Лучшая часть — глаза / The Eyes Are The Best Part

Лондон Гермиона объехала всю Юго-Восточную Азию, ела уличную еду с лотков, на шпажках, засиженных мухами, и ни разу не отравилась. Она делала всё то, что говорили не делать: ела свежие овощи, пила из-под крана, добавляла в напитки лёд, — и всё равно ничего. У неё был железный желудок. Он никогда её не подводил. И всё же её как будто переехало грузовиком. У неё болело всё тело, и её тошнило, как никогда прежде, даже с перепоя, и вскоре она потеряла сознание. Ей было холодно, но в то же время било в лихорадке, и она была готова поклясться, что похудела от всех тех перебежек к туалету в своей новой студии. Гермиона лежала на полу голой, прижимаясь щекой к холодной белой плитке. Крошечная её часть гадала, не съела ли она что-то, что вызвало бы такую реакцию, но куда большая её часть понимала, в чём дело. После Сеула Гермиона делала всё, как положено. Она не притронулась к алкоголю с той секунды, как проснулась в больнице. Она знала о риске опиатов для притупления боли, добуквенно следовала указаниям врача, принимала таблетки строго по назначению, ни больше ни меньше. Она принимала их, пока они не закончились. Она принимала их, думая, что с ней всё будет в порядке, потому что их прописал доктор, потому что она не из тех, кто играет с огнём, когда дело касается таких вещей. Она не дура, но сейчас чувствовала себя пиздец какой тупой. Гермиона простонала и, пошатнувшись, поднялась, вывернув остатки содержимого желудка в унитаз, рыгая и тяжело дыша, когда пропитанные кислотой кусочки тоста падали в унитаз. Смыла и снова легла. Она коснулась внутренней стороны бедра, осторожно обводя пальцами шрам. Доктора заверили её, что он зарастёт, что с последними наработками в пересадке он просто сольётся с её кожей. Всё ещё болело. Гермиона не знала, почему до сих пор, но именно поэтому она продолжала принимать таблетки из пластиковой оранжевой тубы. Может, это психосоматика. Может, это даже не реальность. Может, её разыгрывает её разум, может, это её ёбанный мозг прикидывается, что больно, потому что он жаждал почувствовать, как парит в небе, жаждал полного и абсолютного блаженства на несколько часов в день, чтобы она могла забыть каждую ужасающую мысль, которая когда-либо проносилась у неё в голове, образы крови и ран, и плоти, и криков. Жаждал оказаться в месте, где жизнь не просто мирная, но и прекрасная. Когда пришли мурашки, когда тошнота стала невыносимой, когда ей показалось, что её живот протыкают тысячей ножей, она обратилась к своему доброму другу, единственному другу, «Гуглу», и к своему ужасу обнаружила нечто, о чём не знала, когда забросила в рот первую белую таблетку: у некоторых людей опиоидная зависимость может начаться уже через пять дней. Доктор дал ей двухнедельный запас таблеток.

***

Всем известно, что зависимости сложны. Все это знают, потому что читали об этом, потому что им постоянно говорят, что это сложный путь, что это болезнь, а не выбор. Но все всё равно думают, что зависимости последовательны. Детокс-программа, рехаб, терапия, поддержка друзей и семьи. Если как следует постараться, если взять судьбу в свои руки, если посмотреть на себя в зеркало, если просто попытаться, то назад не откатишься. Выдержишь. Но всё не так просто. Всё непросто, если нет денег на детокс, на рехаб, на терапию, и нет ни настоящих друзей, ни настоящей семьи. Всё непросто, даже если всё это у тебя есть. Гермиона не дура. Она знала, что у неё хуёвые отношения с алкоголем, с которыми она решила покончить, когда от неё откусили плоть так, что доктора решили, что это был дикий зверь с бешенством. Она знала, что не стала зависимой от опиоидов только потому, что принимала обезболивающие по возвращению из Сеула, но сейчас проходила через синдром отмены. У неё больше не было таблеток, и она понятия не имела, где взять ещё. Она знала, что можно попытаться пойти к врачу и заявить о хронических болях, но, согласно интернету, это больше не работает. Она знала, что может завернуть за угол и кое-что кое у кого попросить: «Викодин», «Оксиконтин», «Перкоцет», — но, согласно интернету, так больше не делают. Нет, в интернете говорили, что героин куда более реалистичный вариант, он дешёвый и легкодоступный, а когда подсядешь на героин, можно перейти на фентанил. И слово «фентанил» было куда более ужасающим, чем зуд в её голове. Так что Гермиона блевала, пока ей больше нечем было блевать, потела, пока в ней не осталось пота, срала в унитаз, пока не показалось, что её кишечник вытянули из тела. И после этого всё закончилось, и на этом должен был настать конец. Но всё не так просто. Непросто, потому что, когда Гермиона вышла на работу, в первый день её начальник пригласил её на обед, подмигнул и сказал, что она может заказать себе выпить, и он сделает то же самое, а разве не каждый пост в блогах говорит о том, что, чтобы произвести хорошее первое впечатление на работе, надо повторять заказ своего начальника? Непросто, потому что в конце недели все пошли в бар после работы, и её коллеги заказали ей выпивку и сказали: «Поздравляем, ты выдержала!» Непросто, потому что каждый раз по пути домой она проходила мимо алкомаркетов с дешёвой выпивкой и пабов с громким смехом, и баров, полных кислых, фруктовых и таких эстетически приятных коктейлей, что они так и просились их сфотографировать и выложить в соцсети. Непросто, потому что в каждом ресторане, куда она приходила, поверх меню клали барную карту, потому что официантки спрашивали: «Что будете пить?» — а она знала, что это не означает стакан воды. Непросто, потому что однажды утром она проснулась с коликами в желудке, которые не могла объяснить, и сколько бы она ни принимала «Тайленола», они не уходили. Она выпила лекарство, которое ей прописал врач на случай отравления в Азии, но даже это не помогло. Было так больно, что в какой-то момент она решила, что у неё рак желудка, ведь так говорили в интернете, так, что она даже вызвала «Убер» в неотложку, а водитель выжимал педаль газа, потому что она стонала и кричала, и он подумал, что она умирает. И когда она там оказалась, то к своему ужасу поняла, что медсестра вколола ей морфин, ведь она в агонии, а боль надо лечить, и Гермиона была под таким ёбанным кайфом, упиваясь не только облегчением, но и тишиной. Непросто, потому что, когда её выписали, не обнаружив в её животе на томографии и в анализах крови ничего смертельного, сказав, что, скорее всего, это было просто расстройство желудка, что ей лишь нужно неделю попить бульон, медсестра ей подмигнула и предложила дозу морфина на дорожку. И даже тогда Гермиона держалась. Она заказывала лимонад на обеде с начальником. Отдала заказанный для неё напиток коллеге, сказав, что у неё аллергия на сироп агавы и ей нельзя «Маргариту», а затем весь вечер пила диетическую «Колу» с долькой лайма, уверяя, что это «Ром-кола». Она проходила мимо магазинов и пабов, и баров, пока не добиралась до своей студии и рыдала, потому что ей так хотелось этой ебучей выпивки, чтобы просто ничего, на хуй, не чувствовать. Она отказалась от укола морфина, которым медсестра трясла перед ней, как конфеткой на Хэллоуин, пусть и знала, что отчаянно, отчаянно его хотела. Всё это она делала, потому что она хорошая. Она потрудилась и подала документы в аспирантуру, пусть и понятия не имела, как сможет себе это позволить. Она ходила на бесплатные занятия йогой в ближайшем парке и наконец-то смогла сесть в аштавакрасану. Она напрягалась и готовила, а не заказывала вечные доставки. Она хорошая. Но быть хорошей наяву означало быть плохой во сне. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она не видела снов о человеке, который её укусил. Нет, это она погружала свои зубы в чью-то плоть на внутренней стороне бедра и отрывала её.

***

Его звали Кормак, у него были русые волосы, а глаза — гипнотически-ореховые. Он был инвестиционным банкиром и так себя и вёл, невзначай вставлял, что на международных рейсах летает только бизнес-классом, и сначала заказал бокал красного вина, затем мартини, а после — виски со льдом. Гермиона потягивала свою диетическую «Колу», накручивая пасту на вилку. Кормак говорил о чём-то, что считал важным и впечатляющим, например, об охоте и стрельбе со своим дядей — членом шотландского парламента от Хайленда, всё потому, что она упомянула, что училась в школе-интернате в Шотландии. — Не хочешь уйти отсюда? — перебила его Гермиона. — Я живу неподалёку. Кормак моргнул, и на его лице появилось ошеломлённое выражение, но Гермиона не могла сказать, этот шок был потому, что его перебили посреди рассказа, или потому, какой она была прямолинейной. Она познакомилась с ним в «Хинже», чтобы с кем-то потрахаться на одну ночь и отвлечься от собственных мыслей, но не хотела связываться с мужчинами, которые сидят в «Тиндере». В профиле Кормака были его лучшие, самые удачные фотографии, но в его ответах не было никакой индивидуальности. На промт «Лучший способ пригласить меня на свидание…» он ответил: «Спросить меня, лол». Он был высоким, поджарым и выбрал «другое» для своих политических взглядов, что означало, что он консерватор, но не хотел этого признать и упустить шанс поебаться с женщинами, которые этого не разделяли. На вид он был не из тех, кто будет написывать после, а значит, он был идеален. — Хорошо, — сказал Кормак, быстро вернув себе самообладание. — Ага. Я за. Он заплатил за их ужин, и они пошли к ней домой. Гермиона вытащила пачку сигарет и вставила одну в рот, без усилий её подожгла и глубоко затянулась. Кормак искоса на неё посмотрел: — Эта фигня тебя убьёт, — прокомментировал он. Гермиона выдохнула и повернулась в сторону, чтобы выдуть дым на улицу: — Правда? Я понятия не имела.

***

Когда они зашли в её студию, Гермиона сняла обувь и сразу же пошла на кухню, чтобы налить себе стакан воды, ведь она знала, что людям не нравится вкус пепла и дыма. Кормак вжался в неё, и она ахнула, край столешницы давил ей в живот, а его руки тут же задрали её юбку и обнажили красные кружевные трусики, которые он с неё содрал, хлипкая ткань просто порвалась. — Ну разве не скользкая бестия? — сказал он низким голосом. — Не смогла даже дотерпеть до кровати. Она слышала шорох его опускающихся брюк. Она слышала, как рвётся фольга. — Ёбанная шлюха, — бормотал Кормак, натягивая презерватив на свой член, пристраивая его к её входу, а затем резко вошёл в неё. Гермиона сдавленно вскрикнула, стоило ему ворваться в неё. Она ещё не намокла, совсем не была к нему готова. Неважно, что на презервативе была смазка. Ей казалось, что её влагалище горит огнём, и не от удовольствия, а как будто её широко раскрыли и растянули, как тугую резинку, которая тут же приняла первоначальную форму. Она стиснула зубы, пока он её трахал, шипела, пытаясь заставить себя расслабиться, позволить естественной реакции организма увлажнить её вагину, но это было сложно, потому что Кормак рычал ей на ухо, как животное, и… Он что, в обуви у неё дома?! — Стой, погоди… — прохрипела она, но Кормак схватил её за горло и крепко сжал, продолжая её трахать, ещё жёстче и сильнее. Раньше мужчины её душили во время секса, и ей это нравилось, даже можно сказать, она это любила: потерю контроля, мысль «вау, я могу умереть прямо тут», — что добавляло нечто прекрасное всему сексуальному опыту, но проблема была в том, что она не могла говорить, не могла сказать ему снять его ёбанные ботинки. — Тебе это пиздец как нравится, скажи, Гермиона? — дразнился Кормак. — Грязная шлюшка. Ты обожаешь, когда тебя душат и ебут. Я же вижу. Она становилась мокрее, это правда, и больше не было больно, но это была обычная реакция её тела, чтобы усмирить ощущения ебли долгих минут без единой секунды прелюдии. Гермиона отчаянно вцепилась в его руку, пытаясь отодрать её со своей шеи, и когда он отпустил её, то принялась хватать ртом воздух, сипеть, дрожать. — Нет, стой, — ахнула она. — Я серьёзно, я… Кормак схватил её за челюсть и дёрнул в сторону, оставив на ней зверский поцелуй, чтобы прервать её протесты. И тогда Гермиона простонала. Не от ощущения его губ, но из-за вкуса, потому что на вкус он был как виски. Её язык шарил по каждому дюйму его рта, отчаянно пытаясь найти источник, обнаружить чудесным образом сохранившиеся капли. Кормак отодвинул свой рот и… Плюнул ей в лицо. — Ты омерзительная на вкус, — злобно протянул он, пытаясь долбиться в неё членом. Из всех кинков, к которым она втайне тяготела, плевки не были одним из них. Она ошеломленно ахнула и не успела что-то сказать, не успела ощутить, насколько ей было мерзко от его слюны и флегмы, стекающей по её щеке, Кормак схватил её за волосы и жестоко опустил вниз. Гермиона старалась вырваться из его хватки, но одна его рука прижимала её лицо к гранитной столешнице, а другая удерживала её бедро так, чтобы он мог продолжать её трахать. — Кормак, прекрати, — положила она руки на его бёдра, пытаясь оттолкнуть его. — Прекрати, я хочу, чтобы ты остановился. Я не… — Как часто ты это делаешь? — протянул он. — Почему, ты думаешь, на мне презерватив? Думаешь, я бы рискнул выебать бы тебя без защиты? Грязная ёбанная шлюха. Теперь он долбился в неё, толчки прижимали её к столешнице, били краем в живот снова и снова, и Гермиона захныкала. Было больно. Больно так, как когда она поехала в больницу, больно так, как когда медсестра дала ей морфин, и, о боги, если бы у неё сейчас был морфин, может, ей было бы хорошо, но у неё его не было, а Кормак не останавливался, он не останавливался и носил свои ебучие ботинки в её ебучем доме и насиловал её прямо в её ебучем доме. Будь она хорошей, она бы обмякла на столешнице своей кухни, закрыла бы глаза и изо всех сил попыталась думать о чём-то другом, пока он не кончит. Будь она хорошей, она бы изо всех сил попыталась бы об этом забыть, потому что обратиться в полицию — не вариант. Она написала ему первой в «Хинже», она выбрала ресторан возле дома, она пригласила его к себе, она не протестовала, когда услышала звук расстёгивающейся ширинки, когда он натянул презерватив, она позволила ему выебать себя на кухонной столешнице, она стонала, когда он её поцеловал, а полиция и присяжные по какой-то причине не понимали, что лишь потому, что она всё это сделала, не значит, что она хотела этого. Будь она хорошей, она бы проработала это в психотерапии, потому что сейчас она была трезвой как стёклышко, а значит, ничего не забудет. Нет, она будет всё это помнить, но будь она пьяной вусмерть, то не запомнила бы и секунды. Гермиона устала быть хорошей. Посмотрите, к чему её это привело. Она убрала руку с бедра Кормака и схватила ближайший к ней кухонный нож. Может, он и не был острым, как японская сталь, она купила его в пригороде Бали после того, как увидела, как выверенно и кропотливо одна женщина зарезала им свинью и накормила ею себя и мужа. Гермиона без колебаний взмахнула ножом позади себя и вонзила его глубоко в бок Кормака, а затем выдернула обратно. Кормак закричал и вышел из неё, а его руки в ту же секунду коснулись раны. — Ты ударила меня ножом, — озадаченно сказал он. Гермиона медленно повернулась, тяжело дыша от вида струящейся из него крови, пачкавшей его белую рубашку. Его член по-прежнему торчал с по-прежнему натянутым на него презервативом. Брюки лежали вокруг его щиколоток. Выражение шока на его лице было похоже на то, что было у него в ресторане, когда она его перебила. — Ёбанная пизда, ты ударила меня ножом! — взревел Кормак. Но Гермиона едва ли его слышала, потому что в эту секунду… В эту секунду она чувствовала ликование. Могущество. Бессмертие. Гермиона восхищённо таращилась на нож, на багровые следы на стали и медленно поднесла его к своим губам. Её язык выскользнул и облизнул лезвие, и она простонала от привкуса меди. Он был пиздец идеальным. — Какого хуя, — прошептал Кормак, прижимая к боку руки в попытках остановить кровь. Он начал пятиться, неловко переминаясь, а его член больше не был длинным и твёрдым, но маленьким и мягким, и презерватив упал на пол. — Какого, блядь, хуя. Гермиона могла чувствовать вкус его страха, и это было великолепно. Она закричала, бросившись на него, повалив его на землю, опуская нож глубоко в его грудь. Снова. И снова. И снова. И снова. И снова. Гермиона сбилась со счёта, потерялась в своём безумии, потерялась в своём ликовании, потерялась в своей жажде крови, потерялась в своём экстазе, потерялась в своём удовольствии. Она восторженно смеялась, этот кайф было не описать словами, не сравнить с принятыми ею таблетками, не сравнить с морфином, впитавшимся в её вены. Она резала Кормака снова и снова, и снова, и снова, истекала слюной от хлюпающих звуков, от привкуса меди, от запаха железа, от вида багряной разорванной плоти, от ощущения деревянной рукоятки ножа, скользящего в её руках из-за покрывающей его крови. Когда Гермиона наконец-то остановилась, она посмотрела на истерзанное, разрубленное тело под собой. Любая надежда на оправдание самозащитой в глазах правосудия испарилась, и она знала, знала, что не сможет избежать наказания. Её взгляд задержался на лице Кормака. Его она не тронула, ведь она признавала, что он был симпатичным. У него была сильная челюсть и высокие скулы. Он был похож на главного героя романтичного фильма. У него были потрясающе красивые ореховые глаза. Гермиона остановилась, но она была уверена, что не закончила, ведь она отправится в тюрьму на пожизненный срок за убийство человека, и не могла не попробовать. Это был её единственный шанс сделать то, что преследовало её с той самой секунды, как она очнулась в больничной палате в Сеуле, и она его не упустит. Гермиона уронила нож, который звякнул о кафельный пол на кухне. Она потянулась к глазу Кормака. Её пальцы погрузились в него, оттягивая веки, проскальзывая в глазницу. Она смеялась, прокручивая его. Она смеялась, вытягивая его. Она смеялась, выдирая его красивый ореховый глаз с болтающимся кровавым корнем. Она ликовала. Она чувствовала себя живой. Она чувствовала, как изголодалась. Она была под таким ебейшим кайфом. Гермиона облизнула губы. Каждый знает, что лучшая часть — глаза.