Лучшая часть — глаза / The Eyes Are The Best Part

Гермиона решила, что тот, кто использовал на ней приём Хеймлиха, никак не может быть серийным убийцей. А ещё от того, как Том хлопотал вокруг неё после того, как она чуть не умерла, спросил, не нужно ли ей в больницу или домой, хочет ли она прогуляться, чтобы развеяться, или посидеть, хочет ли она побыть одной или с кем-то, и остановился лишь после того, как она в тысячный раз сказала, что она в порядке, всё хорошо. Именно поэтому она согласилась пойти к нему домой на гирос. Как друзья, сказала она себе. Чтобы выразить благодарность за его героический поступок и заверить их обоих, что с ней правда всё в порядке. Они заскочили на фермерский рынок неподалёку, чтобы купить свежих местных овощей — включая огурцы, учитывая, что Том пролил дзадзики, и никто из них не хотел стоять в очереди — или ступать в «Гриффиндор» — снова. Гермиона подумала, что они поедут к нему на метро, но Том настоял на такси. Пусть это и дороже, и ей пришлось вызывать «Убер», потому что у него сел телефон, ей казалось, что она заслужила себя побаловать после того, как избежала смерти. Плюс это малая плата за спасение её жизни. Но всё же не мешало быть осторожной. Она не могла себе позволить носить перцовый баллончик или электрошокер, как американки, не в Лондоне. Как будто государство хотело, чтобы женщины ходили по улицам беззащитной лёгкой добычей. Гермиона отправила адрес Тома Джинни по пути к нему домой. Её телефон тут же завибрировал. Джинни: ЭМ мисс гермиона грейнджер??? Гермиона: Ничего такого, я просто иду к другу на обед. Один из аспирантов сказал, что делает гирос лучше, чем в «Гриффиндоре», а я ему не поверила. Уверена, он нормальный, но я не встречалась с ним за пределами библиотеки UCL. Нельзя быть уверенной на все сто. Джинни: Угууууууу Джинни: Просто помни. Не СМЕЙ рисковать нашей бронью в «Крестраже», я тебя никогда за это не прощу. Вот и всё. Гермиона: Пожалуйста, перестань Джинни: И я жду всеееее подробности завтра за бранчем Гермиона: ДА НЕ БУДЕТ НИКАКИХ ПОДРОБНОСТЕЙ Том взглянул на неё: — Пишешь кому-то, как подавилась гирос? — Прости, — пробормотала она. — Я не хотела показаться невежливой. Просто отправила твой адрес подруге, — засунула она телефон между ног, посмотрела на Тома и ослепительно улыбнулась. — Чтобы, если ты решишь убить меня, кто-то ещё, кроме таксиста, знал о моём последнем местоположении. Вместо того чтобы оскорбиться, он выглядел довольным: — Умница.

***

Квартира Тома была просто обставлена, почти без украшений, и потрясающе чистой. Он жил в однокомнатной квартире в одной из шикарных новостроек, где у всех одинаковая планировка. Там была достойная кухня — современные приборы, куча места для хранения, — с островом посередине, чтобы увеличить площадь поверхности для работы. Она улыбнулась, когда увидела, что Том снял свои ботинки у входа, и последовала его примеру, порадовавшись, что надела носки без дырок. Её вымораживали люди, которые носили обувь дома. Это негигиенично. Кто знает, во что наступишь на улице. — Красивая квартира, — прокомментировала она, поставив свою сумочку с ноутбуком на один из барных стульев возле острова. — Жаль, что тут нет газовой плиты, и я слышу соседа сверху, который бог знает чем занимается посреди ночи, но в целом неплохо. — Тебе помочь? Я могу порезать огурцы или… Том покачал головой и отогнал её руками: — Нет, кухня — моё царство, и у меня особая система. Располагайся, включи музыку, посмотри что-то по «Нетфликсу», если хочешь. Дольше всего займёт пита. У Гермионы отвисла челюсть: — Ты сам испечёшь питу? Он пожал плечами: — Это нетрудно. Моя свежая пита в подмётки не годится той, что можно купить в магазине. — А как насчёт в «Гриффиндоре»? Уголки губ Тома дёрнулись вверх: — Особенно в «Гриффиндоре». Гермиона обнаружила себя возле книжного стеллажа Тома подле дивана, поворачивая голову, чтобы прочитать названия, и готовилась к худшему. Что ей делать, если тут есть «Код Да Винчи»? Что, если он не заткнётся о «Бесконечной шутке» или «Над пропастью во ржи», или «48 законах власти»? Или ещё хуже: а вдруг все полки забиты книгами самопровозглашённых финансовых гуру, обещавших богатство и роскошь? — Хм, — сказала Гермиона вслух от удивления перед увиденным. — Что такое? — Мне показалось любопытным, что у тебя Сара Джей Маас стоит возле Николо Макиавелли, а Дебора Харкнесс — возле Томаса Харриса. — Да? Я расставляю книги по алфавиту по фамилии автора. Гермиона закатила глаза от его отчётливо дразнящего тона: — Я к тому, что ты читаешь всё подряд. — Не согласен. Она обернулась. Весь остров был заставлен продуктами, досками для резки, ножами, а Том что-то взбивал в миске. — В смысле? — Популярные книги отражают ценности общества, — просто сказал Том, удерживая взгляд на содержимом миски. — Их важно читать, чтобы понимать, что привлекает в них людей и что это говорит о мире и эпохе. — Да? И что же романтическое фэнтези говорит о текущем состоянии мира? Том перестал взбивать, и его глаза прожгли её: — Это говорит мне о том, — тихо сказал он, — что женщины устали чувствовать себя так, будто должны быть благодарны за то, что получают от мужчин лишь необходимый минимум. Стало так тихо, что Гермиона могла бы услышать, как падает булавка. Её щёки запылали, но она была не в состоянии отвернуться от Тома, пусть и знала, что стоило бы. Внезапно она поняла, как это выглядело… Каким интимным был весь этот день. Они вместе покупали продукты. Она у него дома с ним наедине. Он готовил для неё еду. Том улыбнулся и нарушил тишину: — А теперь, если ты не возражаешь, — с лёгкостью сказал он, — я бы предпочёл готовить в тишине. Гермиона тяжело сглотнула: — Но «Нетфликс» и музыка тебе не мешают? — она внутренне поморщилась. Её голос дрогнул. — От них я могу отвлечься, — пробормотал он и снова принялся орудовать венчиком. — Но никогда не смогу отвлечься от тебя. Гермиона тут же вернулась к стеллажу, пытаясь успокоить своё бешеное сердцебиение, охладить поднимающийся жар на щеках, и вытерла свои липкие ладони о юбку, внезапно чётко осознав, что под ней не было даже велосипедок, только трусики. Она вытащила какую-то книгу — даже не поняла, какую, — и плюхнулась на диван. Она не могла перестать бросать взгляды на Тома, работавшего на кухне. Он двигался с такой плавностью, с такой грацией, будто он и не человек вовсе. Всё его внимание было сосредоточено на готовке, он слегка хмурился, когда брался за нож или месил тесто, и она была уверена наверняка, что он не заметил, как она пялится на его открытые из-под закатанных рукавов рубашки руки, ведь он снял свою куртку. Она была уверена наверняка, что он не заметил, что она не прочла ни единого слова.

***

Два часа спустя Гермиона ела лучший гирос в своей жизни. Она не смогла сдержать сорвавшегося с её губ стона. — О боже, — снова простонала она и откусила ещё раз. — Том… Это… Как… Пита была мягкой, как подушка, во всех нужных местах, и у неё был тонкий вкус, за который не жалко и умереть. Помидор был свежим, сладким и таким сочным, что взрывался у неё во рту, когда она откусывала. Дзадзики освежал, был терпким и ярким одновременно. Но поистине невероятной была свинина. Идеально посоленная, специи каким-то образом проникли в мясо, а не просто припорошили поверхность. Каждый ломтик был таким нежным и тонким, что практически таял у неё во рту. Это была одновременно и какофония вкусов, и идеальный баланс. У неё кружилась голова, Гермиона чувствовала себя богатой и счастливой. Гермионе всегда нравилось её состояние после еды, но это был совершенно другой уровень. — Значит, тебе нравится? Даже дзадзики? — Нравится? — воскликнула Гермиона. — Я в восторге. Это невероятно. Самый лучший гирос, который я когда-либо пробовала, и не только в Лондоне. Лучше, чем всё, что я ела в Греции, — снова откусила она и прикрыла рот. — Не знаю, о чём ты, мне кажется, твой дзадзики лучше, чем в «Гриффиндоре». Том широко улыбнулся, и Гермиона была готова поклясться, что от похвалы у него практически расширились зрачки. — И ты согласна? — нетерпеливо спросил он. — Что ты можешь ощутить разницу между мясом на вкус? Что это тебе нравится больше? — Могу ли я ощутить разницу? — повторила Гермиона. — Это совсем другой уровень. Его ни с чем нельзя сравнить, Том, и я говорю это не лести ради. Ты отличный повар, неудивительно, что ты шеф. — О, дело не только в шефе, — скромно сказал он. — Всё зависит от ингредиентов. Они болтали за едой. Гермиона рассказала ему, что учится в аспирантуре UCL по английской литературе. К её удивлению, он спросил, о чём её диссертация, в ответ на что она в общих чертах описала ему, что собирается проанализировать, как женские персонажи романов XIX века повлияли на стандарты допустимого поведения в одной области, чтобы снять ограничения в другой, что не только переформировало возможности женского поведения, но и сами романы. Гермиона ждала, что он поведёт себя, как все остальные: учтиво кивнёт, скажет, что это кажется интересным, и сменит тему. Вместо этого Тому были любопытны её аргументы, какие романы она раздумывала выбрать для своей диссертации, и даже порекомендовал ей источник, который она не рассматривала. — Роман «Удольфские тайны» может пригодиться, — предложил он. — Это твой профиль, так что я не настаиваю, но что-то мне подсказывает, что ты не рассматривала его, потому что он написан не в 1800-х. Однако, мне кажется, он вышел достаточно близко к рубежу веков, чтобы использовать в качестве аргумента. Гермиона быстро заморгала: — Я… Думаю, что ты прав, — заикалась она, мысленно оставляя для себя пометку купить — и прочитать — книгу, когда она покинет его квартиру. — В каком универе, ты говоришь, учился? Том отмахнулся: — Я не учился в универе. Но мне нравится читать. Это было преуменьшением. — Тебе не кажется это странным? — спросила она, когда они наконец доели свои гирос. Она указала на кухню. — Не кажется странным что? — Что ты потратил два часа на то, что мы так быстро съели. И теперь надо столько всего убирать. Стоило ли оно того? На лице Тома промелькнуло выражение, которое она не могла до конца расшифровать. — Я считаю это инвестицией, — тихо сказал он. — Некоторые вещи стоят времени и сил. Например, ты. Не успела Гермиона до конца осознать, что он делает, как большой палец Тома прикоснулся и нежно провёл по её губам. Когда Том притянул его обратно к себе, Гермиона рассмотрела на пальце что-то белое. Дзадзики, поняла она, сгорая от стыда. Он не ласкал её губы. Он стирал дзадзики с её губ, потому что она не потрудилась воспользоваться салфеткой! Он… Язык Тома высунулся и облизнул его большой палец. Какого хуя… — Что ж, я начну мыть посуду, — нервно сказала она, отодвигаясь от Тома. Рука Тома резко схватила её запястье, он развернул её и прижал спиной к кухонному острову, а затем уверенно встал напротив. — Что я сказал? — хрипло произнёс он. — У меня система. Тебе не нужно ничего мыть. Я обо всём позабочусь. Гермиона тяжело сглотнула. Ей претило, как эти слова заставляли её себя чувствовать, как что-то, что объективно было совсем не сексуальным, было пиздец каким сексуальным. Прелюдия всегда, всегда начиналась до спальни. Это что, она? Прелюдия? Если да, то она началась в секунду, когда Том задумал всё это гастрономическое приключение, это свидание, а не заставил её тратить силы на принятие решений. Если да, то она продолжилась, когда Том спросил, сколько стоило такси, чтобы он мог вернуть ей деньги, когда зарядится его телефон. Если да, тогда она распалилась, когда он галантно спросил её номер телефона для «Эппл кэш», потому что он, оказывается, не зарегистрирован в «Кэшаппе». Если да, то она достигла апогея, когда он обсудил и проявил интерес к её диссертации, а не отмахнулся от неё. Если да, то она закончилась ровно в тот момент, когда он сказал, что ей не нужно за ним убирать. Лицо Тома приближалось всё ближе, его губы были всего в паре дюймов от её собственных. Она чувствовала, когда всё внутри неё ноет в ответ, а соски затвердели в лифчике. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Что-то, что я хотел сделать с той самой секунды, когда ты в меня врезалась, — низким голосом произнёс он. — Ты хоть представляешь, насколько ты красивая, Грейнджер? Какая ты идеальная? Что она творит? Этот день напоминал американские горки, а такие дни никогда, никогда не оказывались днями, чтобы решать нечто подобное. Чёрт, неважно, насколько хуёво всё между ними с Роном, технически она всё ещё в отношениях. Ей нужно уйти, вернуться домой, остыть, заземлиться, помедитировать, использовать все приёмы из психотерапии, которым она научилась, чтобы угомонить свой разум. Но эти губы… Губы Тома были мягкими, даже мягче, чем казались на вид, и он незамедлительно ответил на её поцелуй. Он издал звук, который был чем-то средним между стоном и всхлипом, и накрыл ладонью её лицо. Он углубил поцелуй, проскользнул языком между её губ ей в рот. Другой рукой он соскользнул с её талии вверх в волосы, запутавшись в них пальцами, и оттянул её голову назад, а затем прижался всем своим телом, вдавливая её в остров. Она задрожала, обхватив своими руками его талию, прижимая его к себе ещё ближе, она жаждала ощутить, как он прижимается к ней. Том оторвался от её губ, но лишь для того, чтобы проскользнуть языком по её шее, прикусить то место, где шея переходит в плечо. Ладонь с её лица проскользнула ниже, опустившись в вырез её блузки и лифчика, и сжала её грудь, а большим пальцем, всё ещё влажным от его слюны, он щёлкнул по её затвердевшему соску. Гермиона простонала — и от звука собственного голоса её глаза распахнулись. Она отодвинулась и одновременно толкнула Тома в грудь: — У меня… У меня есть парень, — ахнула она. Глаза Тома потемнели, и он наклонил голову: — Да ну? — тихо спросил он. Гермиона быстро кивнула. Рон. Думай о Роне, о его тёмно-рыжих волосах и бледно-голубых глазах. Думай о россыпи веснушек на его лице, думай о том, как тебя успокаивает его смех. Думай о том, что он заземляет тебя, думай о том, что он не сделал ничего плохого, думай о том… — Тогда почему ты поцеловала меня первой? Гермиона оцепенела. Том снова обрушился на неё своими губами, и Гермиона простонала, когда её рот автоматически раскрылся для него. Его губы были собственническими, наполненными неотложностью и жаждой, его зубы жёстко оттянули нижнюю губу Гермионы, а затем он провёл по ней языком. Его рука проскользнула под её струящуюся юбку, сжав её задницу. Она чувствовала его член, от которого натянулись его брюки, он был большим и внушительным, прижимавшимся к низу её живота. Ей стоило надеть кружево, ей стоило побриться, ей стоило… Все мысли покинули её, когда он поднял её на кухонный остров, посадив так, что она села на самом краю. Он стащил её хлопковые трусики, стянув по икрам, и отбросил в сторону. Том был на кухне, в своём царстве, но опустился на колени, благоговейно целуя её бёдра, поклоняясь ей на своём алтаре. Он остановился и запрокинул голову, чтобы посмотреть на неё сквозь свои густые ресницы, и в его глазах читался немой вопрос. Он был очень, очень красив. Гермиона тяжело сглотнула, и это стало её немым ответом. Лицо Тома расплылось в слабой улыбке. Гермиона запрокинула голову и простонала, когда её накрыли его губы. Она могла бы умереть, и это была смерть от наслаждения губами и языком Тома. О, его язык. Было очевидно, что он делал это множество, множество раз, даже если он не знал, как именно и что ей нравилось, он знал, что иногда дело было не в поиске её удовольствия. А в требовании его. Он со знанием дела ласкал её клитор снова и снова, и снова. Его язык, его губы целовали её и целовали её, и целовали её щедрыми поцелуями во весь рот, полными страсти и наслаждения. Гермиона стонала от нарастающего чувства, внутри неё расцветало пламя и разливалось по всему её телу. Она почувствовала на себе улыбку Тома, и он проскользнул пальцем в её влагалище, пока его язык беспощадно ласкал её. А затем добавил ещё один палец. Гермиона ахнула, когда его пальцы согнулись и задели внутри неё точку, от которой заныло всё её тело. Его язык и губы продолжали её целовать, а пальцы массировали эту точку снова и снова, и снова. Гермиона слышала, что её стоны становятся всё громче, чувствовала, что её тело начинает дёргаться, а ощущение оргазма нарастало и нарастало внутри неё. А затем, когда она была у самого края… Её телефон громко и протяжно завибрировал на мраморной столешнице. Том остановился, замедляя пальцы внутри неё, и отодвинулся. Гермиона сдавленно хныкнула. — Кто тебе звонит? — выдохнул он. Он серьёзно? — Это неважно, — задыхалась она. — Продолжай, — она провела пальцами по его волосам, пытаясь опустить его к себе, но он потряс головой, отмахиваясь от неё. — Я не хочу, чтобы твоя подруга решила, что я тебя убиваю, и вызывала полицию, — его пальцы всё ещё были внутри неё. Гермиона нехотя потянулась к телефону. А затем замерла при виде абонента. Рон. — Это… Это не моя подруга, — заикалась она. — Всё в порядке. Том слегка прищурился, и его рот растянулся в злорадной ухмылке. — Ответь. Глаза Гермионы расширились, а губы разомкнулись: — Ч-что? — пискнула она. — Ответь, — низким голосом сказал он. — Включи на громкую связь. Гермиона потрясла головой. Том согнул пальцы, и Гермиона ахнула, а по всему её телу пронёсся спазм. — Ответь на звонок, Грейнджер, — сказал он тихо, чувственно, опасно. — И я позволю тебе кончить. Прежде чем она могла подумать о том, что делает, её большой палец провёл по экрану и бездумно нажал на кнопку громкой связи. — Алло? — выдохнула она. — Ты не знаешь, где моя фуфайка, дорогая? Пальцы Тома снова принялись ласкать её киску. Ебучие боги. — Дорогая? — П-прости, что? — задыхалась Гермиона, неотрывно глядя в напоминавшие бурю глаза Тома. — Моя фуфайка. Готов поклясться, я оставил её утром на стуле, но её там нет. Том наклонился, и его зубы оттянули её клитор. Гермиона прошипела и резко дёрнулась, почти лягнув ногой. — Что ты сказала? — спросил Рон. — Ничего, — ахнула Гермиона. — Я п-просто… Том отпустил её и оставил невесомый поцелуй на её клиторе, опалив его горячим дыханием. — Ты в порядке? Ты как будто задыхаешься. Конечноонаневпорядке. — Я… — разум Гермионы торопился придумать ответ. — Я просто на пробежке. Чтобы проветрить г-голову, понимаешь? По ней закружил кончик языка Тома, и у неё задрожали ноги. — Блядь, — простонала Гермиона. — Что? — П-просто я вспомнила, что о-оставила свой ноутбук в библиотеке, — удалось выдавить Гермионе. — Надо вернуться. Не хочу, чтобы кто-то, — ахнула она, когда Том снова лизнул её, — украл его. — О нет! — Рон очевидно переживал. — Иди. Кто-то его точно возьмёт. — М-хм-м-м, — простонала Гермиона и прикусила губу. До боли. — Но ты не знаешь, где может быть моя фуфайка? Ты её вчера не стирала? Может, куда-то положила? Она не могла думать. Она не могла думать. Том ласкал её клитор с такой скоростью, чтобы этого было мало, чтобы она кончила, но достаточно, чтобы подтащить её к самому краю. — Она не в шкафу? — спросила вслух Гермиона. Фуфайка всегда там висела. Рону не нравилось, если она была мятой или сложенной в ящик. Рон рассмеялся: — Ой, чёрт, она там! Клянусь, это первое место, где я проверил. Не знаю, как я не заметил. — М-хм-м, — так сильно прикусила губу Гермиона, что из неё начала сочиться кровь. Язык Тома теперь работал быстрее, а пальцы ласкали её киску. Она была близко, так, так близко. — Спасибо, дорогая. Возвращайся в библиотеку. Тебе нельзя потерять ноутбук. Люблю тебя. Прежде чем Гермиона смогла что-то сказать, прежде чем смогла даже попрощаться, Том отпрянул от неё, схватил её телефон и сам закончил разговор. Гермиона была готова закричать от утраты. Уже дважды. Два раза он подвёл её к краю и остановился. Том встал на ноги и посмотрел на неё, он тяжело дышал, а его губы были мокрыми и блестели от её возбуждения. Гермиона таращилась в ответ, задыхаясь, а её ноги всё ещё были раздвинуты. Он ухмыльнулся и снова опустил свои губы на её, практически задушив её собственным вкусом, а его язык слизывал капельки крови с её нижней губы. Поцелуй был почти диким, лютым, и Том стащил её со столешницы, обхватил заднюю часть ног и без усилий поднял её. Её ноги инстинктивно обхватили его талию, и он отнёс её в свою спальню. Губы и язык, и зубы, и… Том бросил её на свою кровать и прижал собственным телом, яростно целуя её, тёрся о её бёдра своими. Гермиона стянула с него рубашку через голову, а он практически разорвал её блузку, с лёгкостью расстёгивая лифчик. Он стащил с неё юбку, и Гермиона приподняла свои бёдра, чтобы ему помочь. Когда она была почти голой, он перевернул её на живот, вдавив лицом в одеяло. Гермиона услышала лязг пряжки ремня. Гермиона услышала, как его брюки упали на пол. Том вжался в неё всем телом и стонал, глубоко погружаясь в неё, а Гермиона вскрикнула от чувства наполненности, от того, какой невероятно мокрой и готовой и жаждущей она уже была, от того, как всё это было ебануто. Он даже не спросил, принимает ли она противозачаточные, а она даже не спросила, когда он в последний раз сдавал анализы, потому что, разумеется, мужчина с таким лицом, телом и языком выебал больше женщин — и, возможно, мужчин, — чем она даже могла представить. Между её влагалищем и его членом не было никаких преград, ничего, кроме кожи и тепла, и безрассудности, и привкуса опасности, и, боги, было пиздец как восхитительно. Она могла почувствовать, как её киска снова трепещет, жадно ждёт новой возможности кончить. Руки Тома сжали её бёдра и ещё сильнее вдавили её тело в кровать. Но вместо того, чтобы долбиться в неё, как она от него ожидала, выебать так же жёстко, как он её целовал, он сделал противоположное. Том трахал её так медленно, так мучительно, что руки Гермионы вцепились в простыни, чтобы ей было за что подержаться, пока всё её тело сжалось вокруг него. Настоящей пыткой было то, каким он был медленным, как он всё растягивал, как её тело трепетало на самом краю, как жажда росла и росла, и росла в ней, и она была ещё мощнее, чем в первый и второй разы. — О, — выкрикивала Гермиона, пока он мучительно подтаскивал её к краю. — О, Том, я… Внезапно Том вышел из неё, и Гермиона с шумом втянула воздух от чувства внезапной потери, её нутро трепетало и сжималось вокруг пустоты, и снова успокаивалось. Она резко обернулась к нему: — Блядь! — почти прокричала она. — Какого… — Извинись, — прорычал Том. Какого хуя? — За что?! — пискнула она. Том снова вставил в неё член, и Гермиона взвыла от того, что он оставался в ней, но не двигался. — Я ответила на звонок, — судорожно вдохнула она. — Поставила его на громкую связь. Я сделала всё, что ты сказал. Я не знаю, что сделала не так, не знаю… — Ты знаешь, за что, — прошипел он. — Нет! Том схватил её волосы, и она снова вскрикнула, ведь он больно тянул, поднимая её голову, и растягивал её шею, а сам наклонился, чтобы прижаться губами к её ушной раковине. — Знаешь, — прошептал он. — Ты такая умница. Извинись, и я позволю тебе кончить. Извинись, и я заполню тебя своей спермой. Я раньше никогда ни в кого не кончал. Я позволю тебе стать первой, — Том отпустил её волосы и принялся её трахать. Затем вышел из неё и дал её телу успокоиться. А после снова начал трахать. С каждым оргазмом сила той боли росла и росла, и росла в Гермионе, пока не стала невыносимой. Она понятия не имела, сколько раз он это проделал, понятия не имела, как Тому хватало выносливости и выдержки на всё это, понятия не имела, откуда он каждый раз вообще знал, что она на грани. Гермиона понятия не имела, сколько прошло времени. Гермиона извивалась и кричала, но его это не разжалобило. Она угрожала и запугивала его, но он не поддавался. Она даже просила и умоляла. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — хныкала она, пытаясь потереться бёдрами о постель, чтобы получить так отчаянно необходимое трение. В ту же секунду Том поднял её за бёдра и поставил на четвереньки, чтобы она не могла добраться даже до простыни. В безумном отчаянии Гермиона попыталась просунуть руку между ног, но он ей не позволил. Он тут же схватил её за запястья и завёл их ей за спину. Она торсом упала на матрас и вжалась стороной лица в кровать. — Нет, — прорычал он. Она почувствовала, как её запястья крепко оборачивает кожа — его ремень, поняла она крошечной частью мозга, — удерживая их на месте. — Пожалуйста, — молила Гермиона, растягивая свои путы. Они не поддавались. — Пожалуйста… — Пожалуйста, что? — пробормотал он. Гермиона застонала, её тело становилось ещё краснее, чем уже было, от того, в каком подчинении она находилась, от того, как она была открыта, от того, что он просил её сказать. — Пожалуйста, — умоляла она. — Том, пожалуйста. — Но я не знаю, чего ты от меня хочешь, Грейнджер, — протянул Том. — Скажи мне, что ты от меня хочешь. Пожалуйста, остановись? Пожалуйста, продолжай? Гермиона сама не знала. Она лишь знала, что этому должен прийти конец. Она снова болезненно простонала: — Пожалуйста, дай мне кончить, пожалуйста, пожалуйста, дай мне кончить. Том низко прорычал: — Обожаю, как ты умоляешь, Грейнджер. Он снова принялся толкаться в неё, но на этот раз в этом не было ничего медленного. Он наконец-то стал двигаться быстро и жёстко, и глубоко, и грубо, и тело Гермионы корчилось и кричало от предвкушения, когда он подвёл её к краю. Когда она была там, прямо у обрыва, готовая упасть с него… — Но ведь это не совсем то, чего я хочу, разве нет? — резко вышел из неё Том. Гермиона закричала от утраты: — Том, пожалуйста, — плакала она. — Пожалуйста, дай мне кончить, пожалуйста, я хочу тебя, ты нужен мне, ты нужен мне, ты нужен мне. — Ты знаешь, чего я хочу, — прохрипел он. — Я хочу, чтобы ты кончила. Я хочу кончить в тебя. Он принялся толкаться в неё снова и снова, вбиваясь в неё, а Гермиона стонала и хныкала. Затем он оторвался от неё, и это стало настоящей агонией. — Грейнджер, — твёрдо сказал он. — Извинись. Сейчас же. — Прости, — сломавшись, вскрикнула Гермиона. — Прости, что я не сказала ему, что здесь. Прости, что не сказала, что с тобой. Прости, что я солгала. Том снова вогнал свой член в неё и проскользнул рукой к её клитору. Гермиона завопила от того, как остервенело её пронзил оргазм. Всё её тело тряслось, а она кричала так громко, что испугалась, что её могут услышать соседи Тома. То, с какой мощью всё в ней нарастало, прорвалось по всему её телу, словно её ударило электрическим током, а наслаждение и облегчение были такими сокрушительными, такими всепоглощающими, что было почти больно. Том жёстко трахал её сквозь всё это, безжалостно протаскивал её оргазм ещё дальше, пока его бёдра не дрогнули. Она чувствовала, как его ногти впиваются в её кожу, чувствовала, как он притягивает её бёдра к себе, чувствовала, как он толкнулся в неё так глубоко, как только мог. Кончая, простонал низко, с похотью, и его горячая, непристойная сперма полностью заполнила её. Из-за Тома она распадалась на части, заживо летела под откос, разбивалась на тысячу осколков. Том, Том, Том. Если это вообще его имя. Гермиона ахнула и вздрогнула с опадающим членом Тома, по-прежнему остававшимся внутри неё. У неё не осталось кислорода, голоса, разума, мыслей, костей, крови, она была совсем потеряна. Потеряна, потеряна, потеряна. Когда Гермиона почувствовала нечто, что могла описать только как «кап», и внезапно разразилась слезами, Том ослабил ремень, сдавливавший её запястья, перебросил её волосы на одну сторону и нежно поцеловал изгиб её шеи. Он подвинулся, крепко обнял её и поцелуями осушал её слёзы, пока его губы не стали солёными. Он целовал её лицо снова и снова, и снова, пока не успокоились её дыхание и сердцебиение, а затем опустил свою голову ей на грудь и обвил всё её тело своими руками и ногами, крепко прижимаясь к его мягкому теплу.