bad reputation

      Суббота и воскресенье сливаются для Рюджин в один мучительно длинный и серый день, скрытый за плотной завесой сигаретного дыма будто за траурной вуалью.       Утром Джоный звонит ей, чтобы спросить, не хочет ли она немного расслабиться, и Рюджин определённо хочет, потому что мысли о том, какого чёрта вообще произошло в доме Джису, слишком выматывают. Поэтому, переступив через порог дома Джоный, она позволяет этой девушке увести себя в комнату и высыпать на ладонь горсть таблеток. На баночке нет ни этикетки, ни каких-либо меток, и это должно насторожить, но Шин давно плевать на то, что принимать. У неё было достаточно дерьмовых дилеров, которые пытались впарить ей самые дерьмовые таблетки из возможных, так что она может пережить и хреновый викодин, и дешёвое снотворное, и прочую гадость, от которой мозги неизменно превращаются в пригоревшую яичницу.       – Это кое-что из запасов моей мамы, – объясняет Джоный.       – Она не будет это искать?       – Она глотает столько этого дерьма в неделю, что даже не помнит, где их оставляет. Расслабься, проблем не будет.       – Ты знаешь, что это?       – Что-то, что может расслабить, – пожимает плечами Джоный. – Не знаю, я ещё не пробовала такое, поэтому и позвала тебя. Или ты боишься?       – Боюсь ли я принимать странные таблетки из обычной пластиковой баночки без этикетки?       – Говоришь так, будто тебе есть, что терять.       Зажав таблетку между большим и указательным, Рюджин поднимает её, чтобы лучше рассмотреть. Это обычная белая пуговица с линией посередине, которая ничем не отличается от десятки других таких же, которые хранятся в скудной аптечке в её доме или в шкафчике первой помощи в раздевалке волейболисток. Это может быть всё, что угодно от успокоительного или обезболивающего до кортикостероида или бензодиазепина, а значит, и примерную реакцию предсказать не получится, но образ Йеджи снова появляется перед глазами, а кожу на шее начинает покалывать от воспоминаний о прикосновении её губ, и Рюджин заглатывает таблетку, не запивая.       – А вот это уже весело, – улыбается Джоный, губами забирая вторую таблетку прямо с руки Шин.       Проходит всего несколько минут прежде, чем густой туман заполняет мысли Рюджин, вытесняя все воспоминания, включая ощущение мягких губ Йеджи на своей коже. Она укладывается на кровать, раскинув руки в форме буквы Т, пока хозяйка комнаты рассказывает что-то о репетициях и театре. Кажется, они курят, но Рюджин не может точно сказать, сигареты или травка, потому что её мозг будто превращается в желе или маленькую медузу, которая просто плывёт в бассейне из крови в её черепе. Джоный справляется лучше, но половина фляжки виски заставляет и её опуститься рядом с Шин, поудобнее устроившись на её груди.       Кажется, они целуются. Рюджин чувствует холодные руки девушки под своей рубашкой, когда они пытаются ласкать её грудь, пока губы исследуют шею, оставляя на ней те же следы, что и несколько дней назад. Джоный замирает, когда видит ещё один засос, но не задаёт лишних вопросов. Ревность, как и любовь или даже лёгкая влюблённость, не входят в концепцию их отношений, даже если Шин тянет блевать от отвращения к себе, когда Джоный слишком нежно проводит носом по линии её челюсти и что-то шепчет на ухо.       – Что?       – Просто сказала, что ты красивая. Расслабься, котёнок, я позабочусь о себе.       – Не называй меня так.       – О… да, ладно, если ты хочешь… извини.       – Всё в порядке. Просто больше никогда так меня не называй.       Когда Джоный расстёгивает её рубашку, осыпая кожу поцелуями, Рюджин позволяет себе забыть, что эта девушка – не Йеджи и никогда не будет такой же, как Йеджи. Она слишком острая, будто собранная из осколков как стеклянная мозаика или витраж в окне католической церкви, и Шин чувствует, как её грани царапают кожу всякий раз, когда скользят по красивому девичьему телу. Оно покрыто следами старых и новых ударов, шрамами, которые пересекают кожу, словно следы от штопки на старых вещах.       Но разве они с Джоный не похожи на старые вещи? Разве их судьба – не отправиться куда-то в тёмный угол общества к такому же мусору, как они сами, чтобы слиться с ним в уродливое панно, напоминающее, что жизнь не всегда справедлива и определённо не всегда добра? Они родились на свалке и умрут здесь же, – среди древнего, как сам мир, хлама, шприцов и бутылок из-под дешёвого алкоголя. И планета не остановит свой бег, когда одну из них запихнут в деревянный ящик и закидают землёй, потому её место займёт другая такая же.       Мало ли на этом огромном, висящем в космосе шаре дерьмовых родителей.       Мало ли на этом огромном, висящем в космосе шаре собранных из осколков мальчиков и девочек, которым не суждено дожить ни до тридцати, ни до двадцати пяти, ни даже до двадцати.       И Рюджин не против быть среди них. Нет, ей плевать, где она, потому что, не видя начала, она прекрасно понимает, где её конец, и, не будь Юны, она бы уже пришла к нему, либо выпив слишком много, либо пустив пулю в голову. Всё равно жалеть никто не будет.       Даже мама.       Тем более мама.

***

      Спустя примерно двенадцать часов после приёма первой таблетки туман рассеивается, и сквозь слабость во всём теле Рюджин слышит за дверью визгливый и тонкий, будто несмазанные петли, женский голос, сквозь который изредка проступает знакомый голос Джоный. Она слышит крик, – слишком громкий, чтобы быть нормальным, – звук удара и звон стекла, а затем Джоный вбегает в комнату, прижимаясь спиной к двери, по которой тут же начинают колотить. Кровь стекает с края её опухшей после удара губы и рваной раны на ладонях, но глаза остаются такими же пустыми, как и несколько часов назад, и накануне, и в момент их первой встречи.       – Семья, – хмыкает она, пожимая плечами, пока её мать, судя по звукам, пытается выбить дверь стулом.       – Я могу выгнать её, если хочешь.       – Если она узнает, что ты со мной, то вообще забьёт меня до смерти. Без обид, но я не собираюсь умирать по крайней мере до того дня, пока не заработаю на сумку кокаина и пару проституток, с которых смогу его снюхать.       – Какие высокие мечты.       – Конечно, я же всё-таки в театральном кружке, – фыркает Джоный. – Школьная элита, мать твою.

***

      После того, как мать Джоный уходит, напоследок пообещав ей раскроить череп при первой же возможности, девушка возвращается в постель и предлагает Рюджин виски. Они выпивают почти бутылку, деля на двоих косяк, – в этот раз Шин уверена в том, что курит, – и целуются, пока рана на губе Джоный не расходится. Рюджин перевязывает её руку, хотя и уверена, что этим должны заниматься в больнице, и в уголках её глаз невольно проступают слёзы.       Не из-за сочувствия к Джоный. Нет, она видела травмы и похуже, и они не вызывали у неё никаких эмоций. В этот раз ей хочется плакать из-за той почти детской, наивной нежности, с которой Джоный смотрит на неё, пока она осторожно обрабатывает края раны антисептиком и накладывает один слой бинта за другим.       Ей хочется плакать, потому что она этого не заслуживает.       Потому что она пришла к Джоный, думая о Йеджи.       Потому что она занималась с ней сексом, думая о Йеджи.       Рюджин пришла, потому что боялась столкнуться с последствиями, то есть с тем, что Йеджи непременно потребует у неё ответа, а она не знает, найдёт ли в себе смелость отказать. То есть… очевидно, что не найдёт, потому что Рюджин – трусиха, которая скорее забьёт весь свой желудок незнакомыми таблетками, чем честно расскажет о том, что чувствует.       Чувства = проблемы.       Чувства = влечение к Йеджи.       Чувства = стыд перед Джоный.       Чувства, – то, что удерживает Рюджин на этом свете, потому что она слишком много чувствует к Юне, чтобы оставить её одну.       Если бы не было Юны…       Если бы не было чувств…       – Я слышу, как ты думаешь, – бормочет Джоный.       – Извини, – Рюджин заставляет себя улыбнуться. – Я просто пытаюсь понять, какого хрена здесь делаю.       – Типа в моей комнате?       – Типа вообще в жизни.       – Ну, ты умная и горячая, так что какие могут быть вопросы? У тебя есть шанс поступить в хороший колледж и всё такое. Это мы, тупицы, рождены, чтобы умереть в компании крыс и дешёвого экстази.       – Я не так уж и умна.       – Ты разбираешь в тригонометрии. Будь моя воля, я бы давала Нобелевскую премию только за это.       – Не бывает Нобелевской премии по математике, – автоматически говорит Рюджин, и в глазах Джоный появляется что-то, отдалённо напоминающее уважение.       – Я же говорю, – пожимает плечами она. – Гений.

***

      В понедельник Джоный приносит в школу ещё таблетку, и они прячутся в реквизиторской, запивая её странным коктейлем из дешёвого фруктового пива и самодельной водки, позаимствованной из тайника руководителя театрального клуба. В этот раз Рюджин отказывается от косяка, но Джоный укладывает голову на её колени и делает как минимум пять затяжек, пока кто-то из кружка не просит их, – цитата, – «съебаться нахер и не портить ткань ебаным куревом».       Шин нехотя тащиться на первый урок, с трудом высиживая положенное время, пока на большой перемене Юна не тащит её к знакомому столику, за которым уже собрались все волейболистки и Хёнджин с Феликсом. Куртка Ли висит на плечах Йеджи, а он сам нежно поглаживает её по предплечью, пока её голова лежит на его плече. Йеджи тянется к банке газировки, но брат отставляет её в сторону.       – Там слишком много сахара для тебя.       – Да ладно, Джинни, – бормочет она, слегка выпячивая нижнюю губу.       – Ты ещё не закончила с дневной нормой воды.       – А можно мне сэндвич не на ржаном хлебе?       – Нет.       – Феликс! – Йеджи толкает своего парня локтем, и тот переводит растерянный взгляд с одного Хвана на другую. – Скажи ему, что я могу съесть бутерброд с лососем на пшеничном хлебе.       – Если твой брат говорит, что ржаной лучше, то тебе стоит его послушать.       – Тем более, что я ем то же, что и ты, – напоминает Хёнджин. – Мы в одинаковом положении.       – Ты зануда, Джинни, и… эй, Рюджин!       Сбросив руку Феликса, Йеджи едва не сталкивает его со скамьи, когда тянется, чтобы обнять Шин. Черты лица Хёнджина становятся острее, словно он напрягает все мышцы, чтобы сдержать злость, но сестра уже не обращает на это никакого внимания, утаскивая Рюджин, а вместе с ней и Юну на свою скамью. Меньше, чем через секунду, большая часть еды оказывается перед ними, а Хван опускает рук на колено Шин.       – Ты не звонила мне на выходных.       – Я… эм… была занята.       – Ага, – кивает Юна. – Её вообще не было дома.       Хотя Рюджин и предупредила сестру, что собирается провести и субботу, и воскресенье с Джоный, та всё равно выглядела расстроенной. Шин не сомневалась, что она знала, чем они занимались все выходные, и боль от разочарования в самой себе царапала её изнутри и всё время, пока они шли в школу в атмосфере абсолютного молчания, и особенно сейчас.       – Вот как, – уголки губ Йеджи подрагивают.       Она тянется, чтобы стянуть ткань свитера с шеи, но Рюджин успевает отстраниться.       – Да, я… мне нужно было помочь Джоный, и… извините, но у меня были планы на перемену, так что я пойду.       – Но…       – Извини, Юна. Я, наверное, вернусь домой позже обычного. Не волнуйся.

***

      Через несколько часов, когда Рюджин наконец добирается до дома, туман в голове такой же плотный, как и в начале субботы, и она с трудом осознаёт, что дома нет никого, кроме её отца. Он, – на удивление, – трезв, хотя сидит с открытой банкой пива в руке, а на выпуклом экране старого телевизора транслируется какой-то баскетбольный матч. Не говоря ему ни единого слова, Рюджин проходит через гостиную на задний двор и садится на крыльцо, чтобы закурить.       Прохладный ветер развевает её волосы, наполняя лёгкие знакомыми ароматами осенней сырости и гнилых листьев, покрывающих землю, словно плотный ковёр. Деревья с кривыми ветвями, в хаотичном порядке рассаженные по улице, скрипят от каждого порыва, и в порыве наркотического бреда Рюджин думает, что слышит их голоса, – сухие и хриплые, словно насквозь прокуренные.       «Только шизофрении мне не хватало», – запоздало думает она, туша сигарету о подошву кед.       Разум приходит в норму после звука удара. Рюджин инстинктивно вскидывает руки над головой, пока не понимает, что отец всё ещё в гостиной, а за вторым ударом слышится и второй, куда более сильный. От резкого подъёма мир перед глазами вращается, но Шин удерживается на ногах и тащит себя к источнику звука.       Ей не нужно вслушиваться, думать о том, от кого он исходит, потому что, – хотя на этой улице живёт достаточно сволочей, – только у одной из них есть дочь.       – Маленькая шлюха!       Мать Джоный ниже Рюджин примерно на голову, но значительно больше с такими огромными руками, что со стороны она кажутся надутыми, и острой челюстью, покрытой чёрными точками. Когда она замахивается, Джоный даже не пытается защититься, позволяя матери разбить себе нос, повалить на землю, пнуть под рёбра. Она не сворачивается в позу эмбриона, чтобы спрятать живот, не закрывает руками голову, лишь скользит равнодушным взглядом по тяжёлым подошвам материнским ботинок и плотнее сжимает губы, чтобы не закричать.       – Я знаю, что ты водишь домой девушек, пока меня нет, ёбаная извращенка! Ты кормишь их моими таблетками! Ты знаешь, на что я иду, чтобы доставать их, тупая сука?! Знаешь?!       – Отвалите от неё.       Когда женщина разворачивается, её взгляд становится злее.       – Ещё одна шлюха. Ты – дочь Шин, да? Очевидно… яблоко от яблони.       – Повезло, что на вашу дочь это правило не распространилось.       Джоный пытается встать, чтобы оттащить мать от Рюджин, но со стоном боли падает на землю, а кулак её матери врезается в лицо Шин. Кожа становится горячее, и что-то тёплое, и влажное, – Рюджин знает, что это кровь, – стекает по ней на одежду и землю. Женщина с довольной улыбкой щурится, словно думает, что такой оплеухи достаточно, чтобы заставить кого угодно бояться, но Рюджин стирает её ухмылку ударом.       Он определённо хорош, потому что передний зуб сволочи, которая лишь по злой шутке Судьбы называет себя матерью Джоный, выпадает из открытого рта, а нос с хрустом складывается в гармошку, пульсируя двумя фонтанами крови. Во второй раз Рюджин целится в другую щёку, и теперь она видит перед собой не напуганную женщину, а отца, – его круглый живот, свисающий над резинкой растянутых трико, остекленевшие от постоянного пьянства глаза, покрытые густыми и жёсткими волосами жирные руки. Она бьёт его, и он испуганно отползает, пробуждая в ней почти животную ярость.       Приятно чувствовать себя сильной.       Приятно видеть, как тот, кто всю жизнь втаптывал тебя в грязь, теперь со слезами на глазах умоляет остановиться пощадить его.       – Теперь ты её не тронешь… – бормочет Рюджин, и образ Джоный сливается для неё с образом дрожащей от страха и покрытой кровью Юны. – Теперь ты не сделаешь ей больно…       И она ненавидит себя за то, что бьёт, когда отец визгливо просит остановиться, но не может заставить себя прекратить.       Потому что она заслужила…       Потому что он заслужил…       – Рюджин…       Голос доносится будто сквозь пелену, и Рюджин не знает, кому он принадлежит. Это Джоный? Это должна быть Джоный, но она слышит в этом шуме и голос Юны, и голос Йеджи, и даже голос матери, пусть и настолько тихий, что он почти сразу теряются.       – Ты убьёшь её! Рюджин!       Она приходит в себя только после того, как Джоный толкает её настолько сильно, что тело с глухим стуком ударяется о землю.       Рюджин встаёт, моргая, чтобы лучше понять, что происходит, и видит распластанную на газоне окровавленную женщину, дрожащую Джоный и ещё несколько фигур, которые кажутся смутно знакомыми. Что-то горячее снова течёт по её лицу, и она уверена, что это не кровь.       Слёзы?       Она плачет?       – Рюджин… – Джоный делает осторожный шаг, но Шин уже срывается с места.       Она пробегает одну улицу за другой, теряясь в многочисленных проулках и узких пространствах между домами, пока где-то на фоне гудят машины и болтают о чём-то обыденном люди. Её сбитые до мяса руки болят, а одежда покрыта кровью, и любой полицейский наверняка попытается арестовать её, если увидит, но Рюджин не думает ни о полиции, ни о том, что будет с матерью Джоный.       Она просто бежит, пока не падает от усталости где-то в лесу, впечатавшись разбитым носом прямо в грязь. Пустые глазницы оленьего черепа, опутанного травой, смотрят на Шин, пока тратит последние силы, чтобы перевернуться на спину. Ветви деревьев, – в основном сосен, – смыкаются над ней, закрывая звёздное небо.       – Итак, Рюджин… кажется, ты чертовски сумасшедшая сука.