bad reputation

      В начале была вода.       Холодная, она несла их всё дальше и дальше, то и дело бросая на камни, которые торчали из воды, будто зубы древних чудовищ. Их то накрывало волной, полностью пряча, то подбрасывало наверх как на американских горках, но всегда вокруг оставалась только вода.       Ремень безопасности прижимал её к креслу.       Он впивался в плечо, как будто пытался удержать не только тело, но и её саму, чтобы она не распалась на маленькие капельки, не утекла вместе с потоком туда, в страшную темноту. Как тот, кто был с ней.       Она помнила, что его имя начиналась на «Д» и у него была дочь. Да, он упомянул о ней, потому что увидел на её рюкзаке брелок в виде волейбольного мяча, и сказал, что она тоже увлекается волейболом. И они с женой ждут его на ужин.       УЖИН…       Родители ждут её к ужину…       Волна снова накрыла их, и стекло рядом с ней с треском лопнуло. Осколки били по коленям как капли дождя, и кровь ручейками стекала по голым ногам туда, где её слизывала вода.       Она поднималась.       Просачивалась через щели и открытое окно, облизывая сперва её стопы, затем колени, дошла до бёдер и живот. Девочка пыталась вдохнуть, но воздух стал чужим. Он словно превратился в льдинки, которые резали её лёгкие изнутри. Она пыталась глотать его, давилась и делала это снова, но так и не могла до конца осознать: дышит ли она сама или это вода отнимает у неё последние драгоценные вдохи вместе с жизнью.       Девочка уже знала, что такое СМЕРТЬ.       Их с братом любимая собака УМЕРЛА в прошлом году. Они много плакали, но мама сказала, что все УМИРАЮТ, потому что это «естественно», и им нужно это принять. Они и сами УМРУТ.       «Он УМЕР», – вспомнила девочка.       Тот водитель, дочь которого играла в волейбол, а жена ждала дома к ужину, умер, когда они ударились о бетонное ограждение на мосту, прорезав его как нож кусок масла.       «Он УМЕР», – подумала девочка. – «И я тоже УМРУ».       Кто-то рядом звал её. Или ей показалось. Голос был странный: не снаружи, а где-то в затылке, будто мысли, которые постоянно крутились в её голове, больше ей не принадлежали.       А потом всё исчезло.

***

      Когда она открыла глаза, воды не было.       Девочка лежала на мокрой земле. Руки дрожали, пальцы не слушались, продолжая цепляться за траву, словно боялись, что волны снова накатят и утащат обратно – в глубину. К СМЕРТИ.       Каждое движение отдавалось болью во всём теле, но у неё всё же получилось сесть.       Перед ней плотной стеной тянулся к тёмному небу лес. Он стоял слишком близко. Корни деревьев торчали из земли, переплетаясь как огромные, длинные, кривые пальцы.       С ними было что-то не так.       Со всем этим местом было что-то нет.       Лес не шумел. Не было ветра, птиц. Даже её дыхание звучало неправильно; слишком громко и живо, как будто ни оно, ни она не принадлежали этому месту.       Девочка попыталась встать, но мир накренился. Всё поплыло, но не исчезло: деревья вытянулись, их стволы изогнулись, словно склонились над ней как хищники над раненой жертвой.       Преодолевая страх, она сделала шаг.       Земля под ногами оказалась мягче, чем ей казалось вначале. Это была не почва, а нечто странное: живое, податливое, что очень неохотно соглашалось принять её вес.       Девочка отдёрнула ногу, но было поздно. На поверхности остался неглубокий слез. Не прошло и секунды, как он начал медленно заполняться водой.       – Я не умерла, – прошептала она.       Слова прозвучали неправильно, будто сам лес не захотел их принять.       Собравшись с силами, она сделала ещё один шаг вперёд, и в ту же секунду возникло странное ощущение, будто кто-то где-то впереди тоже пошевелился. Что-то в глубине леса повторило движение с небольшой задержкой, – медленнее и гораздо тяжелее, – словно подражая ей, и от этого по спине пробежал холод. Девочка замерла, стараясь не дышать слишком громко, и в этой напряжённой тишине вдруг раздался хруст негромкий, но отчётливый, как если бы ветки ломались под чьи-то весом.       Её тело превратилось в глыбу льда.       По мере того, как холод опускался с плеч всё ниже до её изрезанных ног, из лесной чащи выходило что-то.       Сперва она увидела только линии: тёмные, изломанные как ветки, но при этом слишком странные, чтобы ими быть. Лишь присмотревшись, у неё получилось понять – это были рога. Массивные, тяжёлые, они висели между деревьями как будто бы сам лес держал их, не давая упасть на эту мокрую землю. Они принадлежали ему – лесу. В какой-то момент ей почудилось, что эти рога медленно, едва заметно движутся, будто кто-то огромный и тяжёлый поворачивает голову там, в глубине.       Девочка не стала ждать, пока увидит больше.       Паника пришла резко, без предупреждения, захлестнув её так же внезапно, как вода в машине. Единственное, чего ей хотелось, – бежать, не разбирая дороги и не обращая внимания на мокрые кроссовки и раны на ногах. Всё, что угодно, лишь бы оказаться подальше от этого места, от этого берега, от этого леса, который внезапно стал даже слишком живым.       Ветки хлестали по лицу и рукам, корни цеплялись за ноги, земля уходила из-под ног, но она не останавливалась. Знала – если замедлится хоть на секунду, услышит за спиной те самые шаги, и тогда уже не сможет сдвинуться с места. Воздуха не хватало, в груди жгло, словно она снова тонула, и с каждым вдохом становилось только хуже, но страх гнал её вперёд.       Камень возник из ниоткуда.       Нога зацепилось, и тело по инерции полетело вперёд – прямо в овраг, который раскрылся перед ней как пасть огромного чудовища. Она покатилась по склону, больно ударяясь коленями и головой, пока не врезалась в земляную стену, над которой как утёс нависало сухое дерево. Нужно было выбираться, – выползать, бежать дальше, – но руки не слушались.       Опять.       Мир перед глазами начал плыть. Деревья вытянулись, наклонились, как будто снова сомкнулись над ней, и где-то совсем близко, почти у самого уха, ей почудился тихий треск, словно кто-то наступил на ветку.       Последнее, что она увидела перед тем, как темнота накрыла её, – силуэт между деревьями, слишком высокий, чтобы быть человеком, и рога, которые медленно склонялись к ней.

***

      Когда девочка пришла в себя, было тихо. Она лежала на боку, уткнувшись щекой в холодную землю, и какое-то время просто дышала, стараясь убедиться, что всё ещё может это делать. Воздух снова стал воздухом, а не битый стеклом, которое кололо её изнутри, поэтому она вдохнула его полной грудью, чтобы набраться сил.       Голова гудела, тело ныло, но она всё же смогла приподняться, опираясь на дрожащие руки, и уткнулась лбом во что-то холодное и влажное.       Ветки?       Нет, они были слишком толстыми.       Тогда…       Прикусив губы до крови, чтобы не закричать, девочка отшатнулась и с ужасом посмотрела на оленьи рога. Они лежали на земле так, словно кто-то аккуратно, – и явно специально, – оставил их рядом с ней, чтобы убедиться, что это будет первым, что она увидит, когда проснётся.       Глаза цеплялись за изгибы, разветвления, наросты мха и куски глины между ними, и только потом, когда девочка попыталась отвернуться и не смогла, взгляд поднялся выше. На одном из отростков что-то висело. Маленькое, круглое и жёлтое.       Брелок…       Её брелок!       Она дёрнулась, словно от ожога, и сразу же схватилась за рюкзак, но пальцы нащупали только холод металлического язычка. Её дыхание сбилось.       Брелок не мог оторваться сам. Его забрали. А потом вернули вместе с этим странным подарком, – а в том, что это именно подарок, девочка не сомневалась, – в виде сброшенных оленьих рогов.       Но кто?       Для чего?       Где-то далеко, за деревьями, почти на границе слышимости, раздался тихий треск – такой же, как перед тем, как она потеряла сознание, – и теперь он прозвучал не как случайный звук, а как ответ.       – Я! – Пропел женский голос. – Я! Я! Я!

***

      Она ещё долго сидела рядом с рогами, не прикасаясь к ним, но и не отводя взгляда, словно боялась, что стоит ей отвернуться, и они исчезнут, или, наоборот, окажутся ближе, чем были. В конце концов девочка всё же поднялась, медленно, через боль и слабость, и пошла. Не потому, что знала, куда идти, а потому что оставаться рядом с ними было хуже.       Рога не взяла.       Но ощущение, что они всё равно с ней, не исчезло.

***

      Она быстро поняла, что считать дни или пытаться ориентироваться по звёздам здесь бессмысленно. Если свет и появлялся, то был настолько рассеянным и тусклым, что не получалось определить был ли он тёплым солнечным или холодным лунным. Темноты здесь тоже не существовало; вместо неё в лесу царили вечные сумерки.       Девочка просто шла.       Иногда ей казалось, что она идёт уже целый день, иногда – что несколько минут, но расстояние не имело значения, потому что лес не менялся.       Те же деревья, те же корни, те же провалы между стволами, в которых взгляд застревал и не хотел возвращаться обратно.       Девочка пыталась отмечать путь – ломала ветки, царапала кору, оставляла следы в мягкой земле – но всякий раз, обернувшись, видела, что либо отметок нет, либо они выглядят иначе, словно их сделал кто-то другой. Её молчаливый спутник. Или её охранник?       Кто-то с оленьими рогами.       Она пила воду из луж, хотя дожди здесь не шли, и из тонких ручьёв, которые появлялись так же внезапно, как и исчезали. Каждый раз, когда девочка наклонялось к ним, её отражение появлялось на несколько секунд позже, словно нечто постоянно находилось за её спиной, но не хотело, чтобы его видели. Ела мало; в основном, кору или ягоды, которые знала, но вскоре отличать их стало бессмысленно, потому что вкус у всего был одинаковый: сырой, пустой, как у земли.       На третий или четвёртый день – девочка уже не могла сказать точно – она снова увидела её.       Рога мелькнули между деревьями, но исчезли, стоило ей моргнуть. Сердце заколотилось так сильно, что стало самым громким звуком в радиусе нескольких километров. Фигура стояла между стволами, – неподвижная, как часть леса, и в то же время чужая ему. Рога поднимались высоко, цеплялись за ветви, и те не ломались, а будто расступались, уступая место.       Они смотрели друг на друга, и в этот раз девочка не побежала.       Прошла секунда.       Или час; понять было сложно.       Раздался знакомый треск, и фигура просто растворилась в воздухе.       С тех пор это повторялось.       Иногда она замечала рога между деревьями. Создавалось ощущение, что за ней наблюдают, – неотрывно и спокойно, – как за чем-то, что уже принадлежит тебе, просто пока не до конца это осознаёт. Может, из упрямства. Или из глупости. Кто знает?       Иногда ей казалось, что фигура становится ближе. Иногда, что она сама идёт к ней.

***

      На какой-то день – она уже не могла сказать, на какой именно – всё стало тяжелее.       Это произошло резко, внезапно, словно удар ножом прямо в грудь. В один момент девочка шла, а в другой лес уже снова нависал над ней, закрывая даже те тонкие ручейки света, которые у неё были. Ей казалось, что тело одновременно и замерзает, и горит, и его била мелкая дрожь.       Сперва она решила, что просто устала, но отдых ничего не дал.       Стоило ей встать, как ноги снова подкосились, а рука инстинктивно потянулась к стволу дерева, чтобы не потерять равновесия. Кора под ладонью показалась слишком тёплой.       Иногда холод брал верх, и тогда она забиралась под кусты, прижималась к земле, обнимала себя руками, стараясь удержать хоть какое-то тепло, но уже через несколько минут это сменялось жаром, – тяжёлым и вязким, – который поднимался изнутри, и ей казалось, что, если не избавиться от него, он разорвёт её изнутри. Она царапала руки, сдирала корку с ран на ногах, будто вместе с кожей могла снять с себя это ощущение кипящей лавы.       Девочка всё чаще садилась, а затем и ложилась. Много спала.       Мысли, – и до этого не очень чёткие, – теперь слились в набор бессвязных фраз, слов, звуков. Они приходили не по порядку, накладывались друг на друга как одна запись на кассете на другую, то обрывались, то начинались с каких-то странных звуков типа колокольного набата. Несколько раз ей казалось, что она снова в машине, вода слизывает кровь с её ног, и ей нужно дышать, но вокруг не воздух, а осколки стекла.       Тогда девочка резко садилась, хватаясь за грудь, глотая воздух, который на мгновение снова становился холодным и острым, как тогда.       Пару раз перед глазами возникал образ родителей, но он был зыбким как отражение на поверхности лужи. Она смутно помнила, что мама кричала на кого-то, а отец даже не пытался её успокоить, но была наверняка уверена в одной вещи; НУЖНО ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ 20 МАРТА.       Под кроватью…       Что под кроватью?       Она не могла вспомнить, но ощущение важности оставалось, тянуло за собой, как нитка, ведущая куда-то за пределы этого леса.       Девочка поднялась, пошатываясь, и сделала несколько шагов вперёд.       Сначала ей показалось, что звук, раздавшийся вдалеке, был очередной шуткой леса или бредом, рождённым в её собственной голове, но затем он повторился.       И ещё раз.       В нём было что-то, что резко контрастировало и с лесом, и с силуэтом с оленьими рогами, который шёл за ней все эти дни (месяцы? годы?). Наверное, теплота. Или жизнь, – то же, что оставалось и в ней, когда она только попала сюда.       Она замерла, вслушиваясь, и сердце вдруг забилось быстрее, а звук повторился уже яснее и ближе.       – Йеджи! – Донеслось сквозь деревья.       Девочка сделала шаг в ту сторону, и в тот же момент лес изменился: тишина стала плотнее, глубже, как если бы за секунду над ними сомкнулся целый огромный Тихий океан. Силуэт мелькнул уже совсем близко. Фигура, – выше человеческого роста, женская, – стояла всего в паре шагов, а рога сидели на её голове как корона.       Голоса становились всё громче.       – Йеджи! Йеджи!       Над самым её ухом раздался вкрадчивый шёпот.       – Останься, – просила королева с оленьими рогами.       Йеджи зажмурилась, с трудом подавляя желание снова упасть на колени.       – Ты так слаба. Что тебя ждёт там? Холод? Постоянные ссоры? Боль? А здесь… взгляни, принцесса, здесь нет ничего, кроме тишины.       Её губы дрогнули, дыхание сбилось, и на мгновение она не знала, куда идти, чему верить, но мысль снова поднялась изнутри – упрямая, ясная:       20 МАРТА.       Под кроватью…       Воспоминания вспыхнули за веками как огоньки фейерверков.       Её брат, который лезет под кровать и вытаскивает коробку, перевязанную лентой, делая вид, что не знает, что это его подарок. Его… нет, их… их день рождения – 20 марта.       Девочка резко вдохнула.       Голоса теперь звучали совсем рядом.       – Я что-то вижу!       Йеджи закрыла глаза. Фигура всё ещё стояла перед ней, но теперь она смотрела сквозь неё, – на границу леса.       – Я должна вернуться…       Слабость навалилась мгновенно. Ноги подогнулись, но она удержалась, упрямо цепляясь за эту одну мысль, как за последнюю нитку.       Йеджи побежала. Сначала неровно, спотыкаясь, почти падая на каждом шаге, потом быстрее, насколько позволяли силы, не разбирая дороги, цепляясь за ветви и сдирая кожу.       Голоса придавали ей сил.       – Эй… вот она! Нашли! Мы нашли!       Кто-то выбежал ей навстречу: яркое пятно куртки, чужое лицо, руки, протянутые к ней. Она попыталась сказать что-то, объяснить, предупредить, но слова не сложились. Сил не осталось.       Последнее, что она увидела, прежде чем всё провалилось в темноту, – небо, – бледное и далёкое, – силуэты людей над ней и тёмную фигуру с короной в виде оленьих рогов.

***

      Когда Йеджи приходит в себя во второй раз, первое, на что она обращает внимание, – бьющий в нос аромат цветов. Целиком белая комната, в которой нет ничего, кроме её кровати и дивана, полностью заставлена свежими цветами: розами, лилиями, даже пионами, хотя она знает, что в это время года они дорого стоят. Здесь есть жизнь: пульсируют подключённые к ней аппараты, в коридоре, шаркая, ходят медбратья и медсёстры, и повсюду витает запах кофе.       Хван вдыхает глубже и улыбается. Воздух не режет изнутри.       Йеджи пытается пошевелиться, и боль сразу отзывается в теле – тупая, тянущая, но понятная и живая, и в этом есть странное облегчение, потому что эта боль настоящая.       Она медленно поворачивает голову. Дверь в палату приоткрыта. Свет струится через проём, словно ручей из жидкого золота, пока его не перекрывает тучная мужская фигура.       Через несколько секунд до её слуха доносятся тихие голоса: её родителей и незнакомый – низкий и очень глубокий, мужской.       – У неё переохлаждение, сильное истощение, – слова звучат равнодушно, будто кто-то читает термины из энциклопедии. – Обезвоживание, раны на ногах, многочисленные ссадины. Не говоря уже о лихорадке. Когда ей привезли, температура была почти 40 градусов.       – Она… она будет в порядке? – Голос матери ломается.       Йеджи видит, как врач пожимает плечами и поглаживает свою окладистую бороду.       – Не поймите меня неправильно, госпожа Хван. Я волнуюсь за Йеджи так же сильно, как за любого ребёнка в своём отделении, но мы не может отрицать, что всё то, с чем ей пришлось столкнуться, сильно подорвало её здоровье. Две недели в лесу без тёплой одежды, нормальной еды и чистой воды, и это в добавление к открытым ранам на её ногах. Сейчас её состояние стабильно, но гарантий в таких случаях мы стараемся не давать.       – Она что-нибудь говорила? – Спрашивает отец.       – Немного, – отвечает врач. – В основном что-то бессвязное. Про лес. Про рога. Про какую-то королеву.       – Это из-за шока? Или… у неё ведь травма головы, не так ли?       – Мы всё проверим, но вам всё равно следует отвести её к психотерапевту. Просто для того, чтобы убедиться, что её психика сможет справиться с пережитой травмой. Она ведь видела, как погиб человек, сама едва не умерла. К тому же… кхм… когда её нашли, она была с ног до головы покрыта оленьей кровью, так что можно предположить, что ко всему прочему может добавиться и убийство животного. Это и для взрослого слишком много.       Голоса за дверью на мгновение стихают, будто разговор заканчивается, и Йеджи уже думает, что сейчас здесь снова станет тихо, но вскоре до её слуха долетает звук шагов. Она лежит, не двигаясь, и слышит, как кто-то из них – она не сразу понимает, кто – делает резкий вдох, будто пытается удержаться, не сорваться. Потом сквозь вату в ушах прорывается голос мамы.       – Если бы мы просто поехали за ней…       Отец прерывает её коротким ругательством.       – Мальчишка болел. Думаешь, было бы лучше оставить его дома одного на несколько часов? Мы сделали то же, что и любые нормальные родители, – повезли сына в больницу, а за дочерью отправили водителя. Кто же знал…       – Я знала! Я говорила, что мы должны сами забрать её из этого дурацкого лагеря!       – Мы не могли его оставить!       – Он бы не умер, а вот Йеджи – могла, – она срывается на крик. – Это всё из-за него… из-за мальчишки… Если бы Хёнджин слушал меня и не торчал в бассейне целыми днями, то не подхватил бы грипп!       – Не начинай, – резко обрывает отец, но в его голосе нет уверенности, только усталость.       Йеджи лежит, не двигаясь, и смотрит в потолок, но больше не видит его так ясно, как раньше, потому что внутри поднимается что-то тяжёлое, тянущее, как тогда, в лесу, когда нельзя было ни остановиться, ни пойти дальше.       Хёнджин.       20 марта.       Под кроватью…       Мысль вспыхивает и гаснет. На мгновение ей кажется, что, если она сейчас закроет глаза, то снова увидит лес.       И королеву с оленьими рогами.