Лучшая часть — глаза / The Eyes Are The Best Part

Том кратко и ёмко представился перед остальными в группе «анонимных алкоголиков», хоть Гермиона и заметила, что он не назвал своей фамилии. Он не был ни моделью, ни актёром, ни тайной звездой кей-попа, а поваром — что объясняло его руки — и только что вернулся в Лондон из Албании, чтобы открыть ресторан. Пока он искал помещение для аренды и получал все необходимые разрешения, он работал на полставки в ресторане друга. Он был завсегдатаем — входил и выходил из программы бóльшую часть своей жизни, но уже пять лет оставался трезвым. Но стресс от переезда вкупе с тяжёлой задачей совмещения бизнеса и своей страсти отравляли его, поэтому он и пришёл сюда. Когда время вышло, Гермиона встретила его в одиночестве за сигаретой на улице, а не внутри за чашкой кофе с остальными. Она не знала, что овладело ею, но подошла к нему вместо того, чтобы сесть на метро и поехать в библиотеку для работы над своей диссертацией. Возможно, потому что он новенький. Возможно, потому что он был один. Или, возможно, из-за того, что падающий на его лицо свет делал его похожим на ангела. — Не одолжишь зажигалку? Заметив её, Том просиял и вытащил зажигалку. Но вместо того, чтобы передать ей её, он щёлкал, пока не появился огонёк. Гермиона наклонилась и позволила кончику сигареты загореться, а затем отодвинулась и глубоко затянулась. — Ну… — Я начала ходить сюда, когда поняла, что мне пора браться за свою жизнь, и что не могу сделать это в одиночку. Уже два года я чистая и трезвая. Мне больше нравится ходить сюда, а не в АН, потому что… — поморщилась Гермиона. — Ну, сам понимаешь. — Слишком много дилеров прикидываются зависимыми в АН. Понимаю. И два года. Впечатляет. — Спасибо. Но это заслуга не только этой группы, — нежно улыбнулась она. — Я бы не смогла без своих друзей. Где бы она была без Джинни и Гарри? Их дружба помогла ей пережить её самые тёмные дни, даже если они об этом не знали. Даже без Рона, пришлось ей нехотя признать. Несмотря на все его недостатки, Рон поставил её на ноги, предоставил кров, сделал её нормальной и вернул ей рассудок. Это была одна из причин, почему она сомневалась и отказывалась от него уходить, несмотря на то, что наконец-то поняла, чего именно хочет. Несмотря на заверения Джинни, что ничего не изменится, всё поменяется, если она уйдёт. И эта перспектива вселяла ужас. — М-м-м. Гермиона подняла голову: — Осуждаешь? Том с силой выдохнул, и дым клубился у его идеальных губ: — Я этого не говорил. — А тебе и не нужно. Трезвость может не быть дорогой в одиночку, — огрызнулась она. — И не должна быть. Поэтому мы и здесь. Но иногда друзья вредят больше, чем помогают. Это может быть ненарочно, но они делают это просто потому, что не понимают. Только зависимый может понять. Гермиона ничего не ответила, потому что в какой-то мере он был прав. Они познакомились с Джинни два года назад. В её районе открылся новый книжный магазин, из тех, где продают только романы. В нём устраивали ежемесячный читательский клуб, где читали всё, что попадает под этот жанр: от бестселлеров романтического фэнтези до эротики с инопланетянами, до дарк-романов со сталкингом. Они вместе пришли на первое собрание и тут же подружились на почве любви к этому жанру и радости о том, что им больше не нужно этого стыдиться. Потом Джинни познакомила её со своим парнем Гарри и братом Роном. Рон пригласил её в своё кафе с настольными играми, чтобы поиграть в «Катан», потому что, сказал он, в неё лучше всего играть вчетвером. Так всё и закрутилось. Но они втроём мало что знали о её жизни до того случая. Они не знали, что она ходила на собрания АА. Думали, что субботние утра она проводит в библиотеке за исследованиями и написанием докторской диссертации. Они знали, что она не пьёт алкоголь и не принимает наркотики, но не понимали, почему она курит сигареты на улице. Каждую неделю кто-то из них читал ей лекцию о том, что она умрёт от рака лёгких. Будто она дремучая и несведущая о вреде курения. Гермиона снова затянулась и позволила крошечной дозе никотина нежно почесать её непрекращающийся зуд в голове. — Значит… Албания? Почему именно она? Том рассмеялся и бросил свою сигарету на землю, придавив ногой: — Это всего лишь последнее место, где я был. Сначала я учился французской кухне в Париже, потому что хотел научиться всему. Затем путешествовал по всему миру, чтобы научиться у лучших поваров в их родных странах. Впечатляюще. — Звучит дорого, — заметила Гермиона. — Здорово иметь друзей на высоких постах. — Я думала, ты сказал, что друзья больше вредят, чем помогают. — Но можно воспользоваться их банковскими счетами. Губа Гермионы дёрнулась вверх, стоило ей вспомнить предложение Джинни заплатить за «Крестраж». Она тоже потушила сигарету: — Значит, эти твои друзья — инвесторы в твоём ресторане? — Умница, — отметил он. — И этот твой новый ресторан будет своего рода с кухней всего мира? — Такова цель. — Надеюсь, ты не один из тех шефов, кто считает, что улучшает блюдо из другой страны тем, что делает его более подходящим и удобоваримым для нас, британцев. К счастью, Том показался оскорблённым: — Я никогда не сделаю ничего подобного, — ответил он возмущённо. — Но я заслуживаю того, чтобы считать свои блюда лучшими. Гермиона ощетинилась: — И с чего бы? Его лицо расплылось в улыбке: — Дело не только в поваре, Грейнджер, но в ингредиентах. Ты бы предпочла съесть огурец, который доставили бог знает откуда, вырастили бог знает как и собрали руками работников, которым заплатили гроши? Или с местной фермы, где ты знаешь наверняка, что семья, которая её содержит, использует лучшую почву и ухаживает за ней своими руками? Гермиона тут же расслабилась. Конечно, она предпочитала местную ферму. — Ты бы предпочла съесть грудинку свиньи, которой предоставили пастбище, мягкое место для ночлега, давали лучший корм, и у которой были друзья? Которая прожила хорошую жизнь, счастливую, радостную? Или от свиньи, которую били, заставляли стоять весь день на ногах и слушать крики своих друзей, пока их вешают и закалывают? Свиньи, которая никогда не видела солнечного света? Он в чём-то прав, решила она про себя. Жестокое обращение с животными — это неправильно. Во время учёбы в университете, после просмотра документального фильма об обращении с животными на скотобойнях, она поигралась в веганство, но через три месяца бросила. Слишком много её любимых блюд содержали мясо. — Животные мертвы, как бы с ними ни обращались при жизни, — парировала Гермиона просто чтобы поспорить. — То, что они спали на сене, морально это лучше, но блюдо от этого улучшается. — Ты знаешь, что с телом делает стресс? — протянул Том. — Что делает страх? Все эти гормоны. Весь этот адреналин. Он попадает в кровь и портит текстуру и вкус мяса. Ничего такого не будет в моём ресторане. — А люди могут ощутить разницу? — Я могу. Уверен, ты тоже. Гермиона скептично посмотрела на него. Он рассмеялся и широко ей улыбнулся, на этот раз обнажив зубы. Они были прямые, потрясающей формы и ослепительно белыми. Разумеется, это были виниры, но выглядели они так… естественно. — Позволь мне доказать. Ты занята? Не хочешь пообедать пораньше? Гермиона внимательно изучала Тома. У неё было правило: всегда держаться рабочих отношений с другими зависимыми, никогда не заходить дальше простой поддержки. Пусть и было множество успешных случаев, было также слишком много историй о том, как пары встречали друг друга в процессе реабилитации, а потом вместе срывались. Этого она хотела меньше всего. К тому же технически у неё был парень. Но ведь это не свидание. Не он подошёл к ней после встречи, а она к нему. Это она спросила его про Албанию, поставила под сомнение возможность различить качество мяса на вкус. В уголках глаз Тома собрались морщинки, и его лицо казалось жаждущим под её взглядом. Конечно, он поработал над своим лицом, лёг под нож, чтобы выточить челюсть и скулы. Разумеется, у него в губах точное количество филера, чтобы они выглядели такими пухлыми и мягкими. Очень часто косметические операции выглядели слишком идеальными. Точными. 100%. Но Том выглядел на 98%, как будто в нём была какая-то частичка, свидетельствующая о том, что его красота естественна, что он родился с лицом ангела. Губы Гермионы шевельнулись прежде, чем она успела остановить себя: — Умираю от голода. Улыбка Тома стала ещё шире: — Отлично. Здесь неподалёку есть одно местечко, где делают гирос, мы можем дойти туда пешком. Гермиона просияла: — «Гриффиндор»? Обожаю его.

***

— Нет. Ни за что. — Почему? Они стояли в очереди перед «Гирос Гриффиндора». Она думала, что именно тут Том заявит, что у них вкуснее, что он каким-то образом знает, откуда они берут своё мясо. К её ужасу, он сказал, что это место, где он докажет, что мясо некачественное. — Это моё любимое место для гирос! — воскликнула Гермиона. — Лучшее в Лондоне! Здесь по пальцам пересчитать кафе, где делают всё правильно и используют свинину, как в Греции! Только попробуй мне его испортить! — Сочту за комплимент то, что ты думаешь, что я могу испортить его для тебя. — Каждый раз, когда я буду проходить мимо, я буду думать о свиньях, которых бьют в клетках без света. Выбери другое место. — Ты же понимаешь, что практически все рестораны, магазины и мясники в Лондоне закупаются в местах, где творят именно это? — Не порть мне «Гриффиндор», — упрямо сказала Гермиона. — Я не собираюсь его для тебя портить, Грейнджер, — нетерпеливо ответил Том. — Я не испортил его даже для себя. Не знаю, что они кладут в свой дзадзики. Как бы я ни пытался, не могу его повторить. Всегда покупаю контейнер, когда прохожу мимо, — он нахмурился. — Мне не очень удаются соусы. Не знаю, что в них такого. — Знаешь, Том, нужно делать не так. — А как? — Нужно всё сделать вслепую. Может, я буду предвзята, потому что буду знать, что со свиньёй плохо обращались. Или, наоборот, всё равно буду думать, что вкусно, потому что это мои любимые гирос. — Поверь мне, Грейнджер, — ухмыльнулся Том. — К концу дня ты сама увидишь, что мне не нужно завязывать тебе глаза, чтобы это доказать. Гермиона изогнула бровь: — Ты так уверен в себе? Том просто улыбнулся и провёл рукой по волосам. Он отвернулся и принялся смотреть, как за стеклом мужчины скручивали гирос и срезали мясо с вертела. В «Гирос Гриффиндора» подавали только один вид гирос, никаких замен, никаких спецзаказов, никаких вегетарианских или веганских опций. Питу пекли сами, она была свежей, горячей и полной помидоров, лука и картошки фри с щедрой порцией дзадзики. Когда им вручили их гирос — и контейнер с дзадзики, — Гермиона попыталась за себя заплатить, но её тут же встретило перекошенное лицо Тома, который настоял, что угощает, ведь это всё была его идея. Ну, с этой логикой она не могла спорить. Пусть с тем, что он за неё заплатил, это всё больше и больше начинало казаться свиданием. Когда они вышли прочь из забитого кафе, Гермиона откусила большой кусок и практически зажмурилась. — Как вкусно, — промычала она с едой во рту. — Неважно, что случилось со свиньёй. Мне всё равно, и я не представляю, куда ты можешь меня отвести, чтобы это превзойти, я была практически во всех заведениях Лондона. — Довольно неплохо, — согласился Том тоже с полным ртом, но ему хватило приличия прикрыть его свободной рукой. — Но я ел и лучше. И ты тоже попробуешь. — Где? Том прожевал и проглотил кусок гирос во рту: — У меня. Я приготовлю его для тебя. Гермиона резко вдохнула, тем самым загнав наполовину прожёванный кусок свинины в горло. Ей казалось, что ей уже доводилось поперхнуться. Она кашляла, и вода попадала не в то горло. Однажды ей пришлось лезть рукой в рот, чтобы вытащить кусок апельсина, который она плохо прожевала, и он застрял у неё в горле, когда она слишком нетерпеливо его проглотила. Но такого она никогда прежде не испытывала. Она пыталась покашлять, но не могла. Пыталась вздохнуть, но не могла. Гермиона тут же выронила гирос из рук, глядя, как помидоры, лук, картошка, мясо и пита сразу же падают на тротуар. — Грейнджер? — нахмурился Том. — Ты в порядке? Она попыталась ответить, но не могла. Попыталась закричать, но не могла. Из неё ничего не выходило, ни слезинки, ни даже писка. Гермиона пыталась вздохнуть, но ничего не могла поделать, и конца этому не было видно. Она бешено сдавливала горло и грудь. Не может быть, не может быть. Она умрёт из-за гирос, от того, что съела кусок несчастной свиньи, которую бесчеловечно убили на бойне. Вот и пришёл её конец, и это была карма за то, что она заявила, что ей совершенно всё равно, а не карма за все те ебанутые дела, которые творила в прошлом из-за своей зависимости. — Блядь, — выругался Том, и его лицо практически трансформировалось. Вежливый Том был в прошлом, улыбающийся Том был в прошлом, и их место занял потрясённый Том, ужаснувшийся Том. Он уронил свой гирос и контейнер с дзадзики. Отлетела крышка, и соус из йогурта и огурцов расплескался по земле. — Блядь, блядь, блядь. У неё помутнело в глазах. Её тело обхватили руки. Прямо под своей грудной клеткой она почувствовала кулак. А затем… Нажатие и боль. Нажатие и боль. Нажатие и… Внезапно Гермиона закашлялась, из её рта вылетел кусок мяса, который она вытолкнула из своих лёгких, хватая ртом воздух, ценнейший, бесценный воздух. Она слабо вскрикнула, а её тело обмякло и задрожало. Её ноги подкосились, но руки, которые её держали, обхватили её ещё крепче и не позволили ей упасть. Она могла попробовать соль своих слёз. Она могла почуять слабый запах дыма на его одежде. Она могла разглядеть тонкие шрамы на его руках. Она могла почувствовать тепло его груди. Она могла расслышать, какое у него прерывистое дыхание. Кое-что нам не рассказывают о том, каково это — почти умереть. Никто не отмечает головокружительный прилив паники и одномоментное чувство облегчения, не говорит об адреналине, который несётся по венам, о быстром биении сердца, пока оно гонит по всему телу больше крови, чем должно. Никто не рассказывает о том, что это напоминает наркотический кайф. — На хуй «Гриффиндор», — наконец прохрипела Гермиона. — На хуй «Гриффиндор», — таким же сиплым голосом повторил Том, держа губы прямо возле её уха. Его руки по-прежнему её крепко обнимали.