Новый Бог мертвых

      На протяжении следующих двух недель Вэй Усянь работал не покладая рук — и не столько из необходимости, сколько в попытке заглушить собственные мысли. Обязанности Бога Мёртвых росли, как снежный ком: то новые души, то отчёты в канцелярию, то мелкие поручения от Линвэнь, которые она по-прежнему преподносила под видом «заработка добродетелей». С каждым днём он всё сильнее чувствовал себя не Божеством, а подневольным чиновником, зажатым в клетке из чётко прописанных свитков и указов.       С Цзинь Цзысюанем он если и общался, то редко, сухо, исключительно по-деловому. Порой они перекидывались парой слов, больше похожих на дипломатический обмен, чем на беседу двух друзей, недавно разделивших вино. Ни намёка на ту искреннюю теплоту, что едва пробилась между ними в тот вечер на веранде. Вэй Ин и сам не пытался развивать их общение — всё же он был занят… или, может быть, просто прятался.       Но куда сильнее он избегал Богиню Семьи. Её дворец находился всего в паре улиц от его собственного, и всё же Вэй Усянь словно инстинктивно выбирал самые дальние маршруты, лишь бы случайно не оказаться поблизости. Он боялся. Боялся потревожить её, смутить. Боялся увидеть на её лице — пусть даже на бессознательном — презрение или боль. А больше всего он боялся увидеть в её глазах доброту, которую он уже не считал заслуженной.       Полуденное солнце било в окна, заливая рабочий зал золотистым светом. Кисть под его рукой ловко и привычно выводила чёткие иероглифы на длинном свитке — отчёт о числе душ, направленных им в Диюй для перерождения. Чернила ложились плавно, линии были ровными и точными — до того момента, как внутри его головы раздался резкий, отчётливый голос.        «А-Ли очнулась!»       Это был Цзинь Цзысюань. В его голосе звучала искренняя, почти детская радость, которая сразу же пронзила грудь Вэй Ина, словно раскалённая игла.       «И она хочет увидеться с тобой.»       Кисть дрогнула в руке, мазнула в сторону, оставив широкую смазанную кляксу, чёрным пятном поползшую по уже написанному тексту. Вэй Усянь выдохнул и, прикрыв глаза рукой, откинулся назад, позволяя голове опуститься на спинку стула.       Он должен был обрадоваться — и в какой-то мере обрадовался. А-Ли жива, очнулась, с ней всё в порядке. Это было чудом, подарком Небес. Но вместо облегчения его охватила паника. Страх, тяжёлый и вязкий, прилип к коже, к горлу, к сердцу.       Почему она хочет видеть его?       Он ведь был тем, кто её подвёл. Тем, кто не смог защитить, кто чуть не дал ей погибнуть — пусть даже не своей рукой. Призрачный Генерал, Гуаньяо, ловушка — всё это было частью уравнения, но в самом центре оставался он. Его гнев. Его ошибки. Его безумие.       «Если она простит меня… — подумал Вэй Ин, — я всё равно не смогу простить себя.»       И всё же, несмотря на ужас, затопивший душу, внутри него что-то дрогнуло — слабый, болезненный огонёк надежды. Он хотел её увидеть. Хотел услышать её голос. Хотел убедиться, что она действительно здесь, жива, возвысившаяся, ставшая богиней. Но был ли он достоин? Этого он не знал. Не верил.       Вэй Усянь долго сидел в тишине собственного дворца, сжимая пальцами свиток, на котором уже давно высохла размазанная тушь. Голос Цзинь Цзысюаня всё ещё звучал в голове — радостный, тёплый, поразительно живой.       Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть с себя растущее беспокойство. Грудь сдавило так сильно, будто в неё были воткнуты сотни раскаленных стрел. Страх сковывал движения, душил, парализовывал.       Но он встал. Оделся аккуратнее, чем обычно. Убрал волосы.       С каждым шагом к выходу сердце билось сильнее. Он не знал, чем закончится эта встреча, но был уверен: не пойти было бы хуже предательства.       Он стоял перед дворцом Богини Семьи, не решаясь войти в него. Каменные ступени казались бесконечными, словно каждая из них была шагом в суд над самим собой. Ноги налились свинцом, ладони были холодны и влажны от пота, а сердце билось так громко, что, казалось, эхо разносится по всей улице.       По пути сюда он тысячу раз обдумал, как это может случиться. Как он будет вести себя. Что скажет. Но теперь, стоя у порога, Вэй Ин не мог заставить себя поднять руку и постучать. Его горло пересохло, грудь сдавило, как будто всё тело отказывалось подчиняться.       Молчаливые голоса внутри него шептали, змеились, будто отравляя каждую мысль. Но… что-то всё же толкнуло его вперёд — быть может, старая память, быть может, упрямство того самого мальчишки, что когда-то обнимал А-Цзе за колени, прося приготовить его любимый суп из лотосов.       Он поднялся. Постучал. И когда дверь открылась, едва не отшатнулся — не от страха, а от вспышки света, которая, казалось, вырвалась изнутри.       Цзян Яньли стояла перед ним, одетая в лёгкое, почти прозрачное по краям облачное ханьфу, украшенное скромными узорами сливы. Волосы были собраны в высокую причёску, но несколько прядей выбились и мягко обрамляли её лицо. Лицо, которое он помнил — спокойное, нежное, тёплое. Её глаза были ясны, в них не было ни тени гнева. — А-сянь… — прошептала она, едва заметно, как будто это имя давно и бережно хранилось в её сердце.       У него перехватило дыхание. Всё, что было — страх, вина, тревога — застыло внутри, словно время остановилось.       Он опустил взгляд, не в силах выдержать её доброту. Горло сжалось, голос с трудом пробился наружу: — Я… не должен был приходить. Прости. Прости, что не уберёг… прости, что был причиной… всего того. Прости меня.       Девушка не ответила сразу. Она просто подошла ближе. Протянула руку и, как когда-то в детстве, аккуратно, мягко положила ладонь на его щёку. — Ты всегда винишь себя за то, что делал из любви, А-сянь.       Вэй Усянь задрожал. В груди что-то надломилось. Слёзы невольно подступили к глазам, но он сдержал их. Он не имел права плакать перед ней. Но эта ладонь… этот голос… этот взгляд…       Тепло разлилось по его телу, заполнив каждый уголок его сознания. Ему вновь позволили называть её «шицзе» — так, как когда-то давно, в те беззаботные дни детства. Его обнимали так крепко, по-настоящему, с той же нежностью и силой, будто не было тех лет, той боли. И в этих объятиях было прощение — полное, искреннее, без слов. За всё.       

***

      Следующее утро оказалось далеко не лёгким. На территории Ордена Цзян был завершён первый храм, воздвигнутый в честь нового бога. К полудню он уже заполнился людьми — кто-то склонялся в молитве, кто-то молча возжигал благовония, а кто-то шептал о помощи, едва сдерживая слёзы. Их голоса сливались в сплошной поток — шорох, перекаты, неразборчивые мольбы, будто сам воздух начал дрожать от их ожиданий и веры.       Но среди этого гомона один голос звучал для Вэй Усяня особенно ясно. Он будто пронзал череп и сердце одновременно, набатом отдаваясь внутри головы — надрывный, безнадёжный, до боли знакомый.       «Прошу тебя, Вэй Ин… скажи мне, что ты имел в виду. Если это правда… если ты действительно отдал мне своё золотое ядро… то зачем я вообще нужен? Как я могу жить, зная, что всё, что у меня есть — построено на твоей крови и твоих костях?..»       Ему больше не нужно было ни времени, ни раздумий. Он больше не мог выносить это молчание, не мог оставлять брата в этих сомнениях, в этом мраке. Он знал, что не имеет права держать Цзян Чэна в неведении дольше. Тот должен услышать правду. И должен понять: он достоин жизни. Достоин своей силы, своего ордена. Достоин любви.       Сделав лишь несколько жестов, Вэй Усянь растворился в чёрном тумане и в следующую секунду оказался перед алтарём.       Цзян Чэн стоял на коленях, преклонившись перед статуей бога, окружённой ароматом горящих благовоний и аккуратно выложенными подношениями. Его спина была напряжена, плечи дрожали, а пальцы сжимали подол одежды так крепко, будто только это мешало ему развалиться на куски.       Услышав едва уловимый шелест одежд, Цзян Чэн поднял голову. Его глаза, покрасневшие от слёз и бессонных ночей, сразу нашли фигуру Вэй Усяня. Взгляд был полон боли, растерянности и немого вопроса, от которого внутри всё сжималось. Он ждал, надеялся, что брат заговорит первым — скажет хоть что-то. Но Вэй Ин молчал. В горле стоял ком, слова застревали, как рыбья кость, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Он подошёл медленно, опустился перед братом на колени и, не произнеся ни звука, аккуратно взял его за плечи. Помог встать. Повёл, не спрашивая, не объясняя, — туда, где слова были не так нужны. В беседку у пруда, среди тихо покачивающихся на воде лотосов.       Никто из учеников не заметил Бога Мёртвых — кроме самого Цзян Чэна видеть его не мог никто. Потому остальные только с тревогой следили за тем, как их глава медленно идёт по деревянным мосткам, будто в забытьи, шмыгая носом и изредка бросая взгляды куда-то в пустоту рядом.       Место, куда они пришли, хранило тепло прошлого. Именно здесь когда-то, в безмятежные годы, сестра читала им истории, гладила по головам и мягко журила за шалости. Здесь они были не грозным главой ордена и павшим героем, а всего лишь двумя детьми, которым всегда хватало одного — её любви. — Шицзе жива.       Это явно были не те слова, которые Цзян Чен ожидал сейчас услышать. Он округлил глаза в неверии, после чего Вэй Ин продолжил: — Она вознеслась как Богиня Семьи. Цзысюань тоже. Он теперь Бог добродетели, — на последних словах на его губах появилась кривая усмешка, но он быстро подавил её — уж не ему судить небеса за их выбор, — Шицзе сейчас плохо себя чувствует, но вскоре обещала навестить тебя.       Юноша в фиолетовых одеяниях всё еще сидел, ошарашенный полученной информацией, молча смотря на собеседника. Несколько мгновений спустя его рот всё же открылся, но ни единого звука не прозвучало — он лишь беззвучно прошептал «жива» с благоговейным трепетом, будто пробуя на вкус это слово. Заметив, что Цзян Чэн не собирается ничего говорить, Вэй Ин произнес: — Сестра с мужем решили, что будет лучше, если ты возьмешь Жуланя на воспитание в свой Орден. Цзини явно что-то замышляют, будет небезопасно оставлять его там.       Глава Цзян на это лишь заторможенно кивнул. — На этом всё, — заключил Бог Мертвых, — У меня правда очень много работы, так что я пойду.       Только сейчас Цзян Чэн наконец пришёл в себя, потому услышав, что брат уходит, резко схватил его за рукав и потянул на себя. — Постой, — взмолил он, — про золотое ядро — это правда?       Вэй Ин поджал губы. Он наделся, что если придет и вывалит на него все новости, то тот забудет, о чем хотел поговорить. Но видимо рана на его сердце была слишком глубокой. Сейчас этот всегда грозный и опасный заклинатель выглядел как брошенный щенок. Небожитель глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и присел на корточки перед шиди. — Это действительно так. Но это никак не умаляет твоих собственных заслуг. Я отдал тебе своё золотое ядро лишь потому, что знал — тебе оно нужнее. Ты глава Ордена, отличный заклинатель и надежда всего Юньмэна. Не смей принижать себя из-за этого. Я всё ещё считаю, что принял правильное решение.       Выражение лица Цзян Чэна после столь пламенной тирады не изменилось, но глаза его покраснели ещё сильнее чем раньше. Он опять молчал, не зная что ему стоит сказать. Поблагодарить? Извиниться за всё? Но разве это хоть что-то изменит?       Не услышав ответа, Вэй Ин всё же вновь попрощался, сославшись на слишком большой объем работы и ушел, оставляя шиди позади.       И Цзян Чэн сидел. Опять совсем один, брошенный всеми. Оставленный на самого себя.