bad reputation

      Первые две недели без алкоголя Рюджин празднует в компании Джоный. На самом деле это даже сложно назвать праздником, потому что всё, что они делают, – делят на двоих ведёрко пломбира, пока мороженое стекает с ложек по их пальцам, пачкая одежду и скамейку в тихом уголке Центральной Улицы. Мать Джоный неделю как вернулась домой, но на её лице и руках нет ни новых синяков, ни порезов. Она даже улыбается шире, чем обычно, – во все тридцать два, до ямочек на щеках и блеска в кошачьих глазах.       Из кассетного плеера, который стоит между ними, доносятся гитарные рифы «Barracuda».       – Мы мало встречались в последнее время, – замечает Джоный.       – Я была с сестрой, – пожимает плечами Рюджин. – И с командой. Они готовятся к соревнованиям.       – Я в курсе, просто… кхм… таскать театральное дерьмо веселее, когда я с тобой.       – Потому что я делаю большую часть работы?       – И это тоже, – смеётся Джоный. – Но по большей части мне просто нравится смотреть на тебя. Ты ведь знаешь, что красива, да?       – Ты говорила об этом пару раз.       – Всего пару?       Она подаётся вперёд, и Рюджин чувствует слишком сладкий аромат ванили от её губ. Целовать её – легко. Это то, что они делали десятки раз, и это приятно, и в другое время Шин бы даже рассуждать не стала, стоит ли ей делать шаг навстречу, но сейчас её сердце предательски пропускает удар.       Губы Джоный мягкие, но не такие мягкие, как у Йеджи.       И её руки хотя и холодные, но не такие ледяные, как у Йеджи. Их не хочется согревать, не хочется обхватывать её ладони своими и подносить к губам, не хочется прятать под свою одежду.       Джоный красивая, но красивых много, и поэтому Рюджин мягко отстраняет её от себя.       – Что-то не так?       – Просто тут много людей.       – И что? Разве тебе на них не плевать?       – Наверное, но… не знаю, я просто не хочу.       – Ладно, – Джоный хмурится. – Эй, если я тебе надоедаю, то просто скажи. Я не хочу ссориться с тобой.       – Мы не ссоримся.       – Ладно.       – Серьёзно, – Рюджин скрещивает руки на груди. – Мы не ссоримся, правда, я просто не хочу целовать тебя, когда вокруг люди, только и всего. В этом нет ничего странного.       – В этом нет ничего странного, когда это не человек, который трахался со мной в туалете.       – Мы были пьяны.       – Да, а сейчас мы трезвые, поэтому я не тащу тебя за угол, чтобы залезть в штаны, а просто хочу поцеловать.       – Ты хочешь поговорить об этом?       – Я чертовски о многом хочу поговорить, Рюджин.       Её голос становится настолько тихим, что Шин путает его со свистом ветра или шелестом цветов на клумбе рядом с ними. Джоный смотрит в упор, – пристально, но нежно, – и в другое время такой взгляд заставил бы её сердце забиться чаще, но всё, что она чувствует сейчас, – желание сбежать.       Потому что Джоный – не та.       Потому что все девушки, которые были у неё до этого, – не те.       Потому что, когда у неё был шанс получить ту самую, она впервые в жизни решила поступить правильно, и всё разрушило.       Десять из десяти, Рюджин! Очередная неудача! Как типично для тебя!       – Но ни ты, ни я на самом деле не умеем разговаривать, не так ли? Мы просто молчим и надеемся, что кто-то сделает первый шаг. Мы так трусливы, так глупы.       – Говори за себя, – фыркает Рюджин.       – Говорю, – улыбка Джоный становится шире. – Я такая глупая, Шин Рюджин. Я такая глупая, что снова купилась на всё это.       – Что ты имеешь в виду?       – Ты знаешь, но слишком боишься признавать. Ничего, мне же лучше. Так ты задержишься рядом со мной чуть подольше.       Рюджин не двигается, когда Джоный, склонив голову, слизывает каплю мороженого с её пальца. Полные губы обхватывают две первых фаланги указательного, пока она скользит по коже языком, прикусывает до лёгкой, едва ощутимой боли. Спустя пару секунд девушка отстраняется, чтобы прочертить дорожку из поцелуев от костяшек до рукава потрёпанной куртки.       – Я понимаю, как это звучит, Рюджин, но мне нравится, что ты настолько напугана прямо сейчас.       – Я нихрена не боюсь.       – Боишься, и это нормально. Ты знаешь, что у человека есть три реакции на страх? Бей, беги и замри. Ты наверняка думаешь, что из тех, кто бежит, но на самом деле почти уверена, что, когда ты боишься, то замираешь. Ты стоишь на месте и надеешься, что всё само пройдёт, и для меня это хорошо. По крайней мере, сейчас.       – Ты несёшь бред.       – Может быть, – кивает Джоный. – Но как же хорошо мы совпадаем. Ты боишься, а я не хочу поступать правильно и помогать тебе. Буквально родственные души.       Она снова переключается на болтовню о театральном клубе, когда до слуха Рюджин доносится знакомый голос.       Её тело инстинктивно напрягается, словно шаги, которые она слышит, принадлежат не человеку, а дикой кошке из джунглей, – тигру или леопарду, то есть тому, кто может уничтожить её одним движением когтистой лапы. Хотя, наверное, так оно и есть. И дело даже не в том, каким авторитетом пользуется в городе семья Хван и не в положении Йеджи в школьной иерархии, а в том, насколько сильно она успела вцепиться в разум и душу Рюджин, как глубоко залезла.       Она просыпает и засыпает с мыслями о ней.       Она видит её во сне.       Рюджин не удивится, если однажды закроет глаза, и изображение Йеджи проступит на обратной стороне век, будто грёбаное клеймо.       Но сейчас Йеджи не в её мыслях и тем более не рядом с ней. Она с Феликсом, который держит руку на её талии и позволяет её голове покоиться на его плече, пока её ладонь лежит на его груди. Она в его бомбере, который закрывает её тело почти до середины бёдер. Она смеётся над его шуткой, и он легко, – словно Хван ничего не весит, – подхватывает её, чтобы закружить, пока перезвон колокольчиков (её чудесный смех) звучит в ушах Рюджин с громкостью пожарной сирены.       Когда Феликс ставит её на тротуар, Йеджи позволяет ему одёрнуть края своей юбки и приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать в лоб.       И Рюджин соврёт, если скажет, что эти двое плохо смотрятся вместе.       Феликс – принц. У него идеальные волосы, красивое лицо с россыпью милых веснушек и ангельский характер, и это то, что нужно любой гетеросексуальной девушке. Значит, это то, что нужно Йеджи.       Она хотела поцеловать тебя…       Ей просто хотелось поиграть с тобой…       Поговори с ней.       Не смей!       Трусиха!       Трусиха!       – Трусиха, – бормочет Джоный, наклоняясь, чтобы поцеловать Рюджин в щёку. – Хочешь зайти ко мне? Мама останется на ночь у своего парня.       – Конечно.

***

      Рюджин проводит день на автопилоте.       Выбравшись из объятий Джоный в четыре утра, она возвращается домой через окно, поправляет одеяло Юны и наливает до тошноты крепкий кофе, выдавливая туда половину лимона из холодильника. Это мерзко на вкус, но куда приятнее ощущения тесноты прямо в центре груди. Кажется, что где-то там, – за рёбрами, – прорастает цветок осенней астры, и её острые иглы-лепестки врезаются в кости и рёбра, прорастают сквозь них.       На одном из уроков истории, кажется, тысячу городов назад Шин слышала о древней пытке бамбуком, и сейчас она как никогда понимает, в чём была суть. Она чувствует себя привязанной по рукам и ногам, пока вина и боль ростками бамбука прорастают сквозь её тело, пронзая его насквозь заострёнными верхушками. И так ей и надо, наверное. В наказание за трусость, за глупость, за грубость.       Рука тянется сперва к сигарете, затем к зажигалке. Запах табака бьёт в нос.       Рюджин задирает рукав до локтя, проводит пальцами от локтевого сгиба до трепыхающегося под кожей пульса в районе запястья. Взгляд цепляется за нож отца, воткнутый в землю рядом с крыльцом. Острый. Наверное, хватит всего одного движения, чтобы…       – Давай, – шепчет внутренний голос, почему-то похожий на голос матери. – Это же так легко. Твой пульс прямо здесь, ты его чувствуешь. Он трепыхается под твоей кожей как маленькая птичка. Разве это тебя не бесит? Вырежи эту птичку из своей руки, отпусти её на свободу, и тебе станет легче.       – Что за хрень…       – Хрень? – Говорит Рюджин сама себе. – Жизнь твоя – хрень, а это – первая за восемнадцать лет здравая идея.       – Ну, вскроюсь, а Юне потом придётся кровь от крыльца отмывать. Грубо получится.       Докурив, Рюджин тушит окурок о лезвие и допивает кофе. Рассветное солнце заливает небо кровью, пока облака ползут по нему, словно гигантские трупные личинки. Где-то в другом мире уже ревут моторы автомобилей, и люди, ругаясь, спускаются к завтраку в тщетной надежде на хороший день, но здесь и сейчас Рюджин верит, что осталась единственной на всей планете. И у неё нет проблем, и этот рассвет принадлежит ей, и жизнь прекрасна, потому что она уже никому не может причинить боли.       – Рю? – Юна высовывается в приоткрытую дверь. – Что ты тут делаешь?       – На небо смотрю. Тебе не кажется, что по утрам оно всегда выглядит так, будто кто-то перерезал ему горло.       – Нет, я не настолько пессимист. Хочешь чего-нибудь? Может, позавтракаем мороженым?       Глядя, как Юна с улыбкой от уха до уха рассказывает что-то о Джису, Рюджин думает, что при таком утре вполне сможет протянуть ещё один день.

***

      Пока остальные волейболистки, переодевшись, вместе выходят из раздевалки на первую разминку, Рюджин упирается подошвами кед в металлическую дверцу одного из шкафчика и заваливает едой Тамагочи, которого ей оставила Юна. Кажется, три предыдущих раза этот мудак сдох, потому что она забывала его покормить, пока тренировалась, но в этот раз Шин проследит, чтобы ублюдок наелся и не расстраивал её сестру. В конце концов, ей не нужна конкуренция на месте главного разочарования Шин Юны.       Не проходит и минуты, как Йеджи встаёт напротив, скрестив руки на груди.       Она бледнее, чем обычно, с губами, покрытыми красными следами укусов и мешками под глазами, и всё равно выглядит как королева красоты. Чертовски несправедливо, но Рюджин всё равно отрывается от игрушки, чтобы провести взглядом по её телу и остановиться в районе длинной шеи. В уме невольно проскакивает мысль, что с её следом она выглядела бы гораздо красивее.       – Что?       – Ничего, – пожимает плечами Йеджи. – Просто хотела узнать, как у тебя дела. Мы не разговаривали… кхм… последнюю неделю, да?       – Не о чем было.       – Разве?       – Да, – Рюджин хмурится.       – Ну, с Джоный ты время поболтать нашла. Мороженое на тихой улочке, да? Романтично.       – Кто бы говорил. Вы с Феликсом тоже не выглядели скучающими, когда прогуливались мимо.       – Ну, если бы ты осталась после тренировки, то знала, что мы гуляли всей командой.       – Ну, если бы ты спросила меня, почему я не пошла с вами, то я бы сказала, что пообещала помочь Джоный с математикой. Я хотела уйти после того, как объяснила мне тему, но она предложила угостить меня мороженым.       – И ты могла отказаться.       – С чего бы?       – С того, что ты могла бы поесть мороженое со мной.       – И твоим парнем.       – Он хотя бы не облизывает мне пальцы на улице.       – Попроси его, если хочешь.       Бросив Тамагочи в шкафчик сестры, Рюджин встаёт, чтобы уйти, но Йеджи преграждает ей путь.       – Мы не закончили.       – Да мы даже и не начинали, – фыркает Шин. – В чём проблема? В том, что я не провожу своё, блять, личное время с командой? Или что?       – В том, что ты проводишь его с Джоный.       – И что? Ревнуй своего парня, а не меня, Хван. И отойди.       – Нет.       – Я тебя толкну.       – Пожалуйста.       От лёгкого удара в плечи Йеджи не двигается с места. Когда Рюджин пытается надавить сильнее, она обнимает её так, что кости опасно хрустят, и с металлическим звуком прижимает к ближайшему шкафчику. Ладонь сжимает ладонь Шин, подносит к губам, и дыхание Рюджин учащается, когда Хван, не сводя с неё глаз, начинает медленно покрывать поцелуями фаланги и костяшки.       Дрожь пробегает по телу, когда она обхватывает большой палец губами и проводит языком по подушечке.       – Разве, когда так делаю я, а не Джоный, тебе не нравится? Разве она лучше, Рюджин? Зачем тебе идти к ней, когда ты можешь получить то же самое у меня?       – Перестань.       – Не хочу. Ты мне нужна. Я хочу только тебя. Я хочу прикасаться к тебе и целовать тебя, хочу видеть тебя каждый день и делать так, чтобы ты улыбалась. Хочу просто знать, что есть в твоей жизни.       – У тебя есть парень.       – Ты думаешь о нём больше, чем я, – смеётся Йеджи.       Запустив руки в волосы Рюджин, она тянет их вниз так, что Шин выгибает шею, и прижимается губами к точке пульса.       – Я буду делать так каждый раз, когда след, который я оставляю, начнёт исчезать. Плевать, сколько таких же следов оставят на тебе Джоный или другие девушки. Мой будет самым ярким. Это я тебе обещаю.