Лучшая часть — глаза / The Eyes Are The Best Part

— Уверен, в «Крестраже» нанимают частных детективов, — сказал Гарри в «Убере» по пути в «Крестраж». — Шерстят наши соцсети, смотрят, куда мы любим ходить и что есть. — Это слишком очевидно, — парировала Джинни. — К тому же множество людей не сидит в соцсетях! — Может, они расспрашивают друзей и родных? — предложил Гарри. — И заставляют их подписывать соглашения о неразглашении? — Если так, то им бы пришлось допрашивать нас троих ради твоего блюда, Гарри, — сказала Гермиона раздражённым тоном. — А они так делали? В ответ она фыркнула. Джини захихикала: — Возможно. — Как думаешь, что тебе подадут? Гарри покачал головой: — Не задавай мне таких вопросов, Гермиона. Я даже не знаю, что хочу съесть на завтрак, а сейчас еду на ужин, где мне подадут что-то, что я хотел, но даже не знал, что этого хотел. Зато я знаю, что подадут тебе. — Как? — нахмурилась Гермиона. — Откуда? — И я знаю, — улыбнулась Джинни. — Это легко. Предсказуемо. Дегустационный сет, потому что ты любишь шиковать. И в каждом блюде будет что-то экзотичное, от закуски до десерта. Гермиона закатила глаза. Она ненавидела слово «экзотичный», ненавидела, что это подразумевало, что у неё другой вкус, необычный, чужой, ненормальный. Боже сохрани, ей мало фиш-энд-чипс и сосисок с пюре. — Ну, а я знаю, какой у тебя будет напиток, Джин. На долю секунды они уставились друг на друга. — «Негрони», — широко улыбнулась Гермиона. — Я только хотела сказать, — широко улыбнулась в ответ Джинни. — Spagliato. — Oooh. — With prosecco in it. — Ooh, stunning. — ПИПЕЦ! — взревел Рон. Гермиона подпрыгнула на месте и повернулась к Рону. На ней были его «Эирподсы», и он смотрел в телефон матч по футболу. Как его при этом не укачало, оставалось для неё вопросом. — Рон, — огрызнулась Джинни. — Ты можешь быть нормальным человеком и пообщаться с нами? Это день рождения Гермионы, ну ёпрст. — Прости, — промямлил Рон. — Мы пропустили штрафной. И я подумал, мы пока что не в ресторане, а всего лишь в «Убере». Ты же знаешь, что там я этого делать не буду, — посмотрел он на Гермиону. — Ты же не возражаешь, дорогая? Конечно, она возражала. Конечно, она хотела, чтобы он отложил телефон и присоединился к разговору. Конечно, она хотела, чтобы он вёл себя хотя бы как Гарри, которому нравился футбол не меньше, чем Рону, но ему было достаточно периодически подсматривать в телефон и проверять счёт, а затем он убирал сотовый в карман брюк. Она хотела, чтобы он сказал комплимент её волосам, на укладку которых она потратила почти два часа. Она хотела, чтоб у него отвисла челюсть, когда она вошла в их спальню в чёрном шёлковом обтягивающем миди-платье. Она хотела, чтобы он заметил синяки на её шее, которые она замазала косметикой, и что это не ожоги от плойки. Она хотела, чтобы он спросил её напрямую, почему она каждый день так долго принимает душ, потребовал ответа, почему она больше не обнимается с ним перед сном, почему весь прошлый месяц отвечала отказом на все попытки заняться сексом. Она хотела, чтобы он понял, что то, что она оставляет ему меньше замечаний и меньше его пилит, значит, что она сдалась. Она хотела, чтобы он понял, она собирается его бросить. Она хотела, чтобы он боролся за неё, даже если и потеряет. — Конечно, я не возражаю, — беспечно сказала Гермиона. Рон благодарно улыбнулся: — Спасибо, Миона, — его взгляд вернулся к экрану.

***

— Добро пожаловать в «Крестраж». Полагаю, вы Гермиона Джин Грейнджер, Гарри Джеймс Поттер, Джиневра Молли Уизли и Рональд Билиус Уизли? Хостес была высокой, и вместе с тем ей хватало уверенности надеть каблуки в дюйма четыре. У неё были длинные, густые и блестящие волосы цвета воронова крыла, а на правой руке она носила кольцо из увесистого изумруда в обрамлении бриллиантов. На левой руке на безымянном пальце у неё был платиновый обод, украшенный бриллиантами. Подобных колец Гермиона не ожидала от хостес в ресторане, каким бы он ни был признанным. Но больше всего выделялись её глаза. Тёмные, с тяжёлыми веками, в них виднелась какая-то искра, намёк, что в ней таится больше, чем может показаться на первый взгляд. — Меня зовут Беллатрикс Лестрейндж, — улыбнулась женщина, проверяя их удостоверения личности. — Как приятно со всеми вами наконец-то познакомиться. Здесь, в «Крестраже», нам не терпится подать вам лучший ужин в вашей жизни. — Какое дерзкое заявление, — издал Гарри смешок. — И мы так говорим неспроста, — повернулась Беллатрикс, чтобы взять маленькую плетёную корзинку. — Напоминаю, в «Крестраже» запрещено пользоваться телефонами за столом. Будьте уверены, мы храним их под замком на протяжении всего вашего пребывания здесь. Все четверо бросили свои телефоны в корзинку, хоть и Рону этого хотелось меньше всего. Беллатрикс поблагодарила их и отошла от стойки, скорее всего, чтобы спрятать телефоны в комнате хранения. — А если какое ЧП? — проворчал он себе под нос. Джинни закатила глаза: — И это ЧП — начнутся пенальти? Рон открыл рот для ответа, но быстро смолк при звуке цокота каблуков. — Спасибо за ваше терпение, — размеренно сказала Беллатрикс по возвращению. — Пожалуйста, следуйте за мной в ваши комнаты. Это тоже отличало «Крестраж» от остальных заведений. Люди ели в комнатах, а не в общем помещении. В ресторане утверждали, что это сделано для того, чтобы гости не отвлекались на чужие блюда, не завидовали еде, в которой даже не могли быть уверенными, что она им понравится, а может, и которую они никогда не попробуют. По крайней мере, у друзей можно попросить попробовать их еду. У незнакомцев — нет. Добравшись до комнаты, Беллатрикс открыла дверь и вошла внутрь. Интерьер был тёмным, освещённым лишь пламенем свечей, с лепестками роз на полу. Гермиона понимала, что это романтично, но лично ей казалось, что эти свечи — опасность возгорания. — Здесь будут мистер Поттер и мисс Уизли, — показала Беллатрикс на стол посреди комнаты. — Ваши аперитивы уже готовы. Гермиона взглянула на стол — и вот он. «Негрони спальято» с «Просекко» для Джинни. «Олд фешен» для Гарри. Два бокала шампанского для них обоих. Но… — Прошу прощения, — начала Джинни. — А мы… Мы не будем сидеть вместе? Я делала бронь на четверых. Беллатрикс лишь улыбнулась и начала двигаться к двери на выход. — Э-э… Ладно, — пошёл Гарри к своему месту, и Джинни последовала за ним после секундного замешательства. — Всё в порядке, Джинни, — заверил её Рон и последовал за Беллатрикс. — Уверен, что тут рассаживают по парам. Веселитесь. Сердце Гермионы бешено билось, пока она шла за ним. Ничего не в порядке. От одной мысли об ужине наедине с Роном ей хотелось умереть. Её сердце остановилось, когда Беллатрикс открыла дверь. Комната была точь-в-точь паб Рона с тёмными барными стульями, фотографиями в рамках на стенах, флагами «Манчестер Сити» на стропилах. Там даже был огромный экран, по которому крутили матч. На одном из столов его уже ждала пинта «Гиннесса». — Чёрт возьми, — у Рона отвисла челюсть. — Это… Как… — он повернулся к Гермионе с широкой улыбкой на лице. — Разве это не идеально? Вау. Поверить не могу. Это шутка? В «Крестраже» взломали её разум и вытащили наружу её худший кошмар? В пабе, наедине с Роном, с футболом на фоне, даже без телефона или книги, чтобы отвлечься? — Мы надеемся, что вам пришлось по вкусу, — вежливо сказала Беллатрикс, но Гермиона была готова поклясться, что расслышала в её голосе нотку снисходительности. Или, возможно, это было её воображением, проекцией собственных чувств. — Мисс Грейнджер, следуйте за мной. О, слава богу. Она испустила глубокий вздох облегчения — не могла удержаться — и тут же повернулась к Беллатрикс. — Стой! Миона! Гермиона замерла и обернулась: — Да? Она не знала, что ей хотелось, чтобы сделал или сказал Рон. Хотела ли, чтобы он настоял на том, чтобы она осталась с ним, или чтобы отказалась от комнаты, чтобы поужинать вместе? Ни за что. Хотела ли она, чтобы он хотел быть с ней в её день рождения, чтобы ему была противна мысль разлучиться? Конечно. — С днём рождения, — тихо сказал он. — Я люблю тебя, — он наклонился и нежно поцеловал её в губы. Гермиона подавила в себе инстинктивное желание отодвинуться и позволила этому случиться, подарила ему последний поцелуй, что-то милое на память. Поцелуй быстро закончился, и Рон закрыл за собой дверь. Гермиона повернулась к Беллатрикс, которая изучала её внимательным, бесстрастным взглядом. — Так что насчёт моей комнаты? — спросила Гермиона через несколько слишком долгих секунд неловкого молчания. Беллатрикс быстро заморгала, и к ней снова приклеилась улыбка, но на этот раз она почти казалась вымученной: — Да, за мной, мисс Грейнджер. Они вместе прошли мимо пяти других дверей, пока наконец не оказались в конце коридора. — Эта — Ваша, — тихо сказала Беллатрикс, открывая дверь. В комнате было темно, хоть глаз выколи, Гермиона ничего не могла разглядеть, даже очертаний. Если бы она не знала, то решила бы, что в комнате пусто. Темнота была жуткой, практически неестественной. — Выключатель внутри, слева от двери, — объяснила Беллатрикс и взмахом руки указала на комнату. Гермиона зашла внутрь и лишь на одно запоздалое мгновение поняла, что Беллатрикс не пошла за ней в комнату, как с Гарри, Джинни и Роном. Дверь закрылась за ней, и щелчок замка был очевидным в тишине. Гермиона нахмурилась, нащупала дверную ручку и попыталась её повернуть, но встретила сопротивление. Какого хуя? «Свет», — сказала себе Гермиона. Свет. Она шарила по стене слева, как сказала Беллатрикс, в поисках выключателя. Нащупав его, она щёлкнула вверх, повернула голову — и замерла на месте. Нет… Нет, нет, нет, нет. Это невозможно, абсолютно невозможно. Это была её спальня. Нет, не та, что она делила с Роном. Это была её спальня, крошечная студия, в которой она жила до встречи с Гарри, Джинни и Роном. Ни одна живая душа, кроме неё, не бывала внутри, но вот она перед ней. Двуспальная кровать в одном углу, крошечная кухня в другом. Тёмно-синий диван, шаткий журнальный столик из оцарапанного дерева, выцветший ковёр. У Гермионы перехватило дыхание, и от увиденного все её органы чувств охватила паника, подавившая всё остальное, воцарившаяся над её инстинктами. Эта комната хранила только воспоминания, воспоминания, которые она хотела запереть и засунуть в самые глубокие хранилища, где до них даже не дотянется свет. Воспоминания, которые сейчас вытащили на поверхность. Она тут же повернулась, чтобы выбежать из комнаты, убежать, сделать хоть что-то, но сколько бы она ни дёргала ручку, та не поддавалась. Она кричала и колотила в дверь плечом снова и снова, пыталась выбить её, но ничего не помогало. Стены смыкались над ней, потолок осыпался на голову, а она всё ещё была в ловушке. Нет. Нет, нет, нет, нет. Её глаза метались по комнате, высматривали что-то, что могло бы ей помочь, освободить её, и тут она остолбенела снова. Она не заметила кое-что на крошечном круглом обеденном столе у изножья кровати. Стакан «Слёз тунца» — чхамчхи нунмуль чу. Её взгляд медленно перешёл на тарелку с едой. Это была рыба на пару целиком. Гермиона таращилась на рыбину с торчавшей к потолку головой, её рот был раскрыт, усики — нет, барбусы, не усики, барбусы — поникли в луже соевого соуса, в котором лежала рыба. Она была посыпана зелёным луком, а от белой плоти под тёмно-серой чешуёй всё ещё поднимался пар. В последний раз она пила и ела именно это три года назад, в ресторане в Сеуле, прямо перед тем, как она очнулась в больнице с откушенным от ноги куском. Она услышала, как со щелчком открывается дверь, но не пошевелилась. Она знала, кто это, узнала по звуку шагов и, наконец, сложила два и два. Гермиона подняла взгляд и не смогла удержаться от резкого вдоха под взглядом чёрных как смоль глаз Тома Марволо Риддла. Они больше не были грозовыми серыми. Нет, казалось, что она тонет в растопленном обсидиане, теряется в бездонном пруду тени и ночи. Том наклонился к столу с парой палочек в своих длинных, бледных пальцах. Он со знанием дела вытащил пропаренный глаз из головы рыбы, оставив лишь пустую глазницу. Уголки губ Тома поднялись вверх, он выпрямился и забросил глаз целиком в рот. — Восхитительно, — пробормотал он, медленно жуя с тихим чавканьем железистого слоя, дающего лёгкий хруст. — Лучшая часть — глаза, скажи? И тут он подмигнул. Гермиона упала в обморок.