bad reputation

      Рюджин заставляет себя подняться только после того, как земля под ней становится влажной от накрапывающего дождя. Грязь липнет к её одежде как слизь, стекая по кожаной куртке и джинсам, закрывая успевшие ссохнуться кровавые пятна. Она бредёт по тому, что кажется тропинкой, по щиколотку утопая в мокром мхе, пока её сердце стучит так быстро, что едва не ломает рёбра.       Она облажалась.       Снова.       Сделала то же, что и отец, пусть и не с тем же человеком, и теперь они либо снова переедут, либо выпнут её из дома, чтобы избежать неприятностей.       И Рюджин не против уйти, – её в любом случае не держит здесь ничего, кроме Юны, – но правда в том, что у неё нет ни денег, ни родственников, к которым можно обратиться. Есть дядя со стороны отца – такой же пьяница. Есть помешанная на религии тётка со стороны матери. Есть дряхлый троюродный дед с крайней степенью деменции, которую отказывается признавать.       Переезд к ним если не смерть, то шаг к смерти, и, хотя Шин на самом деле не против, она хочет дождаться момента, когда Юна перестанет в ней нуждаться. Пусть переедет в большой город, начнёт другую, – счастливую жизнь, – забудет обо всём, включая старшую сестру, а потом Рюджин исчезнет. Она затеряется в воспоминаниях, как номера домов, в которых они жили, переезжая из города в город, как лица одноклассников или кассира из ближайшего к дому мини-маркета. Останется образ, – куртка и пара металлических шариков в брови, – но по образу никто не скучает       Рюджин не сомневалась, пройдут годы, и Юна, расслабившись в кресле в каком-нибудь баре и обведя взглядом друзей, скажет:       – Да, у меня была сестра. Она напрашивалась на неприятности, так что неудивительно, что всё закончилось так, как закончился.       И всё, никаких громких слов и эпитафий. Короткая констатация факта и очевидный вывод, – собаке собачья смерть.       – Рюджин?       Шин хочет ответить, но вместо слов с губ срывается натужный крик.       – Рюджин, – зовут уже громче.       Рюджин опирается рукой на широкий ствол ближайшей сосны, но всего спустя пару секунд падает в чьи-то руки. В нос бьёт аромат знакомого одеколона, – что-то терпкое и странное типа ладана, смешанного с табачным дымом и запахом металла. Она пытается вспомнить, от кого может так пахнуть, но лица проносятся так быстро, что не получается ухватиться ни за одно из них.       – Кажется, тебе действительно нужна помощь.

***

      Рюджин не знает, сколько времени проходит, пока она не находит в себе силы открыть глаза. Потолок на ней белый, но усыпанный зеленоватыми люминесцентными звёздами, а часть стен, которые она видит, украшены плакатами с изображениями певцов из азиатских и европейских бойз-бендов, актёров и прочих слащавых, по мнению Шин, парней. Её первая мысль, – бежать, – но сил хватает лишь на то, чтобы поднять голову и тут же рухнуть от приступа боли в висках.       – Наверное, надо было предупредить, что это дерьмовая идея.       Шухуа стоит, прислонившись к белому косяку двери, пока из полоски света за её плечом выглядывает незнакомая девушка на год или два старше. Черты её лица выглядят слишком острыми, а взгляд кажется раздражённым настолько, что, если бы Рюджин могла, то свернулась калачиком.       – Сколько я была без сознания?       – Часов пять, – пожимает плечами Шухуа. – Или шесть.       – Ты меня нашла?       – «Нашла» – грубое слово. Просто увидела, как ты плетёшься между деревьев как какой-нибудь зомби и окликнула. А потом ты решила атаковать лицом землю.       – Я… кхм…       – Перебрала с наркотиками?       – Нет… не знаю.       – Ясно, – улыбнувшись девушке позади себя, Шухуа мягко целует её в щёку. – Ты не могла бы оставить нас наедине, Суджин? Пожалуйста.       – Конечно. Если она захочет поужинать…       – То перекусит чем-нибудь, что купит на свои деньги. Она не сделала ничего хорошего, чтобы съесть то, что ты приготовила.       Через минуту, когда дверь за незнакомкой закрывается, Шухуа наклоняется над кроватью, равнодушным взглядом исследуя тело Рюджин. Очевидно, что она выглядит плохо; судя по ощущению в районе рук, лица и шеи, грязь и кровь с неё смыли, а покрытые грязью и кровью джинсы и куртку сняли, но теперь на коже явственно проступили ярко-синие синяки с массивными красными гематомами по краям. Помимо прочего, мать Джоный успела поцарапать её, и от шеи до плеча тянулись три длинных и тонких раны.       Е не собирается её жалеть, но Шин понимает, что не заслуживает этого. Её появление здесь – результат собственных ошибок. Она знала, на что шла, когда принимала таблетки, знала, что может выйти из себя и пострадать или причинить боль кому-то, знала, что у любых действий есть последствия.       Знала, и всё равно оказалась в незнакомом доме в компании самой неприятной из волейболисток.       Шухуа была не так молчалива, как Минджон, но и не так болтлива, как Ичжо, и всё же что-то в ней продолжало вызывать у Рюджин напряжение. Возможно, её взгляд, всегда наполненный лёгким презрением к школе и ученикам, возможно, отстранённость, которая оставалась очевидной даже во время тренировок. Она играла хорошо, но никогда не проявляла к игре больше интереса, чем другие девушки из команды и не пыталась пробиться в руководящий состав или группу близких друзей Йеджи. В большинстве случаев у Рюджин создавалось впечатление, что ей просто плевать на всё, включая игру, учёбу или других людей.       Тем более странным казалось то, что вместо того, чтобы бросить её в том лесу или оттащить в людное место, Шухуа привела её сюда.       – Мы у тебя дома?       – Если бы, – фыркает Е. – Нет, я живу в таком же сарае, как и ты, а это дом Суджин. Моей девушки.       – О…       – Только не говори, что удивлена, что в женской команде больше одной любительницы сисек.       – Нет, просто… я не думала, что приведёшь меня не к себе в дом.       – После драки ты пробежала больше десяти километров. Чтобы притащить тебя ко мне, пришлось бы волочить тебя на себе как минимум час, а на это я даже ради Суджин не пойду. Кстати, надеюсь, ты помнишь, какое дерьмо устроила?       – Ты видела?       Шухуа кивает.       – Очень вовремя решила прогулять школу. Не думай, что я осуждаю тебя, – нет, мать Джоный – редкая сволочь, – но бить её на глазах как минимум пяти человек, включая твою сестру…       – Юна была там?! – Рюджин едва вскакивает с кровати и тут же падает от приступа боли в висках.       – Пришла в середине шоу. Я не звонила ни ей, ни Йеджи, но, судя по сообщениям, которые приходят мне на пейджер, вся команда сейчас ищет тебя.       – Они знают?       – Ну, если знают, то мне об этом не сказали, и я тоже не говорила, что видела.       – Почему?       На несколько секунд Шухуа застывает на месте, словно действительно пытается придумать причины, а затем коротко пожимает плечами.       – Я могу понять, почему ты это сделала. Наркотики – абсолютное дерьмо, но, когда живёшь в таких условиях, как в нашем районе, становится плевать, что хорошо, а что плохо. Мать Джоный… как и я сказала, эту суку многие ненавидели. Не знаю, правда ли это, но говорили, что она травит собак и кошек, бросает мусор на соседние участки и прочие мелкие гадости. Да и с полицией местные не ладят, так что свидетели вряд ли найдутся.       – Я правда жалею, что ударила её.       – А мне правда плевать. Я тебя подобрала, потому что было недалеко тащить. Упала бы ты чуть дальше в лесу и пришла бы в себя в больнице или полицейском участке.       – Теперь Йеджи меня точно выкинет.       Смешок срывается с губ Шухуа.       – У Йеджи тоже есть проблемы и ещё хуже, чем у тебя. Не знаю, в курсе ли остальные, но она глотает что-то. Какие-то таблетки.       – Наркотики?       – Может быть. Мне всё равно, как Йеджи себя развлекает, пока она адекватно руководит командой. К тому же её родители – главные спонсоры, так что я не сдала бы её, даже если видела, как она снюхивает белые дорожки с задницы стриптизёрши.       Через пару минут Шухуа, сжалившись, приносит для Рюджин зелёный чай и позволяет взять что-нибудь из своей одежды. До следующего утра она спит, закутавшись в мягкое, как вата, одеяло Суджин, завтракает супом из водорослей, приготовленным Суджин, и садиться в машину Суджин, чтобы поехать домой. Чувствовать её заботу неловко, но девушка отмахивается на все изменения и говорит, что «это нормально, у всех бывают проблемы».       – Я встречаюсь со святой, – бросает Шухуа, когда они сворачивают в сторону района Рюджин.       Сердце бьётся всё чаще, пока не замирает в момент, когда Шин входит в маленькую гостиную, сталкиваясь взглядом с сестрой. Юна сидит на диване, скрестив руки на груди, пока на её опухшем от долгого плача лице мелькает одна эмоция за другой.       – Где ты была?       Она так злится, что не сводит с Рюджин взгляда. Исследует одежду, – чистую футболку, позаимствованную у девушки Шухуа, спортивные шорты ниже колена, куртку, до сих пор немного испачканную грязью и кровью, – скользит взглядом по синякам на лице и теле, которые сверкают так же ярко, как медали на груди какого-нибудь генерала во время парада. Боль в её взгляде становится почти ощутимой, и Рюджин готова поклясться, что чувствует, как острые иглы медленно протыкают кожу, ползут всё дальше, за мышцы, к нервным окончаниям, чтобы заставить её страдать.       Не то чтобы она этого не заслуживает.       – Я не знаю.       – Рюджин…       – Серьёзно. Я убежала куда-то, а потом столкнулась с Шухуа, и она отвела меня в дом её девушки, и я спала… мне жаль.       – Надеюсь, – фыркает Юна. – Мы почти десять часов бегали по городу, чтобы тебя найти. Ты хоть представляешь, как я испугалась?!       – Прости…       Когда Юна встаёт, Рюджин сжимается, ожидая удара, но сестра резко прижимает её к себе и утыкается носом в точку между плечом и шеей. Она не кричит, не всхлипывает и не стонет, но Шин чувствует, как горячие, будто сама лава, слёзы стекают по её куртке. В её руках нежность, которую Рюджин не заслуживает, бесконечная любовь, словно она не видит, каким жалким монстром становится её сестра, как с каждым разом падает всё ниже и ниже. И Рюджин хочет показать ей, хочет, чтобы Юна перестала к ней тянуться, но смелости не хватает. Сестра, – единственный человек на свете, которые ещё любит её. Может, пройдёт год или два, и любовь, как и всегда, перерастёт в отвращение, но здесь и сейчас Юна обнимает её так, будто Рюджин – единственное, что имеет значение, и она наслаждается этим.       – Ты рассказала кому-нибудь о том, что случилось?       – Нет. Я не пошла на тренировку, и Йеджи нашла мой номер в школьных бумагах, и я… я плакала, и она… они с Хёнджином приехали сюда, и я рассказала, что мы поссорились. В общем, они думают, что ты ушла из-за меня.       – Спасибо.       – Я бы в любом случае не рассказала о том, что случилось. Ты ведь защищала свою девушку, да?       – Я… да, наверное. Наверное, я сделала это из-за Джоный.

***

      Она прогуливает школу, чтобы через час после начала уроков постучать в дверь Джоный, до побелевших костяшек цепляясь за подол слишком длинной для себя куртки. Несколько минут из-за двери не доносится ни звука, но затем сквозь почти мёртвую тишину прорывается тихий звук шагов. Мгновением позже в щели между косяком и дверью появляется лицо Джоный.       – П-привет… можем поговорить?       – Входи.       При свете дня гостиная Джоный выглядит даже уютно: диваны хоть и старые, но мягкие, заваленные подушками разной степени потасканности, пара кресел на толстых деревянных ножках, кофейный столик, покрытые многочисленными разводами от чашек и фотографии. Джоный с матерью, Джоный в театре, Джоный на велосипеде с улыбкой во все тридцать два. Если забыть о том, что Рюджин слышала и видела, то может сложиться впечатление, что женщина, которая здесь живёт, любит свою дочь. По крайней мере, не бьёт её до переломанных рёбер и выбитой челюсти.       – Моя мать не собирается выдвигать обвинения, если ты беспокоишься об этом.       – Нет, – Рюджин качает головой. – Я хотела извиниться. Перед ней и перед тобой. Брови Джоный удивлённо ползут вверх.       – Серьёзно?       – Я облажалась. Ты просила меня не лезть, а я… я понимаю, что всё испортила, и мне жаль.       – Ну, я на тебя не злюсь, – пожимает плечами Джоный. – А вот моя мать… она зависима, Рюджин. Она ворует из больницы таблетки, но все закрывают на это глаза, потому что она всё ещё одна из лучших медсестёр, и никто другой не сможет занять её место. И она… она любит меня. Я понимаю, как странно это звучит, но люди проявляют любовь по-разному, и так уж сложилось, что моя мать в этом плане знает только язык кулаков. Это как в тех случаях, когда щенков бьют по морде, чтобы они не ели ничего с земли или не лезли к розеткам.       – Я извинюсь, когда она вернётся.       – Когда она вернётся, то даже не вспомнит, кто её избил. Ей дали обезболивающее на морфине, так что теперь она вообще не соображает, где находится, не говоря уже о том, чтобы давать показания в полиции. Да и если она откроет рот, то заговорю я. Скажу, что ты защищала меня.       – Ты не обязана…       Усмехнувшись одной половиной разбитых губ, Джоный опускается перед ней на одно колено и берёт её руки в свои, скользя большим пальцем по разбитым костяшкам. Густая каштановая чёлка спадает на её лицо, частично закрывая блестящие тёмно-карие глаза. Рюджин мягко запускает в неё пальцы.       – Я понимаю, что ты делала это не только ради меня, но это не отменяет того факта, что ты стала первым человеком, который меня защитил. Я… это очень плохо, Рюджин, но я чувствую, что привязываюсь к тебе. По крайней мере, я думаю о том, как держу тебя за руку чаще, чем о том, как затаскиваю тебя в постель.       – О…       – Можешь не отвечать. Я ничего от тебя не жду и не требую, и меня устраивает любой вид отношений, который ты выберешь. Я просто хочу, чтобы ты была в моей жизни.       Кивнув, Рюджин наклоняется к Джоный, чтобы прижаться губами к её лбу. Подушечка большого пальца скользит по синяку на скуле, пока не останавливается на острой линии челюсти.       – Я не могу ничего обещать.       – Всё в порядке, я понимаю, что ты – абсолютный беспорядок, и меня это устраивает.       Они сидят, прижавшись друг к другу, перед телевизором ещё несколько часов, пока Юна не возвращается из школы. Перед уходом Джоный прижимается к Рюджин, и это куда нежнее, чем она привыкла, поэтому на секунду её щёки покрываются густым слоем румянца.       – Я буду скучать, – шепчет Джоный, прижимаясь губами к её щеке.