Лучшая часть — глаза / The Eyes Are The Best Part

— Я хочу видеться с тобой чаще, — тихо сказал Том. Они оба были голыми, их тела — липкими от пота, цепляющегося к коже. Они распластались на его кровати и вместе курили сигареты. Над ними висело облако дыма, опускаясь на его изумрудно-зелёное постельное бельё, на их одежду, на её волосы — что-то, от чего те, кто не курит, в отвращении поморщили бы нос, но для неё это был запах безмятежности. — Разве ты забыл? — пространно сказала она. — У меня есть парень. — Такое забудешь. Между ними вновь воцарилось молчание. Гермиона ждала, что образ Рона пробудит её из этой сонной неги, ведь она была уверена, что сейчас спит. Только что у неё был лучший секс в её жизни, самый сильный оргазм, который ей довелось испытать. С мужчиной, с которым они только-только познакомились. Но ничего. Это было реальностью, и она чувствовала лишь спокойствие, ей хотелось свернуться в клубочек и замурлыкать, как кошка, усталая, но довольная. — Брось его, — внезапно сказал Том. — Я знаю, что ты хочешь. — Откуда? — Ты бы ничего этого не сделала, если бы не хотела от него уйти. Что-то подсказывает мне, что он не в твоём вкусе. Том был прав. Пусть в прошлом она и была не в себе, но неверность отнюдь не была чертой её характера. Она была ей отвратительна, такое вопиющее неуважение было ей чуждо — если собираешься изменить, то почему бы просто сначала не расстаться? Но всё было не так просто. — Ты прав, — признала она. — Я хочу уйти, но всё сложно. Я с ним живу и не плачу за аренду. Мне некуда идти. — Поищи другое жильё. — Я студентка, — сухо ответила Гермиона. — У меня в сию же секунду не возьмётся столько свободных денег. — Разве у аспирантов нет стипендии? — Я почти всю её потратила на еду и книги, — призналась она. — Мне нравится заказывать доставку и ходить в рестораны. Мне нравится поддерживать книжные магазины. В следующий раз я получу деньги только в следующем месяце, когда начнётся новый семестр. — У тебя нет друзей, чтобы у них пожить? — настаивал он. — Родителей? Гермиона испустила лающий смешок. Джинни, Гарри, Рон были её единственными друзьями. — Без вариантов. Моя лучшая подруга — его сестра. Она живёт и встречается с его лучшим другом. А мои родители переехали в Австралию. Не думаю, что они вообще помнят о моём существовании. — Тогда живи со мной. Гермиона выразительно на него посмотрела: — Мы только что познакомились. Он пренебрежительно махнул рукой: — И что? — Через неделю передо мной встанет та же проблема, когда тебе надоест со мной трахаться, и ты заменишь меня кем-то ещё, — выпустила она дым между губ. — Мне будет некуда идти. Том напрягся от её слов и медленно повернулся к ней лицом: — Такого никогда не случится, — низким голосом сказал он. Гермиона фыркнула и закатила глаза от такого пустого обещания: — Тогда я тебя не знаю. — Я тебе расскажу о себе. — Ты не знаешь меня. — Тогда расскажи мне о себе. Гермиона вздохнула, а затем стряхнула пепел с сигареты в маленькую пепельницу на прикроватной тумбочке и снова затянулась: — Вопрос за вопрос. — Начинай. — Том Риддл — твоё настоящее имя? Уголки губ Тома дрогнули вверх: — Да. У меня такое же имя, как у отца. Ужасающе скучно, скажи? — Мне оно нравится, — нашлась Гермиона. — Моя очередь. Гермиона ожидала, что он спросит, как её зовут. Он не стал. — Откуда у тебя этот шрам на бедре? Её глаза встретились с его, её янтарь с его серым штормом. — Ты заметил, — бесстрастно сказала она. Том потушил сигарету в собственной пепельнице и медленно потянулся к внутренней стороне её бедра, словно ждал, что она отодвинется или остановит его. Она не стала. Его прикосновение было осторожным, его пальцы нежно скользили по неровной коже, слабому, округлому пятну другого цвета. — Понимаю, почему не каждый бы заметил, — пробормотал он. — Чьей бы это ни было работой, сработано очень, очень чисто. Я слышал, пересадка кожи чрезвычайно трудна. Рон никогда его не замечал. Но, опять же, он очень редко делал ей куннилингус, если вообще делал. Каждый раз, когда она его просила, он отказывался, пока однажды он не сорвался на ней, сказав, чтобы она прекратила склонять его к сексуальной активности, которой вообще и не хочет заниматься. Она оцепенела от того, что почувствовала себя не только незначительной и уязвимой, но и насильницей. Так что она перестала его просить, ведь как ещё ей ответить на подобное? — Если ты не хочешь об этом говорить, то не нужно, — тихо сказал он. — Мне просто интересно. Гермиона вздохнула и снова затянулась: — Ничего. Это было после универа. Я решила устроить себе промежуточный год и в одиночку объездить Азию. Думала, что там будет безопасно и всё такое. Много лет работала и копила на поездку. Она взглянула на руку Тома. Его пальцы всё ещё ласкали её шрам, нежно, аккуратно. Она сидела очарованная. Его руки в мозолях, порезах и ожогах были идеально неидеальными, и они касались той её части, которая тоже была идеально неидеальной. — Я перепила в ресторане и ничего не помню. Проснулась в больнице, и, — невесело рассмеялась она, — оказалось, кто-то меня укусил. И прихватил нехилый кусок. Пальцы Тома замерли на её бедре: — Тебя укусил человек? — его голос был холодным. Ледяным. Опасным. — Это сделал человек? Гермиона кивнула: — Сначала доктора думали, что это был зверь. Мне даже на всякий случай сделали укол от бешенства. Было… ужасно, они и подумать не могли, что человек на такое способен. К тому же пришёл отрицательный результат экспертизы изнасилования, и в моём организме не было наркотиков. Но потом они поняли, что это следы человеческих зубов. Так что да, кто-то зверски меня укусил, а я была слишком пьяна, чтобы вообще запомнить произошедшее, — содрогнулась она от воспоминания. — Виновного нашли? — требовательно спросил Том. — Пожалуйста, скажи мне, что кто бы это ни был, сейчас за решёткой. Гермиона покачала головой: — Нет. Полиция не нашла никаких других улик. Они… Они даже не нашли части меня в переулке, где меня обнаружили. Той части, что… Откусили, — тяжело сглотнула она. — Я была в ужасе. Когда меня выписали, я даже не смогла закончить свою поездку. Просто вернулась домой, — прокрутила она бычком по пепельнице, а затем откинулась обратно на подушки. — После этого мне выписали обезболивающие. Чтобы помочь с болью после операции и всё такое. А когда таблетки закончились… — смолкла она и потрясла головой, отказывая дать воспоминаниям снова проникнуть в её голову. — Ну, это в прошлом. Уже два года всё в порядке. Том глубоко вдохнул, словно чтобы вернуть себе самообладание, а затем его пальцы снова начали выводить узоры на её коже. — Мне жаль, что это с тобой произошло, — мягко сказал он. — Мне так жаль, — наклонился он, чтобы поцеловать её шрам, так нежно, как лёгкая паутинка. Гермиона вздрогнула от ощущения его губ на своей коже. Поцелуи Тома стали крепче. Его язык скользил от края до края шрамов на коже. Из Гермионы вырвался сдавленный стон, она дёргалась от этих ощущений практически в забытье. Том улыбнулся, в последний раз поцеловал её бедро, а затем улёгся сверху. В этот раз, когда он вошёл в неё, то смотрел на неё. В этот раз он был нежен. В этот раз его руки переплетались с её. В этот раз его губы целовали каждую часть, куда могли дотянуться: её губы, её щёки, её шею, её ключицу. В этот раз он шептал ей на ухо комплименты и милые пустяки, в духе, как в ней хорошо, какая она красивая, какая она идеальная. И когда она кончила, сжимаясь вокруг него, он тоже кончил, пульсируя и изливаясь в неё, а её стоны, его рык, их вздохи, даже их дыхание были синхронны. Даже это. Даже это было лучше всего, что она когда-либо испытывала с Роном. Это было как магия. Это казалось нереальным. Но это была реальность. Когда Том вышел из неё и перекатился на сторону, он потянулся за очередной сигаретой: — Не уходи, — сказал он, поднимая зажигалку к кончику, чтобы её поджечь. Он выпустил облако дыма. — Останься. Я позвоню на работу и скажу, что заболел. Мы можем заказать ужин с доставкой, а утром я приготовлю тебе завтрак. Гермиона повернулась, чтобы посмотреть в окно. Темнело. Она перебросила ноги с края кровати и начала одеваться: — Даже если бы я хотела, то не могу. — Почему? — воскликнул он. Гермиона вздохнула от очевидной фрустрации, даже гнева в его голосе. Возможно, она была первой женщиной, которая настойчиво собиралась уйти от него после секса. Ей нужно было придумать для него причину, которую он поймёт, потому что, очевидно, абсурдность его предложения бросить парня, с которым она встречалась почти два года, ради мужчины, которого знает всего лишь день, не укладывалась в его голове. — Моя подруга добыла для нас бронь в «Крестраж» на мой день рождения, а это через месяц. Он в списке, и если я его брошу, то мы не сможем пойти. Он не из тех, кто после такого будет вместе ужинать. А ещё он не большой гурман. До сегодняшнего дня он и не слышал про «Крестраж». Внезапно Том поперхнулся дымом, закашлялся и принялся бить себя по груди ладонью: — Ты шутишь, — ахнул он. — Грейнджер, пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь. Гермиона покачала головой: — Нет. Утром подруга подтвердила бронь. Она натянула юбку и вспомнила, что её трусики на полу кухни. Она заберёт их после того, как сходит в уборную, чтобы смыть с себя его сперму. — Мы с подругой пытались поужинать там практически с тех самых пор, как он открылся. Она даже сказала мне, что не простит мне, если я пущу всё для неё по пизде. — И это твоя причина? — требовательно спросил Том. — Ты собираешься оставаться с ним ещё как минимум целый месяц из-за этого? — Это «Крестраж», — настаивала она. — Ни для кого не делают исключений, нет смысла даже пытаться просить. И я знаю, что ты поймёшь. Ты же шеф-повар. На это Том рассмеялся. Она не могла понять, был ли смех истеричным или горьким, или саркастичным, или он правда считал, что всё это очень забавно. Скорее всего, всё сразу. — И Гермиона. Его смех резко оборвался, а глаза расширились: — Что? — Гермиона. Грейнджер — моя фамилия.

***

Когда Гермиона вернулась домой, Рона там не было. Он всегда проводил субботние вечера в пабе с Гарри и какими-то друзьями по универу. Она отправилась прямиком в ванную и приняла долгий душ, смывая с себя запах дзадзики, сигарет и секса, побрив каждый участок своего тела ниже подбородка, и всё ждала, когда её загрызёт чувство вины. Оно так и не наступило. Она вышла, обернувшись в полотенце, и взяла телефон. Там её ждало сообщение от Тома, полученное около часа назад, примерно в то время, когда она зашла домой. Том: Ты добралась, цела? Надеюсь, мне не придётся вызывать полицию по душу водителя твоего «Убера». Ей стоило его проигнорировать. Ей стоило отправить его в игнор. А ещё лучше ей стоило заблокировать его номер. Ей стоило изо всех сил попытаться сохранить их отношения с Роном, поступить правильно и признаться, что она ему изменила, заверить его, что это разовый случай и секундная слабость, предложить пройти парную терапию, чтобы это преодолеть. Но дело было вот в чём. Лишь потому, что ей стоило что-то сделать, не значит, что она этого хотела. Её большие пальцы плясали по экрану. Гермиона: Терпеть не могу быть гонцом плохих вестей. Меня заперли в подвале, вставили кляп и приковали цепями к кровати. Она не могла удержаться от хихиканья, когда в ту же секунду ей пришёл ответ. Том: Не подкидывай мне идей 😏

***

Целый месяц она почти каждый день проводила с Томом. Он запрещал ей ездить на метро, говорил, что это и слишком долго, и небезопасно, отчего она закатывала глаза и называла его пафосным и гиперопекающим. Он возмещал ей деньги за такси к нему и от него, позволяя ей пользоваться своей кредиткой, чтобы она могла получать за поездки бонусные баллы. Она не рассказала о Томе даже Джинни, уверяя её, что между ними с «аспирантом» ничего не было. Гермиона знала, что Джинни ни за что не сможет сохранить подобный секрет от Гарри, а тот уж точно не сможет держать рот на замке с Роном. Она знала, что глубоко в душе Джинни, независимо от того, что утверждала, выберет Рона, а не её. Он её брат, и она знала его всю жизнь. Она его любила. А они с Джинни дружили всего лишь два года. Она была одной из многих её подруг. Так что Гермиона таила ещё один секрет, только на этот раз он её не преследовал. Том готовил для неё практически в каждую встречу и отказывался позволить ей за ним убрать. Он знал, как приготовить для неё всё, что ей нравилось, и пусть иногда они заказывали доставку или выходили из его квартиры в ресторан на обед или ужин, вскоре Гермиона заметила, что немного разочарована выбором. Том сказал, что не испортит для неё другую еду, но, очевидно, это было ложью. Он готовил как боженька. Ничто не могло сравниться. Они болтали обо всём на свете: от историй из детства до политических дебатов, до критики классиков, к которым, к веселью Тома, она втайне испытывала жгучее отвращение, потому что они все были скучными и зачастую ужасающими расистами или сексистами. — Разве ты не получаешь докторскую степень по английской литературе? — рассмеялся под нос Том. — Разве твоя диссертация не про британские романы XIX века? — Это чтобы я могла стать профессором и учить взрослых, а не детей, — шмыгнула она. — Я собираюсь деколонизировать свой учебный план. Их разговоры стали и глубоко личными. Том рассказал ей, что провёл своё детство, меняя приёмные семьи, и был совершенно оторван от своей родни, потому что его мать умерла в родах. Он не знал ни имени своей матери, ни даже «какой он именно азиат», ведь она умерла до того, как больница смогла записать эту информацию. За это его безжалостно дразнили в каждой из его школ: слишком азиат, чтобы вписаться в класс белых детей, слишком белый, чтобы азиатские дети приняли его за своего, одевался в мешковатые и заношенные вещи с чужого плеча, и у него был сильный акцент рабочего класса, на избавление от которого и обретение его нынешнего элитарного выговора ушли годы. Всегда не к месту, всегда чужой, всегда недостаточно хорош. Когда Том узнал, что его отец жив, и ему удалось его выследить, он не просто был отвергнут. Мужчина не хотел иметь с ним ничего общего и отказался ответить хоть на один вопрос о его матери. — Мне так жаль, Том, — прошептала Гермиона. — Всё в порядке. — Ничего не в порядке, — настаивала она. Том вздохнул: — Ты права. Но я уже с этим свыкся, и вскоре после нашей встречи он умер. Передозировка. Мне бы хотелось сказать, что мне жаль, но… — ухмыльнулся он, и в его глазах мелькнул озорной блеск. — Разве так ужасно, если я скажу, что всё как раз наоборот? Он так и не женился, и я его единственный сын, по крайней мере на бумаге. Он не оставил завещания, зато ошеломляющую сумму денег, которые отошли мне. Именно так я смог позволить себе следовать за своей мечтой, а не думать, что мне нужно поступить в универ. Именно поэтому я могу позволить себе такую квартиру, хотя я не инвестбанкир. Гермиона заверила, что в этом нет ни капельки ничего ужасного. Очевидно, что его отец был отвратительным человеком, раз с такой жестокостью бросил своего сына. Ей также нравилось, что Том не учился в универе: было своего рода глотком свежего воздуха оказаться в компании человека, который не варится в академическом сообществе и не вздыхает по «славным денькам». Ей нравилось, что он не инвестбанкир. Инвестиционные банкиры — ужасные люди, судя по её ограниченному опыту. Гермиона сказала ему, что хоть она и росла в полной семье, по большей мере ей казалось, что она сирота. Для внешнего мира её родители были обычными людьми с обычными профессиями — стоматологами, вообще-то. Но по какой-то причине они прочли какую-то книгу о том, что лучше всего вырастить её, если дать ей полную и абсолютную независимость. Они хотели, чтобы она «исследовала свою индивидуальность» без рамок ожиданий взрослых и общества. Они сослали её в школу-интернат, чтобы им не приходилось с ней возиться, и им всегда было всё равно, что она влипала в неприятности, называя это частью «роста» и «познания своей внутренней природы». Они позволяли ей делать всё, что она хочет, когда она хочет и как захочет. И как только ей исполнилось восемнадцать, они умыли руки. — Я знаю, что это и близко не сравнится с тем, что ты пережил. И я уверена, что это мечта для тех, у кого родители-наседки, — сказала Гермиона. — Но никто не понимает, что это значит. Мне приходилось самой принимать все решения, и мне приходилось о себе заботиться. Будучи ребёнком. Я никогда не встречала последствий за содеянное и не знала, что хорошо, а что плохо. Это был полный пиздец. — Это немало, — пробормотал Том, накручивая прядь её волос на палец. — И я знаю наверняка, о чём ты. Со мной было нечто подобное. Никого рядом, без понятия, что хорошо и плохо. Я быстро повзрослел. Гермиона прижалась поближе к Тому в поисках тепла его груди и вкуса его губ, потому что она знала, что он говорит правду, что он понял. Но в то время как её детство сделало для неё неприятным принятие решений, Том в этом процветал. В то время как она жаждала отдаться кому, он жаждал захватить контроль. В то время как она обожала, когда о ней заботятся, он обожал заботиться о ней. Как будто они были созданы друг для друга. Иногда они вместе отправлялись на пробежку, а затем лакомились мороженым ручной работы в вафельных рожках и покупали в награду необоснованно дорогие свечи, которые пахли эвкалиптом. Иногда они вместе читали на диване, он клал голову ей на колени, а она бездумно гладила его свободной рукой по мягким тёмным волнам волос. Иногда они смотрели на объявления о продаже экстравагантных домов, притворяясь, что могут себе их позволить, спорили, поместятся ли все их машины в гаражи, и достаточно ли большая кухня, и хватит ли всем их детям спален. — Два, — широко улыбнулась Гермиона. — Мальчик и девочка. — Пятнадцать, — объявил Том. — Пятнадцать?! — воскликнула Гермиона. — В такой экономической обстановке?! Они торговались, пока не сошлись на волшебном числе: семь. Но чаще всего они просто вместе работали. Она занималась в его спальне, где у него был стол для работы стоя и кресло «Herman Miller», и два монитора. Она погружалась в исследования и писала свою диссертацию, а он лежал в кровати с ноутбуком, отвечая на имейлы по делам ресторана, или подключался к созвонам для обсуждения меню. Они продолжали вместе ходить на собрания АА, хотя она едва ли слушала, пока пальцы Тома бесконечно кружили на тыльной стороне её ладони. И они трахались. Много. Иногда начинала Гермиона, но почти всегда инициатором был Том, его желание и похоть было невозможно удовлетворить. При каждом удобном случае он притягивал её и трахал до потери чувств. Он претворил в жизнь каждую её распутную фантазию, выудил даже постыдные, те, что жили на самых дальних задворках её разума. Посреди дня она дремала в его объятьях и проснулась оттого, что его зубы прикусывали её ухо, оттого, что его пальцы кружили на её клиторе, оттого, что его член скользил внутри её вагины, которая каким-то образом была невероятно мокрой для него, даже будучи без сознания. В другой раз Том привязал её по рукам и ногам к углам кровати и наслаждался её киской, но при этом запрещал ей кончить без его разрешения. Когда она неминуемо ослушалась, он в наказание выебал её горло. Хотя для Гермионы это отнюдь не казалось наказанием. Однажды Том трахал её в жопу, размазывая по её морщинистому очку смазку, медленно входя в неё, пока не достиг предела. Он раскачивался на ней, скользил туда-сюда, сжимал её бёдра так крепко, что она была уверена, что у неё останутся синяки, и рычал в экстазе на протяжении всего времени. Это был её первый раз, и ей было больно. Она терпела до последнего в надежде, что ощущения изменятся, но этого не случилось, и она выдавила своё стоп-слово: «Гриффиндор». Очевидно, Том не собирался останавливаться, ведь тогда придётся прервать то, что, очевидно, доставляло ему неописуемое удовольствие. Он замер, но остался внутри неё, бормотал ей на ухо ободряющие слова, пытался помочь ей это пережить, массировал её клитор, пока она не всхлипнула от боли и не толкнула в отчаянии его бёдра. Он медленно вышел, извинился, а затем затащил её с собой в душ, целуя каждый дюйм её тела, натирая её мылом с ароматом роз. Он одержимо фотографировал её обнажённое тело и снимал видео, в которых она сосала его член или они трахались, а она потворствовала ему, хоть ей и было стыдно потом на них смотреть. Даже когда у неё начались месячные, ему было плевать на кровь, плевать на пятна на полотенцах, которые он подкладывал под неё, плевать на багрово-красный, в который окрашивались его член и её бёдра. Вообще, он как будто бы этим наслаждался, трахал её ещё жёстче, ещё отчаяннее, шептал ей на ухо ещё более грязные слова, использовал кровь, чтобы подстегнуть свою фантазию о том, как берёт её против воли, насилует и терзает её, что он — причина разрушений между её ног, а не её собственное тело. Она ему подыгрывала, брыкалась в его руках, умоляла остановиться, уверяла, что усвоила урок и что не расскажет ни одной живой душе, если он отпустит её, и кончил он так, что почти взорвался. Том никогда не спрашивал о Роне. Ни его имя, ни как они познакомились, ни как он зарабатывает на жизнь. Он никогда не спрашивал, была ли между ними интимная близость, никогда не задавался вопросом, означало ли то, что Гермиона несколько раз говорила, что проводит время с Джинни и Гарри, что Рон тоже там был, никогда не проявлял ни малейших признаков ревности. Как будто он с удовольствием делает вид, что Гермиона просто жила одна в своей квартире, любила ужинать одна и спала одна в своей постели. Словно Рона и не существовало. На её день рождения Том подарил ей сногсшибательное чёрное шёлковое платье для похода в «Крестраж». Гермиона ахнула, когда его увидела, она не знала этого французского бренда, но сразу обратила внимание на качество и изысканность. Оно село идеально и было именно таким, каким Гермиона мечтала. Простое, элегантное, чувственное. Она чувствовала себя в нём не просто красивой. Она чувствовала себя могущественной. Пусть Том и закрасил фломастером цифру на ценнике, Гермиона поднесла его к свету и выпала в осадок, когда увидела три нуля. Ей не особенно нравилось говорить о деньгах, она не спрашивала, сколько именно унаследовал Том от своего покойного отца, считая это невежливым, но теперь ей стало… любопытно. А ещё Гермиона понятия не имела, что он знает, что она переживала из-за того, что ей нечего надеть на ужин. Она ему не рассказывала, что накануне вечером у неё случилась истерика перед шкафом, и она в слезах вывалила почти половину своих вещей на пол. Платье, которое она собиралась надеть, больше на неё не налезало, ведь она так охуительно питалась в течение месяца с Томом, а все остальные её вещи, которые были ей впору, были не то. А затем она накричала на Рона за то, что он сказал, что она слишком остро реагирует и что она во всём отлично выглядит, так что они оба могут прийти в джинсах и свитерах. И пусть она знала, что Рон хотел как лучше, не помогло и то, что теперь даже звук его голоса в её ушах отдавался скрипом гвоздя по стеклу. — Спасибо, — тихо сказала она. — Тебе правда не стоило. — Но мне этого хотелось, — притянул он её ближе, обхватил руками и нежно поцеловал в лоб. — Оставайся со мной. После своего ужина, — пробормотал он. — Оставайся. У меня для тебя ещё один подарок. Ей не стоило. Она знала, что не стоило, потому что она знала, что он просил её остаться не просто на ещё одну ночь. Она знала, что он просил её окончательно бросить Рона, выбрать его, несмотря на риск разрушить дружбу с Джинни и Гарри, начать с ним новую главу своей жизни. Она знала, что одну дверь это закроет навсегда. Но впервые за очень, очень долгое время она была счастлива. Он видел её, а она — его. И когда она была с ним, зуд в её мозге как будто стихал, порывы не исчезли до конца, но успокоились и притупились. Это было чудом. Он был чудом, и она хотела его. Она хотела делить с ним и дни, и ночи. И даже если они знали друг друга всего лишь месяц, она хотела провести с ним всю жизнь. Она хотела по ночам танцевать с ним без музыки посреди гостиной, жаловаться по утрам о том, что он стянул с неё одеяло, или о его несвежем дыхании, и ей будет плевать и на то, и на другое. Она хотела завести с ним семью, ту, в которой они уж наверняка не повторят грехи своих родителей. Она хотела с ним состариться, слушать, как он ворчит о боли в суставах, и беспокоиться о морщинах на лице и серебряных прядях в своих волосах. Она хотела умереть с ним. — Хорошо, — прошептала Гермиона. — Я останусь. Когда Том её целовал, она чувствовала триумф. Когда Том её целовал, она чувствовала магию. Когда Том её целовал, она чувствовала любовь. Когда Том её целовал, она чувствовала себя дома.