-то ламповый торшер, и лицо у него было такое, будто он уже пожалел, что согласился на этот созвон.       Теперь он тоже часть этой блядской психотерапии по фейстайму? — Так! Так! Так!, — Ванда хлопнула в ладоши, как будто собиралась вызывать демона. А может, и собиралась. — У нас, товарищи, охуеть-не-встать какая важная тема! Мы должны — обязаны! — свести Стива и Тони. А потом уже разберёмся с моим недотёпой и Клинтом. В смысле, с вашим любимым бэкграунд-флиртом. — Эй! — Клинт приподнялся с пола, как обиженный дух из фильма «Астрал». — Не надо с нами разбираться! — Заткнись, Бартон, — Лена хохотнула и метко влепила подушкой ему в бок. — Твоя драма в очереди. Номер девять. После психоза Ванды, упрямства Кэйт и депрессии Баки.       Клинт фыркнул, но улыбнулся. Атмосфера казалась ему очень уютной. Бардак, смех, сраные подушки летят в лицо, кто-то лежит на полу, кто-то ест чипсы. Типичная пятница в хороводе странных, но родных людей. — Стив, — Ванда внезапно стала мягкой, как котик с дипломом по клинической психологии. — Ты нас сам попросил помочь тебе разобраться в чувствах к Старку. А в случае чего — чтобы мы все, такие мудрые и охуенные, дали тебе наше экспертное мнение. Бесплатно, между прочим. — Ну да, — Стив неловко улыбнулся, встал посреди комнаты, будто сейчас речь в ООН толкнёт. Он был румяный, как будто его только что назвали «мальчиком недели» в каком-нибудь подростковом сериале. — Вы мои… самые близкие. Самые… ну, вы поняли. И… я, короче, впервые влюбился. Ещё и в парня. И не думал, что я гей. Может, и не гей. Может, просто Тони. Не знаю. Это всё сложно. — Всё в порядке, — кивнула Кэйт, сжимая руку Лены. — Ну типа… как можно не влюбиться в Тони Старка? Он же ходячий глюк в симсах. Бесит, но не отвести взгляд. — Стив, начни нормально, — подал голос Баки из телефона. — Опиши этого своего Старка. А то я кроме «бесячий гений с дерьмом в башке» ничего от тебя не слышал. — Для этого мы все и собрались, — Ванда загадочно улыбнулась, подмигнув Баки, — Клинт, начинай. Ты у нас всё равно полтора месяца за Тони наблюдаешь, как Discovery за редким видом приматов. — О боже, нет… — Клинт завалился обратно на пол, театрально схватившись за голову. — Ладно, ща. Только не бейте. Значит, Старк… Он пиздец. Вот прям ПИЗДЕЦ. Но в хорошем смысле. Типа, он орёт, матерится, постоянно несёт какую-то хрень, как будто у него спидран по жизни. Он заходит в комнату — и всё, как будто кто-то взорвал глиттерную гранату. Но ещё он умный. Прям до ужаса. И добрый. Только так, что сам этого не замечает. — М-м, мне уже нравится, — усмехнулся Баки. — Конечно нравится, — Кэйт уселась ближе к экрану.       Ванда поднесла к губам чашку чая и лениво добавила: — А ещё он как будто случайно родился на десять лет раньше. Всё в нём как в плохой подростковой комедии, где за хохотом прячется, ну знаешь… целое ебанутое сердце. Стив почесал затылок, не зная, куда деть руки. Стоять посреди комнаты было странно. Особенно когда тебя внимательно слушают шестеро друзей, один из которых в прямом эфире из другой хаты. — Короче… — начал он и тут же замялся. — Блядь, сложно. Но… Он мне нравится. Вот прям нравится-нравится. — Блядь, это роман века, — прошептала Лена, прижимая ладони к щекам. — Как будто ты описал трейлер к гей-драме, — добавила Кэйт. — Со мной в главной роли, — фыркнул Стив. — И с Тони, который в любой момент может забить на всех и улететь в Шанхай по фану, — добавила Лена. — Риск, бля, но благородный. — Ты влюблён, — спокойно сказал Баки. — Не гей, не би, не пан — ты просто влюблён. В Тони. Всё остальное не так важно. — И мы, — Ванда взяла подушку и швырнула в него с любовью, — мы будем тебя поддерживать, даже если он будет делать вид, что ты ему не интересен. — Что, кстати, его стандартная форма флирта, — заметил Клинт. — Я видел, как он с профессоршей по философии спорил. Та чуть ли не облизала его в конце. — Жесть, — Стив прикрыл лицо руками и засмеялся. — Вы правда думаете, что у меня есть шанс?       Все переглянулись. На секунду наступила тишина. — Ты охуенный, Стив, — сказал Баки. — Если у кого-то и есть шанс, так это у тебя. — Только без соплей, — вставила Лена. — Мы — банда. И если надо, мы придумаем план. С названием, схемами, списком шуток и одной отвлекающей секс-атакой от Клинта. — Что?! — Клинт выпрямился с пола. — Я отказываюсь быть отвлекающим секс-манёвром! — Ну пожалуйста, ты же уже красиво лежишь, — хихикнула Кэйт. — Пошла вон! — фыркнул Клинт, но уже смеялся.       Клинт потянулся, сел поудобнее на полу и лениво почесал щеку. — Вообще, если подумать… — он прищурился, как будто всерьёз задумался. — Тони ведь давно никого не водил в комнату. Ни одной девицы. Даже не рассказывал про какие-нибудь свои охуенные похождения в подсобке столовой.       Все замолчали. Очень театрально. — Подозрительно, — протянула Кэйт, приподнимая бровь. — Может, наш плейбой решил остепениться? — Или нашёл кого-то получше всех этих девиц, — добавила Ванда, не скрывая ехидной улыбки и глядя на Стива с таким выражением, что тот мгновенно порозовел, как перезревший персик. — Ага, — вмешалась Лена, не упуская шанс кинуть спичку в костёр. — Видимо, он понял, что у него появилась новая цель. Прямо в этой комнате. Все уставились на Стива. — А именно — твоя задница, Роджерс, — торжественно заявила Лена, поднимая палец в воздух, как будто провозглашала начало военной операции. — Его новый квест: проникновение в самую охраняемую крепость.       Стив закашлялся от неожиданности, махнул рукой и отвернулся к стене, краснея до ушей. — Лена, блядь! — прохрипел он, хлопая себя по лбу. — Мне теперь как в глаза всем смотреть? — Только не Тони, — подмигнула Кэйт. — А то сдашься раньше, чем начнётся. Ванда засмеялась так громко, что чуть не пролила чай на Лену, та инстинктивно отдёрнула колени: — Осторожно, это моё сиденье! — А вообще, — задумчиво сказал Клинт, — может, Тони уже всё понял. Типа понял, что ты ему нравишься. Поэтому и не ходит больше по комнатам, а сидит, как идиот, и думает о том, как бы признаться. Или подстроить ещё один глупый спор с тобой. Ты ж замечал, да?       Стив потёр шею и слегка кивнул. — Да… он будто всё время ищет повода остаться со мной. Даже на кухне спорил про типы макарон. Макарон, Карл!       Баки на экране захохотал: — Стив, он флиртует как глупый подросток, у которого нет нормальной модели любви. У тебя есть шанс на любовную драму, а у нас — шанс на новый сериал. — "Секс-споры: история любви Тони и Стива", — подбросила Кэйт. — В главных ролях: гений, миллиардер, филантроп и… самый целомудренный зад” — Рейтинг 18+ и куча фанфиков в придачу, — закончила Ванда, поднимая кружку в воздух, как бокал. — За любовь, смех и анал!       Все крикнули "ура", даже Баки, а Стив, уже сдаваясь и улыбаясь, сдался полностью — и, смеясь, плюхнулся обратно на кровать. — Вы — самые ужасные люди в моей жизни. И я вас люблю.       Клинт вздохнул и натянул капюшон на глаза: — А теперь выключите свет, пожалуйста, дайте мне умереть в покое. В комнате, где задницы — не главная тема обсуждения. — Никогда, — хором ответили все.       И так они остались сидеть и смеяться, как в тех самых подростковых комедиях: переполненные шумом, дружбой, ржачом и чувствами, о которых только предстоит говорить всерьёз.

***

      Клинт опаздывал.       Он, мать его, летел. Сломя башку, выдыхаясь, проклиная кроссовки, гравитацию и свою судьбу. И почти — почти! — успел. Но нет. Судьба — та ещё сучка, а водитель автобуса — бессердечный мудак. Машина проехала мимо, не снизив даже скорость, оставив его с носом и средним пальцем в кармане.       Теперь Клинт стоял. Девять вечера. Где-то в ебенях. Причём в таких, что Google Maps, кажется, уже на этом месте шепчет: «сам спасайся, братан». Общага в другой части города, метро — уже на последнем издыхании, а пешком он доберётся только к утру. — Заебись, — процедил он, задирая голову к небу. — Только дождя не хватало.       На улице реально становилось прохладно, ветер пробирался под куртку, и где-то вдалеке тревожно каркала ворона или душа другого студента, который тоже не успел на автобус. — Где, блядь, мне теперь ночевать? — пробормотал он, шаря в голове по списку знакомых. Кто у нас там с квартирой? Кто не выгонит за визит без предупреждения?       Наташа.       Романофф должна. Просто обязана. Хоть коврик под дверь постелит, если не откроет.       Клинт вытащил телефон, открыл чат с Наташей и накатал: Клинт (21:12): “Спасай, я в аду, и у меня нет плана Б” Клинт (21:12): “Обещаю ничего не трогать. Даже твой ебучий минибар” Клинт (21:13): “Ладно, может, только немного”       Он собирался позвонить, если она не ответит через пару минут. Только он поднял голову — и кто-то тронул его за плечо. — Угадай кто? — раздался за спиной ехидный голос, полный приколов, подколов и… чего-то ещё.       Клинт, по всем законам улиц и ужасов, резко обернулся. Настолько резко, что едва не потерял равновесие. Он уже готовился защищать кошелёк, честь и жопу, но — — Ты ебанутый?! — завопил он, увидев Пьетро, ухмыляющегося, будто только что вылез из анекдота и чувствует себя охуенно весело. — А то, — Пьетро развёл руками, будто оправдывался за свою ебанутость. И даже немного поклонился, как актёр после спектакля.       Клинт, не сдержавшись, шлёпнул его кулаком в грудь. По-дружески. Ну, почти. Немного сильнее, чем надо. Ну, ничего — выживет, не впервой. — Ты меня до полусмерти довёл, долбоёб! — выпалил он. — А если бы я в тебя перцовкой пшикнул? Или, не знаю, врезал? — Неа, ты меня люююбииииишь, — протянул Пьетро, с тем самым выражением лица, от которого у нормальных людей начинают дёргаться глаз. Улыбка на миллиард. Или инфаркт. — Я ж не знал, что это ты, дебил! — пробурчал Клинт, скидывая с плеча его руку, но не отстраняясь. — Блядь, у меня аж сердце в пятки ушло.       Ветер сорвался где-то за углом и протянулся вдоль улицы, промозглый и злой. Конец сентября умел быть противным: вроде бы ещё не зима, но уже как-то тоскливо. Небо серое, асфальт холодный, запах сырой листвы и выхлопов. Всё вокруг казалось выцветшим и сонным. — Автобус уже уехал? — Пьетро потянулся, будто это его вообще не касалось. Голос — лёгкий, расслабленный, как будто они не посреди ебеней застряли, а на пикнике в Центральном парке. — Угу. Уехал в закат, сука, как в кино. — Клинт закатил глаза. — И теперь мы официально въебались, потому что в общагу до закрытия точно не попадём. — Блин, — почесал затылок Пьетро. — Надеюсь, ты не предложишь спать на лавочке. А то я, конечно, за любые ночные приключения, но не настолько. — У меня есть одна знакомая, — с хитрой ухмылкой сказал Клинт, доставая телефон. — Надеюсь, она впустит нас. Хотя бы в коридоре полежать. Или в ванной. Или… — Главное, чтоб не в кладовке, — вставил Пьетро. — Хотя, в кладовке тоже есть вайб. Как в хоррорах. Если вдруг захочешь поорать и сблизиться, зови.       Клинт хмыкнул, покачал головой и быстро набрал номер Наташи. Уже знал, что она возьмёт на третьем гудке. Всегда так. Мистика не иначе. — Чё нужно? — раздался в трубке весёлый голос. — Оболтус, ты опять в какой-нибудь жопе? — Не просто в жопе, Нат, — Клинт вздохнул. — В самой сердцевине анал-катастрофы. Мы тут с Пьетро… — О, ебать. Это уже сюжет для порнхаба. — Ну не совсем, — нервно усмехнулся Клинт, бросив взгляд на Пьетро, который, конечно, подслушивал, делая вид, что разглядывает прохожих.       Пьетро, кстати, снова что-то там напевал под нос. И будто пританцовывал — чуть заметно, едва-едва, как будто на него не действовала эта серая хуйня, залипшая над городом. Он казался лёгким. Воздушным. Почти сияющим в этом мраке.       Клинт невольно замер, наблюдая за ним. Даже забыл, что что-то говорит в трубку. Пьетро подмигнул. Урод. — Ну так чё, — раздалось из телефона. — Пустить вас, бомжей, или мне начать читать лекцию о том, как не проёбывать автобусы? Клинт встрепенулся: — Пустить! Очень срочно. Мы милые и голодные. — …И влажные, — добавил Пьетро, не поворачиваясь. — О господи, — простонала Наташа. — Ладно, идите. Но если вы там начнёте стонать или пиздиться — выгоню нахуй.       Клинт улыбнулся и сбросил вызов. — Всё, мы спасены, — сказал он Пьетро, — Наташа святая. Ну или мазохистка. Доедем — и она пустит нас. — Отлично. Главное, не обоссаться от счастья. Хотя с этим ветром, блин…       Они оба поёжились. Воздух становился всё более холодным, влажным и злым. Город затаил дыхание, готовясь к ночи. А Клинт смотрел на Пьетро и пытался не думать о том, что даже в самой серой жопе мира ему как-то... неплохо.

***

      До дома Нат оставалось совсем немного. Пара километров пешком — фигня. Прогулка. А там — тепло, свет, еда и, если повезёт, не пол, а хотя бы кусок дивана. Или ванна с полотенцем. Клинт шёл рядом с Пьетро, и, блядь, глаза сами прилипали. Ну вот какого хрена он такой красивый? Синяя ветровка расстёгнута, под ней белая футболка, слегка прилипшая к телу от влажности. Волосы — растрёпанные, но не абы как, а красиво, как у какого-нибудь мейн-персонажа из подростковой дорамы. И ещё улыбается, падла, так, будто знает, что Клинту крышу сносит. — Ты чего? — Пьетро вдруг обернулся, прищурился. — У меня чё, на лице что-то? Брови не симметричные? Слюна течёт? Где, покажи! — А?.. — Клинт моргнул и сразу же отвёл взгляд, будто его застукали за чем-то. — Да думаю, врезать тебе или нет. — Лучше поцелуй, — с беззастенчивой ухмылкой сказал Пьетро, хлопнув Клинта по плечу. — Я вообще за нежность. Можешь с языка начать. — Иди нахуй, — буркнул Клинт, поправляя лямку рюкзака. Но голос у него дрогнул. И уши вспыхнули, как школьнику на уроке биологии, когда показали репродуктивную систему.       Он хотел выдать какую-нибудь колкость, что-то отморозить, посмеяться. Но всё, что смог — это сглотнуть, пока внутри всё сжималось и тлело одновременно. Сердце уже не било тревогу, как раньше. Просто где-то под рёбрами было горячо. Чертовски горячо. — Ээээй, ты там что, вспотел? Или вспыхнул? — Пьетро кинул на него взгляд, полуподдразнивающий, полузаботливый. — Остынь, тигр. — Очень смешно, — проворчал Клинт, — просто ты бесишь. Так, знаешь, комплексно. — Я такой. Бесючий и пиздатый — сразу в комплекте. С гарантией на разбитые сердца.       Он бы ещё продолжал язвить, но тут небо — будто решило послать сигнал от богов и начался дождь. Сначала — капли. Холодные, редкие, как предупреждение.       А потом — ебануло. Полило, как из ведра, как будто кто-то там наверху решил: «Ну всё, романтики тут нам не надо». — СУКА! — выдохнул Клинт, натягивая капюшон. — Почему я всегда в центре погодного пиздеца? — Потому что ты главный герой в своём драматическом гей-ромкоме, — крикнул Пьетро сквозь шум дождя. — Вот и страдаешь как положено!       Он заливался смехом, бегая вокруг, как черт на свободе. Ветер трепал его волосы, куртка вздувалась парусом. Он был весь мокрый, но, кажется, даже счастливее, чем раньше.       Клинт просто шёл рядом, мокрый до трусов, но с каким-то странным теплом внутри. С этим идиотом рядом даже дождь казался не таким уж херовым. Ну, почти. — Ты всё равно бы меня не ударил, — внезапно сказал Пьетро, подбираясь ближе. — Уверен? — Ага. Потому что ты меня… — он подался к нему ближе и прошептал почти в самое ухо: — …выбираешь.       Клинт шумно выдохнул и толкнул его в плечо, чтобы не заржать. Или не поцеловать. Хуй знает. — Иди, блядь, быстрее. Пока нас тут не смыло.       Пьетро послушно пошёл вперёд. Но ухмылка с лица не слезала.       И Клинт шёл за ним. Мокрый, холодный, с тупым счастьем в груди.       Они бежали.       Асфальт под ногами скользкий, кроссовки хлюпают, но обоим на всё было похуй. Дождь будто превратил город в съёмочную площадку. Свет фонарей размывался в лужах, воздух был густой, почти серебристый, пахнущий мокрым асфальтом, листьями, и каким-то волнующим «вот-вот».       Клинт смеялся. Настояще. Громко, надрывно, так, как давно уже не получалось. Пьетро мчался рядом — растрёпанный, куртка облепила плечи, джинсы прилипли к ногам, волосы залепили лоб, а улыбка всё ещё сияла как будто изнутри.       Они не говорили ничего важного, только кричали сквозь дождь: — Быстрее, бля, ты как старая бабка! — Клинт почти споткнулся, но Пьетро его подхватил за руку. — Я тебя не брошу, пенсионер! — заорал тот и рассмеялся, не отпуская ладонь. — Ещё раз назовёшь пенсионером — утоплю в ближайшей луже!       Они задыхались от смеха, изнывали от мокрой одежды, но не отпускали руки.       Это было странно. Бежать рядом. Чувствовать, как их пальцы сжимаются, и никто не делает вид, что это просто ради равновесия. Это был не поцелуй, не признание. Но это было ближе, чем всё, что у них было до.       Каждое лёгкое прикосновение, каждый взгляд в темноте — словно ток. Клинту казалось, что сейчас может разрядиться молния — и не с неба, а прямо из груди.       Они свернули за угол, и впереди показался дом Нат. В знакомых окнах уже горел свет. — Почти пришли! — крикнул Клинт, задыхаясь, с трудом разбирая собственные слова сквозь стук капель, что хлестали по ушам и лицу. Он всё ещё держал Пьетро за руку, пальцы сцеплены, горячие даже несмотря на промокшие до нитки ладони.       И вот вдруг — осознал.       Не хочет отпускать.       Пьетро тоже затормозил на месте, дёрнул руку, будто собирался отпустить… но не стал. Остался рядом. Стояли. Просто так. Под дождём. Под светом уличного фонаря, который будто специально подсвечивал их двоих — мокрых, озябших, живых.       Дышали тяжело, сбивчиво. Смеялись вслух и глазами. Мокрые волосы Клинта прилипли ко лбу, а на ветровке Пьетро вода блестела, как россыпь мелких огней. Красивый. Яркий. Слишком. — Ну чё, — хрипло пробормотал Клинт, оглядываясь по сторонам. — Как в грёбаном фильме, а? — Как в лучших клипах двухтысячных, — усмехнулся Пьетро, откинув с лица пряди и вскинув брови. — Осталось только повернуться к камере и пустить одинокую слезу.       Они подошли к двери. Клинт нажал на звонок, выдохнул. Пальцы ещё держались. Дверь резко распахнулась, и в проёме возникла Наташа в чёрной майке, с полотенцем на плече и выражением лица, как у человека, который уже всё понял. Даже слишком много понял. — Ебать ту Люсю, — устало выдохнула она, окинув их взглядом сверху вниз. — Вы чё, из «Сумерек» сбежали? А чего это вы, блядь, держитесь за руки и улыбаетесь, как будто оргазм словили?       Клинт с Пьетро синхронно отпустили друг друга, но уже было поздно. Уловлено. Зафиксировано. В памяти Нат — на века. — Заходите, Ромео и Ромео, — протянула она с театральной тоской. — Сухой одежды нет, но, может, что-то найду. Пороюсь. Щас. Один — сразу в душ. Второй — сидит и не капает на пол. Кто первый орёт, тот и моется. — Иди ты, пенсионер, — фыркнул Пьетро, кидая сандалями прямо в прихожей. — С превеликим удовольствием, — отозвалась Наташа, уже исчезая за углом.       Клинт захлопнул за собой дверь, стряхнул с волос воду и посмотрел на Пьетро. Тот как ни в чём не бывало оглядывал квартиру, пока одежда медленно отдавала воду на пол. — Ну чё, — протянул Клинт, — как тебе… вечер, полный мокрых мужиков, бессмысленного бега и капающей романтики? — Десять из десяти, — ответил Пьетро, не глядя, и потянулся. Майка задралась, открыв тонкую полоску кожи на животе. Клинт отвернулся первым. — Я пошёл в душ, — резко сказал он.

***

      Клинт сидел на кухне, выглядя как воплощение студенческого отчаяния, слегка поджаренного феном. На нём были трусы — слегка влажные после сушки (потому что Наташа, разумеется, дала ему фен, а не сушилку), и футболка, размером примерно с наволочку для автобуса. Джинсы тоже нашлись, но Клинт отказался их надевать. — В них я выгляжу, как первокурсник, который просрал всё — деньги, права, гордость и даже свой студенческий, — сообщил он Нат, закатывая глаза. — Только крест на шее и мечты о кефире за 29 центов!       Он устроился за кухонным столом, кутаясь в воздух и футболку, словно в плед, и согревал пальцы об кружку с кофе и молоком. В квартире пахло уютно — влажной тканью, немного имбирным шампунем из ванной и теплом. Где-то тикали часы. За окном капало — дождь не собирался уходить.       Наташа тем временем двигалась по кухне с выверенной грацией — как кошка, или скорее как акула в перерыве между охотами. Кружила, напевала себе под нос отрывки из Arctic Monkeys, наполняла чайник, доставала кружки. Было понятно: она готовилась. Сейчас будет допрос с пристрастием. — Мы давно не говорили, — наконец, начала она мягко, садясь напротив с чашкой чая. — Из-за моей поездки. И Марии. — Ага. Тебе прям кровь из носу надо было уехать с этой недо-биологом-полу-археологом в ебеня, где нет ни связи, ни интернета, ни доставки шавермы.       Клинт отпил кофе, как будто жаловался не только ей, но и судьбе. — Повезло вообще, что ты сегодня отозвалась. Я уже почти написал завещание. Думал, ты, блядь, в йоге среди яков где-то в Гималаях. — Мы вернулись неделю назад. — Неделю?! — Клинт чуть не подавился. — Хули я только сейчас об этом узнаю?! Я тут чуть свою задницу не продал, чтобы просто выговориться!       Наташа только усмехнулась, по-кошачьи. — Мы хотели немного побыть вдвоём. Ну, знаешь... без людей. Без тебя, особенно. — Он подмигнула и как-то по свойски ухмыльнулась, — И вообще, мы сейчас не о моих стабильных, взрослых, сексуально насыщенных отношениях говорим.       Клинт тяжело выдохнул, уткнувшись в кружку.       Нат откинулась на спинку стула, скрестила ноги и, не теряя боевого взгляда, перешла в наступление. — Так. Что за парень? Вы встречаетесь? Сколько? Когда ты, мать твою, стал геем? Было ли это внезапное откровение? Или он просто посмотрел на тебя так, что ты решил, что в принципе анальный секс тебя более чем устраивает?       Клинт закашлялся, поперхнулся, и, наконец, прокряхтел: — Я… не гей! Наверное… Блядь, Нат, не знаю! — Ну хоть не «это просто фаза», — вздохнула она и налила себе ещё чаю. — Продолжай. Кто он? Этот красавчик, который сейчас разгуливает голый в моём душе?       Клинт замолчал на пару секунд. Пальцы обхватили кружку крепче. Он уставился в кофе так, словно хотел найти в нём ответы. — Пьетро, — выдохнул он. — Близнец Ванды. Быстрый, как после редбула. Красивый до оскорбления. Улыбается так, что у меня подкашиваются колени. Смеётся, как идиот. Делает дурацкие шутки, которые мне нравятся. Постоянно трогает меня — волосы, плечи. Ну и сердце, блядь. Вечно ест, вечно говорит, и когда молчит — ещё хуже. А потом кидает какую-нибудь фразу вроде "поцелуй меня", и у меня перегорают все схемы.       Он потёр лицо ладонью. — И вот мы стоим под дождём. Ночь. Мокрые до трусов. Он держит меня за руку, а я не хочу отпускать. Вообще. Ни-ко-гда. — Он криво усмехнулся. — И мне, Нат, просто… пиздец.       Наступила пауза. Наташа уставилась на него, потом громко хлопнула по столу, чуть не перевернув кружку. — Господи! Ты влюбился, как в подростковом сериале на ТВ. — У меня нет кед и гитары, — мрачно заметил Клинт. — Зато есть пиздец в глазах и дырка в душе! — радостно отозвалась Нат. — Вы уже спали? — Нет! Блядь, Нат! — Ну а что? Люди под дождём не просто так руки держат. Это же предвестник секса. — Она поджала губы, — Он тебе нравится? — Да. — Ты ему? Клинт пожал плечами. — Без понятия. Он либо флиртует, либо троллит. Либо и то, и другое. А может, ему просто весело. А может... он тоже не знает.       Наташа встала, подошла, как мама-коршун, поцеловала его в макушку и погладила по плечу. — Ты влюбился. И не просто так. Ты, сучонок, нашёл себе главную драму осени. — Она пошла к шкафчику. — Я с тебя не слезу, пока не будет хотя бы одного признания в любви под акустику!       Дверь в ванную открылась с легким скрипом, и в проем шагнул Пьетро, растирая волосы полотенцем. На нём была одна из футболок Нат — огромная, тонкая,и, по счастливой или зловещей случайности, она доходила ему едва до середины бедра. Ноги голые, кожа чуть влажная, волосы растрёпаны. Он выглядел как персонаж из сна — или из музыкального клипа, где после вечеринки всё замедляется под какую-нибудь Lana Del Rey.       Клинт, который в этот момент как раз допивал остатки кофе и чуть не захлебнулся!       Блядь.       Он моргнул, будто пытался перезагрузить зрение — но, увы, это не помогло. Изображение перед ним не исчезло. Наоборот: Пьетро подошёл ближе, бесстыдно, как обычно, и уселся рядом, небрежно натягивая футболку на бедро. Она едва доходила до середины бедра. Футболка. Села как мини-платье. Унижение в текстиле. — У Нат шикарные майки, — довольно протянул Пьетро, поймав его взгляд. — Эта прямо идеально села. Как тебе? Клинт сглотнул и, конечно, вместо нормального ответа выдал: — Норм, да… Типа платье, только… как будто это платье сбежало из спортзала и теперь хочет свести всех с ума.       Пауза. — Это было похвала или крик о помощи? — подозрительно уточнил Пьетро, прищурившись. — Скорее паническая атака, завёрнутая в тупую шутку, — честно признался Клинт, пряча лицо в кружке. — Моя фирменная подача. Не благодарите. — Запишу в резюме, — кивнул Пьетро. — «Бартон Клинт: специалист по футболкам и моральным разрушениям». Отдел «психологический террор». — Так, всё! — хлопнула в ладоши Наташа, подскочив с места. — У меня, между прочим, в девять утра конференция с Марией и её археологическим говнищем, так что, детишки, марш спать. Мокрые, счастливые идиоты — как и положено юности. — Но мы молоды, у нас слишком много энергии! — вяло протестовал Пьетро, хотя уже зевнул. — Идите и шепчитесь под одеялом, как нормальные подростки, — бросила Наташа, собирая кружки. — Я не осуждаю. Я просто спать хочу.

***

      Клинт и Пьетро, наконец, устроились на кровати — плотно, но не слишком, просто чтобы не валяться в двух разных углах комнаты. Одеяло сбилось на одну сторону, но обоим казалось, что так даже лучше — не душит.       Из окна лился мягкий свет луны, а звёзды тихо мерцали, будто напоминая, что этот дождь, шум и весь вечер — как будто сон. Как будто снаружи всё по-прежнему спокойно и спокойно.       Пьетро первым сломал тишину: — Знаешь, если бы мне сказали, что я буду валяться на полу у Наташи в майке, которая едва прикрывает самые важные части тела, я бы послал этого человека в жопу. — Ну, по крайней мере, у тебя была майка, — усмехнулся Клинт. — У меня — трусы, которые сушились феном, но при этом мокрые и липкие в самых неудобных местах. Это ощущение, как будто тебя обнимает собственный промокший носок. — У тебя талант описывать страдания, — пожал плечами Пьетро. — Может, книгу напишешь? Со мной. В соавторстве! — Продажи пойдут, — ухмыльнулся Клинт. — Только без автографов — это будет слишком много для твоего идеального эго.       Они рассмеялись.       Наступила пауза, которая не была неловкой. Просто моменты, когда не надо говорить, но не хочется ложиться в молчании. — А чем ты вообще живёшь? — вдруг спросил Клинт, слегка повернувшись лицом к Пьетро. — Не про учёбу или тусовки, а вообще? — Хм, — задумался тот. — Наверное, тем, что пытаюсь не сойти с ума от скоростей. Ты знаешь, это как ехать на мотоцикле — если замедлишься, упадёшь. А если слишком быстро — тоже не вариант. Нужно держать баланс. Баланс между учебой, хобби, спортом, родней и любимым человеком. А у тебя? — Я? — Клинт усмехнулся. — Я просто пытаюсь не забыть, почему я вообще сюда приехал. Иногда кажется, что студенческая жизнь — это постоянная борьба между «спать или не спать» и «не пить или пить сегодня». — О, с этим я знаком, — Пьетро поднял брови. — Но я предпочитаю бороться с этим вечером. Утром просто сражаюсь с собой, чтобы встать. — Вот-вот! — Клинт кивнул. — Если бы не Тони, я бы уже с первого курса жил на кофе и пицце. Он — мой личный спасатель с зарядом заботы и запретом на вылет из общежития! Хотя и спонсор тусовок и алкогольных отравлений. — Он жёсткий переговорщик, — усмехнулся Пьетро. — Но, черт, он умеет делать так, что ты хочешь слушать. — Именно. И в этом вся суть. Неважно, кто ты и что у тебя в голове. Главное — кто рядом, когда ты чувствуешь себя полным мудаком.       Пьетро улыбнулся, не словами, а глазами. — А что для тебя значит «дом»? — Знаешь, раньше я думал, что это просто место с кроватью и холодильником. Теперь понимаю, что это люди. Люди, которые могут вытянуть тебя из ямы и заставить поверить, что всё будет нормально. Так, что я перестал “хотеть домой”. Типа, я всегда дома. — Похоже, ты уже кое-что понял. — Да, — тихо ответил Клинт. — И, видимо, я не один.       Звёзды за окном продолжали светить, напоминая, что даже в самой серой ночи есть место свету. И они лежали рядом, просто двое, которые слушают и слышат друг друга.       Без намёков. Просто — вместе.       Клинт повернулся на бок и задумчиво уставился в потолок, где тени от окна плели причудливые узоры. — Учёба... — начал он, — как тебе вообще этот университет? Я думал, будет легче, особенно на первом курсе!       Пьетро вздохнул, тоже смотрел в потолок, словно в него можно было уткнуться и спрятаться. — Согласен. Каждый день какие-то лекции, задания, проекты. Иногда кажется, что у меня мозг уже давно сгорел, а я всё ещё пытаюсь его подключить. — Главное — не забывать, зачем всё это, — тихо сказал Клинт. — Что потом мы не просто ради оценок или диплома пашем, а ради чего-то большего. Ну, типа нормальной жизни. — Планы на жизнь? — Пьетро улыбнулся. — Ты правда хочешь знать? — Конечно. Рассказывай. — Я хочу найти работу, где не придётся бегать, убегать и постоянно спасать чью-то задницу, — он усмехнулся. — И где можно будет иногда завалиться на диван и просто лежать с котом. — Коты — святые создания, — внезапно оживился Клинт, откидываясь на подушку и мечтательно уставившись в потолок. — У меня дома был ушастый мудак по имени Дюк. Любил спать у меня на голове. Я просыпался с когтями в щеке и думал: «Вот оно. Настоящее счастье. Терпи, Бартон, любовь — она такая». — Ха-ха! — Пьетро рассмеялся, закинув руки за голову. — Звучит как токсичные отношения, только с шерстью и подушечками. — Сто процентов. Он ещё умел демонстративно срать в обувь, если я уходил надолго. Кот-ревнивец. — Я обожаю котов, но... — Пьетро пожал плечами, — всё-таки собаки — это моё. Такие, знаешь, преданные. Весёлые. Верные, как друзья, которые не спросят, зачем ты прислал им в три ночи фотку борща и подписал: «Ты бы сейчас понял». — …это был один раз! — фыркнул Клинт. — И борщ был реально эпичный. Я хотел поделиться! — Всё, всё, не оправдывайся, — Пьетро рассмеялся. — Ты просто чувственный эстет. С фотоаппаратом и подозрительным интересом к собаке Кэйт. — Кстати, — подхватил Клинт, — у неё ведь реально есть пёс. Огромная такая псина. Кажется, его зовут Пицца. Или Пиццель. Неважно, он ест всё подряд и, кажется, влюблён в Лену. — Ну, Лена — это я бы тоже… — Пьетро ухмыльнулся. — Но согласен, они с Кэйт — прямо милашки. Как будто случайно попали в романтическую рекламу «Икеи». — Да, только без мебели и с сарказмом на максималках, — хмыкнул Клинт, потом замолчал на секунду, раздумывая — и выдал, будто между делом, глядя в потолок: — А ты бы какие отношения хотел?       Он чувствовал, как его сердце немного быстрее застучало в груди, но лицо держал спокойно. Это ведь просто вопрос. Просто дружеский интерес. Просто попытка понять, есть ли шанс.       Пьетро немного повернулся на бок, подтянув под себя одеяло, и посмотрел на него внимательно. Голос прозвучал мягко, но уверенно: — Ну, как ты знаешь... я бисексуал. — Знаю, — Клинт сразу оживился. — И, если ты вдруг забыл — всячески поддерживаю. Даже носки с флагом купил. Правда, потерял один, теперь у меня один носок би, а второй просто с пончиком. — Вся твоя личность в этой фразе, — усмехнулся Пьетро. — И да, я помню. Мы же это обсуждали с Кэйт, в парке. — Ага, — кивнул Клинт. — Ты тогда был весь такой красивый. Серьёзно. Я потом ещё фотку просил — ты в этой рубашке выглядел, как будто пришёл разрывать чьё-то сердце на части. — Так и не скинул, между прочим, — добавил Пьетро с поддразнивающей улыбкой. — Каюсь, — развёл руками Клинт, — грешен. Но исправлюсь. Завтра устроим фотосессию: ты, я, кофейные кружки и Пиццель на заднем фоне. Артхаус. — Знаешь… — начал Пьетро после короткой паузы, глядя на потолок. Его голос стал тише, чуть хрипловат от усталости, — вообще, я, наверное, уже влюблён.       Клинт чуть повернул к нему голову, но не сказал ничего сразу. В груди что-то сжалось. Сильно и тихо. Он глотнул воздух, как ныряльщик перед погружением. — Правда? — выдавил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Интересующийся. Дружелюбный. Совсем не обиженный. — Ага, — кивнул Пьетро и улыбнулся сам себе. — И это… не как раньше. Не как школьные увлечения или страсть на пару недель. А... как будто тихо зашёл домой, сел на диван, завернулся в плед — и понял, что больше никуда не хочется идти.       Клинт затаил дыхание, будто услышал чужую исповедь. Он кивнул, глядя на потолок, чтобы не встретиться с глазами Пьетро. — Звучит… круто, — сказал он, тихо. — Без драмы. Без игр. — Именно, — Пьетро улыбнулся шире, и было слышно, как он немного ближе подвинулся под одеялом. — Мне нравится думать, что у нас могли бы быть такие, знаешь, спокойные отношения. Те, в которых всё просто. Где не надо всё время доказывать, что ты нужен. Где ты просто… есть. И тебя любят. Не за что-то. Просто так. — Да… — отозвался Клинт, сжимая пальцами угол подушки. — Где можно лежать рядом и молчать, и это будет разговор. — Где можно приготовить кофе утром — и не потому, что надо, а потому что хочется порадовать. Где можно держаться за руки на улице. Где всё спокойно, но не скучно. Где ты знаешь, что человек рядом — и ему хорошо с тобой. — Как будто ты всё время — дома, — добавил Клинт и чуть улыбнулся. — Точно, — тихо сказал Пьетро. — Ты понял.       Клинт почувствовал, как внутри у него тает что-то тёплое и светлое. Он не знал, кто этот счастливчик, что получил чувства Пьетро, но… ему было приятно слышать, как тот говорит. Уютно. Надежно. Немного грустно, конечно. Но в этом было что-то целительное. — Она или он, — осторожно спросил он, — знают? — Ха. Не-а, — Пьетро чуть усмехнулся. — Думаю, он пока вообще не в курсе. Или делает вид. Такой упрямый, занудный немного. Но добрый. Весёлый. И красивый. Особенно, когда не замечает, что улыбается.       Клинт кивнул, ни капли не догадываясь. Внутри всё покалывало, но он списал это на бессонницу и воображение. — Ну, звучит как кто-то реально хороший, — сказал он. — Желаю тебе, чтобы всё получилось. — Спасибо, — ответил Пьетро и снова повернулся на спину, их плечи почти касались. — А ты? Есть кто-то? Клинт чуть рассмеялся, пряча лицо в подушку: — Есть… — выдохнул он. — И я такой же тупой, как твой «он». Потому что не могу понять, как вообще к этому подступиться. — Расскажешь? — Ну… — Бартон хмыкнул, обдумывая, — это тоже парень. Очень энергичный, как ураган с хорошим настроением. Шутит так, что хочется убиться и смеяться одновременно. Иногда кажется, что у него батарейка в заднице. А потом вдруг он говорит что-то очень тихое, очень настоящее — и ты не можешь выдохнуть.       Пьетро молча слушал. Он почти не двигался. Лишь слегка дёрнулся уголком губ. — С ним легко, — продолжал Клинт. — Но в голове полный хаос. Потому что я не знаю, что он чувствует. И как сказать ему, что, когда он смеётся, у меня в груди всё плавится. И что я бы хотел просто... ну, быть рядом. Без давления. Без игр. Просто быть. — Он счастливчик, — сказал Пьетро. — Правда. Очень.       Они замолчали. Несколько секунд, минут — непонятно. Время как будто застыло, упакованное в лунный свет, смешанный с дыханием и ощущением чего-то почти родного. — Надеюсь, он это поймёт, — тихо добавил Пьетро. — И твой тоже, — отозвался Клинт и впервые за ночь не почувствовал боли от этих слов. Только лёгкое, нежное щемление.       Потом они оба уснули, почти касаясь плечами, под одним одеялом — как две половинки одного мягкого сна. Снаружи ночной город всё ещё шумел и плескался лужами, но здесь, в этой небольшой комнате, было тихо и спокойно. Словно весь остальной мир выключили на паузу.       Каждое слово этой ночи — уже признание. Только они ещё не готовы это осознать.       Или, может, Клинт не готов.       Пьетро лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, а потом осторожно повернул голову. Его взгляд скользнул по чужому профилю: чуть приоткрытые губы, растрепавшиеся волосы, тень от ресниц на щеке. В лунном свете Клинт казался не просто красивым — почти нереальным. Таким, каким его обычно рисуют на обложках дневников: как чувство, а не как человек.       И Пьетро, чёрт возьми, был влюблён.       Он даже не мог вспомнить, как это случилось. Где именно между шутками, глупыми спорами, кофе на бегу и дождём под вечер всё стало вот таким.       Потрясающим!       Ванда, конечно, уже всё давно поняла. Сказала: “Ты смотришь на него, как на последнюю булочку в пекарне”. А потом добавила, что Клинт — “глухой, слепой и в целом эмоциональный диапазон у него как у чайной ложки”. И что если Пьетро сам не скажет — будет ходить как дурак ещё полгода.       “Он не тупой”, — тогда сказал Пьетро.       “Он как дитя малое”, — парировала Ванда.       Наверное, она была права.       Он даже сейчас, в этой обстановке, не рискнул поцеловать его. Не потому что боялся отказа — Пьетро умел справляться с отказами. А потому что не хотел спугнуть. Не хотел всё испортить слишком поспешным движением. Хотел, чтобы это случилось вовремя. Словно в кино. Или лучше — как в жизни, где важное случается медленно, с ощущением, что ты уже дома.       Он медленно вздохнул, позволив себе короткую, почти невесомую улыбку. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил угол одеяла, которое Клинт во сне стянул с себя. И снова улёгся на спину, глядя в потолок, за которым были луна, звёзды и завтра.       Он поговорит с ним. Обязательно.       Может, не сразу после завтрака.       Может, не с ходу.       Но он скажет.       Завтра.