Та, третья, нас не оставит никогда

Ask me to share your fantasies, dear

But don't ask me where tomorrow is

Don't ask me where to find happiness

Though I know for sure where sorrow is

      — Ваше Высочество, вы куда это полезли? А ну спускайтесь!       Фэн Синь, уперев руки в боки, недовольно качает головой, но Се Ляня уже и след простыл — только шуршат раздвигаемые кусты. Белые одежды мелькают и скрываются среди сочной зелени, позолоченной лучами клонящегося к горизонту солнца. Фэн Синь ругается себе под нос. Ну вот куда он поскакал? Перепачкается же весь! Да и кто знает, что там впереди? Вдруг он оступится, упадёт, поранится… Нельзя же так бездумно бросаться вперёд! Рядом неслышно оказывается Му Цин, поднявшийся от текущей внизу мелкой речки, где он замачивал бельё — опускает деревянный таз с мокрой одеждой, разминает поясницу, слегка приподнимает изящные брови в немом вопросе, и Фэн Синь, раздражённо фыркнув, мотает головой в сторону склона, на который мгновение назад взбежал Се Лянь. Му Цин прослеживает глазами направление его взгляда и понимающе кивает. Ничего не говорит. В том, что касается заботы о принце, они всегда понимали друг друга с полужеста.       — Сейчас-сейчас! — отмахивается Се Лянь, всё ещё шурша кустами. — Тут такая крупная ежевика!       Му Цин тихо вздыхает и трёт тонкими пальцами лоб; его глаза закрыты, но Фэн Синь уверен, что они закатываются. В любое другое время он не преминул бы возмутиться такому явному проявлению неуважения, но сейчас его и самого подмывает схватить Се Ляня под мышки и стащить с проклятого склона. И сдалась ему эта ежевика!       — Ваше Высочество, пожалуйста, возвращайтесь, — зовёт Му Цин сдержанным мелодичным голосом. Кусты ходят ходуном.       — Я наберу немного! Нам к уж… ай!       Короткий возглас боли бросает Фэн Синя вперёд, словно толчок в спину, и лишь на третьем шаге он осознаёт, что сорвался с места: давние, въевшиеся в плоть и кровь привычки берут своё, и он действует не раздумывая, ведомый одним желанием — найти и защитить. Ругаясь вполголоса, Фэн Синь карабкается наверх, продираясь сквозь колючие заросли. Шипы цепляются за прохудившуюся, всю в заплатах одежду, расцарапывают лицо и руки, но он ни на что не обращает внимания. Се Лянь встречает его солнечной улыбкой; его губы перемазаны в ежевике, и с уголка рта на подбородок сползает капля сока. В руках он держит дюжину сдавленных ягод.       — Посмотри, как их тут много! — воодушевлённо щебечет Се Лянь. Он суёт в рот уколотый палец, невольно стискивая кулаки, и по его ладоням брызжет густой тёмный сок.       — Ваше Высочество, — угрюмо вздыхает Фэн Синь, безуспешно пытаясь выдернуть застрявшую в волосах колючку. — Сколько раз я вас просил так не сбегать! Это может быть опасно! Если вам хочется ягод, просто скажите, мы их купим на рынке.       Се Лянь поводит плечом. Закатные лучи вплетаются в его длинные густые волосы, как алые ленты.       — Со мной бы ничего не случилось, тут никого нет! И потом… — Его лицо неуловимо грустнеет, и улыбка становится тоньше, словно на солнце набежало облако. — У нас нет денег на лишние покупки. Сам знаешь.       Фэн Синь знает. Он сжимает кулаки, размазывая большим пальцем стекающую со свежих порезов кровь.       — Пойдёмте домой. Ваши родители наверняка нас заждались.       Он помогает Се Ляню спуститься, поддерживая его под локти и раздвигая топорщащиеся колючками кусты. Му Цин, поджидающий их у подножия холма, поджимает губы при виде ягод, но ничего не говорит — даже глаза не закатывает — и вместо этого подходит, чтобы поправить одежду Се Ляня и проверить, не замаралась ли она. Фэн Синь, удостоверившись, что принц в надёжных руках, разворачивается и принимается снова карабкаться вверх. Ледяной голос стрелой впивается ему в спину.       — А ты куда собрался?       — Его Высочество хочет ежевику, — прямо отвечает Фэн Синь, оборачиваясь. Чего тут непонятного-то? — Я соберу.       Му Цин окидывает нечитаемым взглядом исколотые руки Фэн Синя, потом его лицо, всё в мелких царапинах, и открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же закрывает его. Се Лянь неловко смеётся.       — Не стоит, правда… нам хватит…       — Куда ты будешь их складывать? — практично интересуется Му Цин. Фэн Синь, одной рукой утирая кровь с скулы, второй приподнимает подол ханьфу.       — Сюда.       Буря разражается мгновенно.       — С ума сошёл? — ни с того ни с сего ощеривается Му Цин. Вот всегда с ним так: слетает с катушек по любой мелочи. — Ты хоть представляешь, как сложно будет выводить пятна?       — Отстираем, — отмахивается Фэн Синь, не понимая, в чём проблема. Но Му Цин только пуще кипятится, весь заливаясь краской от раздражения.       — Ты имеешь в виду, я отстираю! Что-то я не видел, чтобы ты хоть раз занимался стиркой!       — Сам же говоришь, что я не умею! А у тебя так хорошо получается, лучше любой прачки.       — Ты на что это намекаешь?!       — Да ни на что я не намекаю!       — Хватит вам, — негромко говорит Се Лянь, и они оба замолкают. Му Цин, шумно выдохнув, показательно отворачивается и скрещивает руки на груди, всё ещё пылая гневным румянцем; Фэн Синь пожимает плечами, ловко взбирается на покатый склон и моментально исчезает в густых ежевичных зарослях. Даже спиной он чувствует осуждающий взгляд внимательных обсидиановых глаз. И вот что не так с этим паршивцем? Вечно ему любое действие Фэн Синя поперёк горла встаёт! Подумаешь, пятна, как будто они все и без того не успели вымазаться, пока разбирали вещи в доме и потом ходили за фруктами в близлежащую рощу. Одним пятном больше, одним меньше — велика ли разница? А со стиркой надо ещё изловчиться, чтобы помочь, думает Фэн Синь, срывая ягоды покрупнее и тихо шипя ругательства, когда кожу снова задевают шипы. Попробуй сунуться, Му Цин сразу начнёт причитать, что Фэн Синь только попусту тратит мыло и мутит воду. Ну и пожалуйста. Если Му Цин считает, что он тут лучше всех стирает, то… то он, в общем-то, прав, но ему об этом знать не обязательно. Меньше будет задирать нос.       Се Лянь мягко улыбается, когда Фэн Синь возвращается с подолом, приятно отяжелённым собранными ягодами, и ссыпает на образовавшуюся горку ежевику из собственных рук. Му Цин за его спиной бросает на Фэн Синя косой взгляд и закатывает глаза. Ну что за зараза, а.       — Спасибо. — Тёплая благодарность, которой лучатся нежные глаза Се Ляня, обволакивает сердце тонким слоем мёда. — Уверен, матушка очень обрадуется… она так любит сладкое.       — Нам пора возвращаться, Ваше Высочество, — торопит Му Цин. Он постукивает носком сапога о таз с замоченным бельём. — Скоро ужин.       Се Лянь кивает и, замотав лицо белой шёлковой лентой, лёгким пружинящим шагом выдвигается вперёд. Фэн Синь по привычке провожает его взглядом и не сразу замечает, как рядом с ним вырастает Му Цин. Вид у него всё ещё недовольный, но румянец почти сошёл. Он дёргает подол Фэн Синя за край двумя пальцами, словно боясь запачкаться, и брезгливо морщится:       — Стирать будешь сам.       — Да пожалуйста! — фыркает Фэн Синь и уже собирается идти, как вдруг бледная цепкая рука хватает его за рукав и не даёт сдвинуться с места. Его почти тянет закатить глаза, но он вовремя себя останавливает. Ещё не хватало вредные привычки у этого засранца перенимать. — Ну что тебе опять надо?       Му Цин смотрит прямо и сосредоточенно — и вдруг берёт Фэн Синя холодными пальцами за лицо, так что тот вздрагивает от неожиданности, разворачивает к себе и запускает руку в волосы. Сердце, как пойманная птица, больно ударяется о рёбра, и у Фэн Синя всё внутри обмирает. Они стоят так близко, что он видит невесомые разводы румянца на чужой тонкой шее; прикосновения пальцев на его подбородке жгут укусами крапивы, и его на мгновение накрывает волной подавленных воспоминаний, которые он затолкал в самые недоступные глубины памяти, как в детстве прятал игрушки под кровать. Они так ни разу и не поговорили о том, что почти случилось между ними в предрассветные часы четыре года назад, и он не должен думать об этом, не должен, не должен… Но Му Цин всегда обладал талантом вытаскивать из Фэн Синя всё, что тот предпочёл бы оставить надёжно погребённым.       — Вот. — Му Цин стряхивает на траву колючку, запутавшуюся в волосах Фэн Синя, и отступает на шаг. Фэн Синь смотрит, как его пальцы исчезают в рукавах, и не может избавиться от ощущения, что они оставили на его щеке следы, как от калёного железа. — Так хоть меньше похож на пугало. И не забудь кровь вытереть, когда вернёмся! А то и так ходишь, пугаешь честных людей своим лицом…       Фэн Синь моргает ему вслед и даже забывает обидеться. Он всегда реагирует мгновенно, не задумываясь, ведомый исключительно рефлексами, но Му Цину как-то удаётся безжалостно эти рефлексы переписать или найти в них лазейки. С ним просто невозможно жить: ни одна привычная стратегия Фэн Синя на нём не работает.       — Эй! — кричит Фэн Синь с запоздалым возмущением и хочет схватить Му Цина за плечо, но вовремя вспоминает, что держит подол с ягодами. — Что не так с моим лицом?       Му Цин хмыкает, легко вскидывая на бедро таз с бельём и придерживая его одной рукой за край. Его длинные чёрные волосы, ниспадающие на прямую спину, колышет долетающий с реки ветер.       — Попробуй чаще смотреться в зеркало. Может, дойдёт.

***

      Ужин проходит в неловком молчании, как все приёмы пищи в последнее время. Государь смотрит невидящим взглядом в стол, пока государыня искренне радуется ягодам, целует сына в лоб и усаживает подле себя. Се Лянь, весь светящийся при виде осчастливленной матери, не забывает упомянуть, что большую часть ежевики добыл Фэн Синь, мужественно пробравшись сквозь колючие заросли. Приветливые нежные глаза, совсем как у Се Ляня, останавливаются на Фэн Сине. Тот послушно делает шаг вперёд, склоняется — ласковая ладонь гладит его по щеке, на которой только-только покрылись коркой царапины, и Фэн Синь снова ощущает медовое тепло, приятно разливающееся внутри.       — Спасибо, дитя, — расцветает гроздьями сирени грудной голос. — А-Лянь знает, как я неравнодушна к сладостям…       — Не стоит благодарности, госпожа, — отвечает Фэн Синь и садится на своё место, как раз когда Му Цин начинает раскладывать посуду. Тот накрывает на стол споро, аккуратно и умело, и совершенно бесшумно — лишь шелестят рукава, когда он наклоняется, чтобы соскрести рис со стенок керамического горшка. Фэн Синь краем глаза наблюдает за ним. Чужая спина остаётся безукоризненно ровной, словно Му Цин переломится пополам, если позволит себе её согнуть. Упрямец. Выдумал какие-то дурацкие правила и запреты, никому о них не рассказал и следует им, будто так и надо. Фэн Синь сам не знает, почему это так его раздражает, и на всякий случай решает не задумываться: мыслям, в которых фигурирует Му Цин, свойственно уходить в совершенно ненужном направлении. Фэн Синю пришлось усвоить это на собственном горьком опыте четыре года назад.       Му Цин подкладывает ему в плошку рис; льющиеся с плеч чёрной рекой волосы слегка задевают Фэн Синя по виску, и ему чудится полувыветрившийся запах османтуса. Конечно, это всё игры воображения. На дорогие масла у них давно нет денег, поэтому Му Цин удовлетворяется тем, что расчёсывает волосы до остервенения каждое утро и вечер. И тем не менее — след душистого аромата, преследовавшего Фэн Синя всю юность, щекочет ноздри и не отпускает, настойчивый, как любой болезненный призрак прошлого. Сколько таких призраков за спиной у каждого из тех, кто собрался сегодня вечером за столом? Фэн Синь берётся за палочки, крутит их между пальцами. Его личный призрак привычно шелестит рукавами, склонившись над горшком с рисом.       Закончив раскладывать еду, Му Цин не садится за стол — выходит из комнатки, немного возится за дверью и, выудив из тёмного угла метлу, начинает снимать с неё ниточки паутины. Он вообще редко ест вместе со всеми, словно избегая лишний раз находиться в присутствии государя и государыни. Под их взглядами Му Цин тупится, опускает голову, отвечает сдержанно, тихо и неизменно вежливо. Его плечи остаются напряжёнными, будто в ожидании удара. Он готовит еду, убирает со стола, моет посуду, но сам к трапезе не присоединяется, отговариваясь тем, что у него ещё много работы по дому, так что ему обычно просто оставляют порцию на потом. У Фэн Синя отчего-то вошло в привычку проверять эту порцию на утро следующего дня, и несколько раз он находил её не тронутой. От этого к горлу почему-то тоже подступает раздражение. Несносный человек… Что и кому он пытается доказать? Мучеником решил заделаться? Снова играет в очередную игру, правила которой никому не удосужился объяснить?       Всё ещё возящийся с метлой Му Цин, видимо, ощущает на себя взгляд, потому что оборачивается, вопросительно изогнув бровь. В его тёмных глазах читается вызов: что смотришь? Фэн Синь хмурится и утыкается в тарелку, перекатывая палочками комочки слипшегося тёплого риса. Он не слышит, как Му Цин уходит — двигается тот невесомо, как тень. Никто за столом не произносит ни слова до конца ужина.       Фэн Синь смотрит на горку ягод на глиняном блюдце и думает о бледных пальцах, вытаскивающих колючку из его волос.       Позже тем же вечером Му Цин обнаруживается в прихожей, временно выделенной под прачечную. Фэн Синь смотрит, как тот, всё так же не расслабляя идеально прямую спину, поправляет рукава и опускается на колени, принимаясь отжимать замоченное бельё. Грациозные руки с обманчиво тонкими запястьями работают легко; капли отбивают неровную дробь по расходящейся кругами поверхности воды в тазу. Фэн Синь даже не пытается отвести взгляд. Ужин закончился, Се Лянь проводил родителей в их комнату и сейчас наверняка сидит в своей спальне с тем отсутствующим выражением на лице, которое Фэн Синь так часто видел в эти месяцы. Он должен быть рядом с ним сейчас. Се Лянь нуждается в нём, пусть и пытается по своей доброте скрыть это от Фэн Синя, не желая лишний раз обременять его собственной тихой болью. Какие глупости. Как будто Фэн Синь нужен не для того, чтобы Се Лянь мог переложить на него свои заботы и тревоги. Как будто Фэн Синь мог бы жить спокойно, зная, что его принц терзается в одиночестве.       Он должен быть с Се Лянем. Но вместо этого он стоит здесь и смотрит, как стекают капли воды по чужим обнажённым локтям.       — Тебе нечем заняться? — Му Цин мотает головой, устало отводя со лба пряди. Оборачивается. Сверкает обсидиановыми глазами. — Или решил во мне дыру взглядом протереть?       Фэн Синь переминается с ноги на ногу.       — Ты не ужинал.       — И? Тебя-то это каким боком касается?       — Я… — Он коротко выдыхает — была не была — и протягивает вперёд руку, в которой зажата горсть ежевики. — Держи. Перекуси хоть что-нибудь, а то в обморок свалишься, как Его Высочество на прошлой неделе.       Му Цин, поднявшись с колен, неторопливо оправляет складки ханьфу, затем бросает взгляд на ладонь Фэн Синя и закатывает глаза.       — Спасибо, не голоден.       — Врёшь.       — Даже если и вру, тебе какое дело?       — Да ты!.. — Фэн Синь вовремя вспоминает, что наверху отдыхают государь с государыней, и, понизив голос, говорит быстро и раздражённо:       — Ты можешь хоть раз нормально отреагировать, когда тебе предлагают помощь? Или что, слишком гордый для этого?       — Помощь, о которой я не просил. — Му Цин перевязывает растрепавшиеся волосы лентой. Его глаза смотрят холодно, но в их глубине неуловимо и смутно, как свет солнца сквозь лёд замёрзшего озера, мелькает отблеск чего-то уязвимого. — Иди корми с ложечки Его Высочество, раз так охота с кем-то нянчиться.       Фэн Синю хочется побиться головой об стену. Почему каждый их разговор всегда заканчивается именно так? Он ведь пытается! Честно! Но Му Цин уворачивается от его попыток, словно от выпадов клинка, отвечает язвительным комментарием и закрывается на семь замков. Вести с ним беседу — всё равно что плутать в лабиринте, заросшем колючим кустарником: то и дело натыкаешься на шипы.       — Неужели ты не можешь просто…       — Не могу.       — Мать твою, ты дашь договорить или нет?! — вскипает Фэн Синь. Му Цин закатывает глаза и, не удостаивая его ответом, показательно отворачивается. Вид его расправленной спины по какой-то причине окончательно приводит Фэн Синя в бешенство. Зачем он вообще старается? Му Цин всё равно не оценит. Хочет он уморить себя голодом — пожалуйста! Если варёный рис ниже его достоинства, то пусть жуёт свою гордость, а ещё лучше — подавится ею. Фэн Синь скрипит зубами в бессильном гневе и, сделав шаг вперёд, хватает Му Цина за кончик собранных в высокий хвост чёрных волос. На ощупь они мягкие и податливые, как дорогой шёлк, но Фэн Синь не успевает сосредоточиться на этом наблюдении, потому что Му Цин, яростно ахнув, моментально разворачивается и бьёт его в челюсть. Точно и уверенно. Фэн Синь отшатывается, отпускает чужие волосы, чем тут же пользуется Му Цин, для верности метко пинающий его в колено. Вот же мстительный ублюдок! Нет бы поблагодарить за помощь, как любой нормальный человек! Плохо понимая, что делает, от кипящего в венах раздражения, Фэн Синь с тихим рычанием впивается Му Цину пальцами в плечо и запихивает ему в рот горсть ежевики. Несколько ягод падает на пол, но Фэн Синя это не волнует. Пусть уж ест, паршивец, иначе того и гляди действительно грохнется в обморок, стукнется своей дурацкой головой и, не дай небо, станет ещё более мнительным. А с ним и так-то жить непросто!       Му Цин слегка давится, дёргается в сторону, но Фэн Синь крепко держит его за плечо и не отводит руку от его рта, чтобы он и не думал выплёвывать ежевику. Они оба тяжело дышат после недавней потасовки. Над прихожей стаканом воды опрокидывается тишина. До Фэн Синя доходит, что он только что сделал, и он застывает, как статуя, но с места не сдвигается: отступлением дело всё равно не поправишь. И Фэн Синь в любом случае не собирается сдаваться первым. Он намеренно избегает взгляда Му Цина — слишком боится выражения, которое может в нём прочесть — и вместо этого смотрит на собственную ладонь, прижатую к упрямому рту. Пальцы жжёт холодный фарфор чужой кожи. Пульс тяжело стучит в висках. Фэн Синю готов поклясться, что у него по венам течёт расплавленная лава вместо крови; кажется, будто каждая мышца в теле гудит от непрошенных воспоминаний, накативших неудержимо и стремительно, как горная лавина. Он не должен думать об этом, время всё равно не повернёшь назад, но от прерывистого звука чужого дыхания, щекочущего ему кожу, и призрачного запаха османтуса голова идёт кругом, совсем в тот, первый и последний раз. С тех пор прошла целая жизнь. Фэн Синь думает, что и восьми жизней бы не хватило, чтобы заставить его забыть.       Ему интересно, забыл ли Му Цин.       Фэн Синь видит собственное отражение в расширившихся зрачках напротив и весь крупно вздрагивает, когда спустя вечность чувствует, как невольно размыкаются губы под его ладонью и кожу обжигает мимолётное, пугливое прикосновение языка. У него перехватывает дыхание. Му Цин медленно сглатывает; Фэн Синь отвлекается на движение его горла, что оказывается роковым просчётом — в ту же секунду в его ладонь вонзаются зубы, а чужой сапог больно бьёт по голени. Что за засранец! Мало того, что от него спасибо не дождёшься за то, что не оставили умирать от голода, так он ещё и кусается! Опять! Фэн Синь с громкими ругательствами падает на пол. Подняться он не успевает: Му Цин, пылающий румянцем, как гроздь рябины, мгновенно оказывается сверху, подминает его под себя, сдавив коленями бёдра и стальной хваткой вцепившись в запястья, и шипит:       — Ещё раз так сделаешь, я утоплю тебя в тазу с бельём, ты меня понял?       С уголка его рта стекает ежевичный сок. Фэн Синь старается не смотреть, как крупная тёмно-красная капля падает с подбородка на фарфорово-бледную точёную шею и сползает по выступающей ключице ниже, под воротник. Фэн Синь смотрит всё равно.       — Ешь нормально и не буду делать! — огрызается он в ответ и спихивает с себя Му Цина. На языке оседает привкус меди. Дышать всё ещё тяжело, и Фэн Синю не нужно смотреться в зеркало, чтобы понять, что он тоже весь покраснел. Удары сердца гулко отзываются в висках. Его правая ладонь перемазана ежевичным соком, и он замечает это лишь после того, как попытался отвести со взмокшего лба пряди волос, выбившиеся из высокого пучка; Му Цин, успевший подняться на ноги, закатывает глаза и, достав из таза отрезок ткани, служащий полотенцем, хлещет им Фэн Синя по плечу.       — Вытрись, идиот.       Фэн Синь перехватывает ткань и тоже встаёт с пола. Не удержавшись, слизывает сок с ребра ладони и краем глаза замечает, как с новой силой вспыхивает румянец на чужом возмущённом лице. Доносится громкое фырканье.       — Перестань выделываться и садись со всеми за стол, — говорит Фэн Синь. Это не то, что он хочет сейчас сказать, но ни одну из вещей, которые он действительно хотел бы сказать Му Цину, нельзя произнести вслух и остаться с целым носом. — Никому не станет проще, если ты заморишь себя голодом.       Му Цин раздражённо дёргает плечом.       — Это тебя не касается, так что не лезь, куда не просят. Или тебя Его Высочество подговорил?       — Снова ты начинаешь! — Фэн Синь отбрасывает тряпку обратно в таз. — Почему тебе так сложно поверить, что мне не всё равно, помрёшь ты или нет?       — Тебе-то не всё равно? — На губах Му Цина играет злая усмешка, и он прищуривает обсидиановые глаза. — Хватит притворяться. Я прекрасно знаю, что ты обо мне думаешь. Ты сам говорил мне это в лицо и не раз, так что нет смысла сейчас разыгрывать неравнодушие.       Фэн Синь сжимает кулаки.       — Да ты!..       — Вы опять ссоритесь? — слышится усталый голос. Фэн Синь и Му Цин, не отводя друг от друга испепеляющих напряжённых взглядов, громко отвечают в унисон:       — Ваше Высочество, не ходите босиком!       В дверях и правда стоит Се Лянь в одних носках и трёт одной ногой другую, тяжело моргая. Вид у него сонный. Фэн Синь ощущает острый укол совести: они так увлеклись ссорой, что не заметили, как потревожили принца? Он и так устал с дороги! Почему Фэн Синь не последовал за ним в комнату после ужина, не уговорил отдохнуть, да он даже мог бы помочь подготовиться ко сну, не дожидаясь Му Цина! Зачем он вообще потратил время и силы на этого паршивца? Только заработал очередной укус и пару новых синяков. Му Цин, словно прочитав его мысли, бросает на Фэн Синя короткий прожигающий взгляд, потом переводит его на Се Ляня, и его глаза смягчаются, приобретая выражение, которое можно было бы назвать почти нежным, если бы речь шла не о Му Цине. Фэн Синь видит, как он едва заметно кивает в сторону лестницы на второй этаж, и моментально понимает его без слов. Принцу действительно пора спать. Солнце уже почти закатилось, а завтра им всем предстоит ранний подъём.       — Я услышал ваши голоса…       — Фэн Синь пытался помочь со стиркой, — отзывается Му Цин, сверкая глазами на перепачканную ежевичным соком тряпку с такой яростью, будто это она во всём виновата. Фэн Синь подходит к Се Ляню и без особенных усилий поднимает его на руки. Будь то сияющий золотом дворец или заброшенный полуразвалившийся дом, всё одно — не пристало принцу расхаживать в носках. Пока Фэн Синь рядом, он этого не позволит.       — Пойдёмте в вашу комнату, Ваше Высочество.       Се Лянь, привыкший к подобному обращению — в конце концов, Фэн Синь не раз расталкивал его, клевавшего носом над свитками, и таскал в кровать, ещё когда они были подростками — или просто слишком уставший, чтобы спорить, ничего не говорит. Фэн Синь вслушивается в мерное биение его сердца, пока они поднимаются по лестнице. Руки не встречают привычного веса: стресс и недоедание последних месяцев не прошли бесследно, и Се Лянь ощущается пугающе бесплотным, как тающее на рассвете облако, как предутренний сон, как… как призрак. Фэн Синь крепче прижимает его к себе. Объятия не смогут удержать Се Ляня, если он однажды всё же развоплотится, и Фэн Синю об этом известно, но он не может не попытаться. Он не знает, что будет делать, если однажды Се Лянь уйдёт туда, куда Фэн Синь не сможет за ним последовать. Быть рядом с наследным принцем — то, чему его учили всю жизнь. Для чего ещё он нужен, если не для этого?       Му Цин молча зажигает свечи, пока Фэн Синь усаживает Се Ляня на кровать и отводит волосы с его лица. Ласковые глаза, подёрнутые пеленой сонливости, смотрят с рассеянной нежностью, и даже в наползающей полутьме Фэн Синь видит исходящий от них солнечный свет. Он садится на пол, не отпуская руку Се Ляня; Му Цин опускается на колени рядом с ним и принимается развязывать ремешки на носках принца. Длинные тонкие пальцы двигаются уверенно и грациозно, словно перебирают струны гуциня. Фэн Синь смотрит на них, почти не моргая. Ему чудится привкус ежевики во рту. Тёплая мягкая ладонь ложится ему на затылок, и Фэн Синь поднимает глаза — Се Лянь улыбается ему, слегка склонив голову набок, гладит по волосам, а потом прикасается второй рукой к щеке Му Цина. Тот не издаёт ни звука, лишь напрягается всем телом. Обсидиановые глаза остаются потуплены. Ладони стискивают в кулаках ткань его собственного ханьфу. Он всегда реагирует так, сколько бы времени ни прошло: Фэн Синь давно привык, что Се Лянь раздаёт прикосновения щедро и без раздумий, как солнце целует покрытые росой цветы абрикосового дерева на рассвете, но Му Цин каждый раз зажимается, словно глупый упрямый бутон, не смеющий распуститься навстречу приветливым лучам. Фэн Синь не понимает его. Может быть, не поймёт никогда.       Му Цин неслышно выдыхает, когда Се Лянь заправляет ему прядь волос за ухо, и наконец поднимает взгляд — но не на принца, а на Фэн Синя. Выражение его глаз сложно прочитать в неверном сиянии свечей, но Фэн Синю чудится в них нечто загнанное и беспомощное, какой-то полусформированный вопрос, на который нет и никогда не будет ответа. Он едва смеет дышать. Они смотрят друг на друга долго и упорно, не шевелясь, будто в ожидании чего-то, и Фэн Синь боится думать, чего именно. Он сам не замечает, как подаётся вперёд, опираясь ладонью на деревянный пол; глаза Му Цина распахиваются, и он тихо и резко вдыхает воздух через нос. Его спина остаётся безукоризненно прямой. Он напоминает Фэн Синю натянутую тетиву лука, и ему очень интересно, что будет, если наконец спустить стрелу.       Позволит ли Му Цин ему проверить?       Тонкая ладонь соскальзывает с его затылка, и Фэн Синь вспоминает, где они и что делают. Он не то чтобы забыл о присутствии Се Ляня, — он никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы о нём забыть — просто на мгновение позволил себе отвлечься. Очень зря. Судя по тому, как поджимает губы Му Цин, торопливо поднимающийся на ноги, эти несколько томительных мгновений стали очередной непростительной ошибкой в их отношениях. Фэн Синя окатывает бессильным раздражением. Иногда ему кажется, что Му Цин воспринимает их взаимодействия как замысловатую партию в вэйци, правила которой он не разглашает и к тому же меняет на ходу. Шансов выиграть у Фэн Синя никаких, это он давно понял. Остаётся надеяться, что хотя бы раз получится свести в ничью.       Му Цин усаживает засыпающего Се Ляня на складной табурет и принимается расчёсывать его волосы. Это ощущается привычно, рутинно, почти по-домашнему, только теперь по комнате не плывёт тягучий аромат масел, как раньше, когда они собирались по вечерам в широких покоях наследного принца. Му Цин достаёт простой деревянный гребень, проводит им по шелковистым прядям. Фэн Синь наблюдает за ним со своего места у подножия кровати. Длинные волосы Се Ляня струятся, переливаются блеском, как парча, и Му Цин управляется с ними легко и умело, с многолетней выучкой. В его почтительных прикосновениях сквозит отстранённая заботливость. Фэн Синь не хочет думать о том, как эти деликатные руки, так аккуратно расчёсывающие локоны принца, зарывались в его собственные волосы и беспощадно оттягивали. Фэн Синь думает всё равно. Он едва находит в себе силы ответить на умиротворённую улыбку Се Ляня и встречается глазами с Му Цином — тот смотрит изучающе и настороженно, и в его приподнятом подбородке и слегка нахмуренных бровях читается скрытый вызов. Фэн Синь склоняет голову. Взгляд Му Цина падает на его волосы, собранные в пучок — тонкие пальцы на долю секунды пробирает дрожь, и он крепче перехватывает едва не выскользнувший из руки гребень.       Кто знает. Может, они стараются не думать и всё равно думают об одном и тот же.       Фэн Синь запирает на засовы окна и двери в доме, пока Му Цин помогает Их Величествам подготовиться ко сну, и затем они вместе снова поднимаются наверх. Им отведена небольшая комната напротив спальни Се Ляня: узкая, пыльная, с маленьким окном и единственной кроватью, придвинутой к стене. Фэн Синь прикрывает дверь и начинает зажигать свечные огарки; Му Цин расстилает простыню и расправляет потрёпанное старое одеяло. Через приоткрытые ставни струится ночная прохлада. Трещат сверчки. Фэн Синь спиной чувствует на себе пристальный взгляд, но, когда он заканчивает со свечами и оборачивается, Му Цин на него уже не смотрит — слишком занят тем, что расчёсывает волосы, уставившись в крохотное бронзовое зеркало, которое всегда носит с собой. Чёрные, как смола, пряди льются водопадом по плечам и спине, и сияние свечей ложится на них бликами, похожими на отражение небесных фонариков на глади ночного озера. У Фэн Синя кружится голова от запаха османтуса. Руки подрагивают от желания дотронуться, пропустить сквозь пальцы ароматный шёлк волос, опустить лицо в волны смоляной реки, и он сжимает кулаки и мотает головой, надеясь вытряхнуть из неё идиотские мысли. Не получается — они липнут, как колючки репейника, и колют точно так же.       Му Цин откладывает гребень и, пошарив в складках одеяния, достаёт оттуда что-то маленькое, а затем поднимается и поворачивается к Фэн Синю. Тот, сощурившись, замечает стальной блеск иглы в чужой изящной руке.       — Ты ободрал рукав, когда лазил за этими дурацкими ягодами. Надо зашить, — с явной неохотой поясняет Му Цин. На его скулах играет слабый румянец, и он выглядит рассерженным, словно не сам вызвался чинить одежду Фэн Синя.       — Ободрал? — Фэн Синь натягивает ткань на плече — и правда. — Да ладно, пустяки. Почти ничего не заметно.       Му Цин закатывает глаза и в два шага оказывается рядом. Фэн Синь и моргнуть не успевает, как его толкают на кровать.       — Закрой рот и не мешай мне.       — Но!.. — пытается протестовать Фэн Синь, приподнимаясь. Сильная рука опускается ему на плечо, надавливает.       — Сядь.       Короткое властное слово, произнесённое с ледяной решимостью, бьёт камнем в грудь, и Фэн Синь подчиняется быстрее, чем успевает отдать себе в этом отчёт. Он распахивает глаза от удивления. Му Цин, от которого ничего не ускользает, приподнимает уголок губ. Фэн Синь почти видит, как он что-то мысленно помечает для себя, и по его спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.       — Ну раз ты настаиваешь… — ворчит он, надеясь скрыть своё замешательство, и тянется к поясу, чтобы развязать его. Холодные пальцы обхватывают его запястье.       — Ты что?! — возмущённо шипит Му Цин. — Бесстыдник!       — Да что ты там не видел? — недоумённо спрашивает Фэн Синь. Он правда не понимает, с чего Му Цин так переполошился: они росли вместе, воевали вместе, нередко купались все втроём в источниках, так что сам Фэн Синь давно отбросил всякую стыдливость, которая у него когда-либо была. В конце концов, Му Цин не юная девица, чтобы падать в обморок от смущения! К тому же Фэн Синь, к его бесконечному сожалению, слишком хорошо помнит, как проворные руки Му Цина стягивали с него ту самую одежду, которую он теперь с напускным целомудренным осуждением запрещает ему снимать.       Возможно, Му Цин тоже помнит.       Возможно, они снова оба пытаются не думать об одном и том же.       Му Цин хлопает его по руке для верности, гневно цокнув языком, и с таким видом, будто делает Фэн Синю величайшее одолжение, принимается вдевать нитку в иголку.       — Не снимай. Так заштопаю.       — Ты мне всё плечо исколешь! — возмущается Фэн Синь. Му Цин оскорблённо фыркает.       — Не будешь вертеться, не исколю. Просто сиди смирно.       Фэн Синь благоразумно решает, что себе дороже спорить с человеком, держащим иголку, особенно если этот человек — Му Цин. В его руках что угодно может стать смертоносным оружием: Фэн Синь видел собственными глазами, как искусно тот обращается с саблей — без видимого напряжения, с показной изысканной лёгкостью, в которой сквозит едва заметное желание покрасоваться. Шьёт Му Цин иначе — со спокойной уверенностью, но без затаённой гордости. Фэн Синь это подметил ещё несколько лет назад, в самом начале их знакомства, когда впервые увидел, как тот штопает пояс Се Ляня — Му Цин тогда заметил, как Фэн Синь тайком глазел на него, застыв в дверях, весь вспыхнул и бросил в него бамбуковой подушкой. И попал. С тех пор Фэн Синь предпочитает не находиться рядом, когда Му Цин шьёт, раз тому так явно не нравится, что кто-то об этом знает. Игла в глазах Му Цина явно проигрывает сабле в престиже, хотя обеими он управляется одинаково умело.       Он смотрит прямо перед собой и старается не дышать, когда Му Цин, придвинувшись совсем близко, зажимает в пальцах ткань его рукава и слегка оттягивает. Сердце колотится у самых рёбер, и Фэн Синь сглатывает внезапно пересохшим горлом.       — Не бойся, — насмешливо говорит Му Цин. — Тут работы всего на пару минут.       — Я и не боюсь, — бормочет Фэн Синь. У его уха раздаётся поддразнивающее хмыканье.       — А по виду так и не скажешь.       Больше Му Цин ничего не говорит, только сосредоточенно сопит, ловко орудуя иглой. Его пальцы задевают кожу Фэн Синя, и он невольно вздрагивает от краткой вспышки их обжигающего холода. В плечо тут же прилетает тычок:       — Сказал же, сиди смирно.       Фэн Синь стискивает зубы и ничего не отвечает: слишком боится, что голос его подведёт. Чужое неглубокое дыхание щекочет шею, отчего по спине бегут зудящие мурашки и лицо заливается густым, удушливым румянцем. Фэн Синю становится жарко. Хочется встать, раскрыть пошире окно, высунуться наружу и надышаться прохладным ночным воздухом, а ещё лучше — опрокинуть на голову ведро ледяной воды. Му Цин сидит так близко, что его согнутое колено почти упирается Фэн Синю в бедро. Фэн Синь старается не думать об этом, но всё равно думает. Время не повернёшь назад, даже если бы они оба этого хотели, а Фэн Синь… Фэн Синь не знает, чего хочет. Чего хочет Му Цин, он и подавно никогда не знал. Глядя прямо перед собой, Фэн Синь задерживает дыхание и осторожно опускает ладонь на острый сгиб чужого колена — медленно, бережно, словно на рукоять дорогого клинка. Пальцы, держащие ткань его рукава, на секунду вздрагивают. Фэн Синь не уверен, послышался ему лёгкий вздох или нет, и решает не проверять.       — Готово. — Его хлопают по плечу. — Цвет нитки совсем не подходит под цвет ткани, но уж какая была.       Фэн Синь оборачивается и встречается с чужим настороженным взглядом. Му Цин не спешит отодвигаться — сидит неподвижно, всё ещё напряжённо сжимая иголку, и в его внимательных глазах Фэн Синь снова читает смутный вопрос, едва различимый, как тень в безлунную ночь. Фэн Синь не знает, как отвечать на вопросы, не заданные вслух. Он в их с Му Цином обычных-то беседах не всегда понимает, какого ответа от него ждут! Все рефлексы и привычки в его теле, затаившись, молчат, так что остаётся только двигаться вслепую, и Фэн Синю известно, что из этого ничего хорошего не выйдет — в прошлый раз ведь не вышло — но ему всё равно отчего-то хочется попробовать. Наверно, здравый смысл сказал бы ему, что не стоит. Но здравый смысл и за ежевикой лезть отговаривал, и тем не менее Фэн Синь пробрался через кусты, раздвинул колючие заросли голыми руками и нарвал ягоды. Му Цин весь окружён колючками похлеще любого ежевичного куста, и Фэн Синь потерял счёт попыткам пробраться к нему. Может быть, и правда не стоит.       Может быть, он действительно идиот, потому что собирается попытаться ещё раз.       Му Цин, видимо, сделавший собственные выводы из затянувшейся паузы, поднимается быстрее, чем Фэн Синь успевает принять решение — наматывает на иголку остатки нитки, закалывает за пазуху и отводит волосы со лба. Почему-то прячет глаза, намерено глядя в сторону.       — Пора спать. И, ради неба, поставь завтра на стирку свою одежду. Там весь подол в засохших пятнах.       Му Цин отходит к окну, и Фэн Синь провожает его растерянным взглядом. Потом тоже встаёт на ноги, смаргивая минутное наваждение, и принимается одну за другой тушить свечи.       Му Цин забирается в постель не сразу: пересчитывает оставшиеся у них деньги, затем ссыпает монеты обратно в тканевый мешочек, перевязывает его тонкими тесёмками и куда-то надёжно прячет. Фэн Синь, уже лежащий под одеялом, упорно смотрит в стену. Пляшущие на ней янтарные отсветы исчезают, когда Му Цин задувает последнюю свечу, и в следующее мгновение кровать слегка скрипит под весом второго тела. Фэн Синь отодвигается к краю. К счастью, им обоим хватает места — кровать явно рассчитана на двух людей. Они некоторое время молчат, лёжа на спине — Му Цин не спит, Фэн Синь замечает это по его дыханию, но и ничего не говорит, и Фэн Синь следует его примеру, изучая тени на низком потолке. За окном медленно восходит полная луна, серебрящая кроны деревьев призрачным светом. В доме тихо. Фэн Синю кажется, что он слышит, как вздыхает в соседней комнате Се Лянь, но это наверняка очередная игра воображения. Хочется верить, что принц уже спит — в конце концов, завтра им подниматься на рассвете.       Рядом с ним Му Цин начинает привычно ворочаться, как всегда делает перед сном, и Фэн Синь, прекрасно знающий, к чему это ведёт, цепляется за тонкое одеяло, которое они делят на двоих. В этот раз он не собирается просыпаться поутру весь продрогший.       — Даже не думай снова забирать всё одеяло себе!       — Но мне холодно! — вполголоса возражает Му Цин и тянет покрывало на себя. Фэн Синь не разжимает пальцев. — Ты пышешь жаром, как печка, тебе-то оно зачем?       — Чтобы не было холодно, надо есть нормально!       Му Цин только шипит в ответ и пытается пнуть Фэн Синя. Повозившись ещё немного — тихо, разумеется, чтобы никого не разбудить — они приходят к неохотному компромиссу, которым ни один из них не доволен: Му Цин забирает себе большую часть одеяла, но придвигается ближе, чтобы Фэн Синю тоже хватило. Снова воцаряется хрупкое молчание. Правда, ненадолго.       — Тебя никто не заставляет со мной спать, — произносит Му Цин, вперив взгляд в потолок. Он старается звучать отстранённо, но Фэн Синь знает его достаточно давно, чтобы различить едва заметные нотки обиды в его голосе. — Устроился бы в комнате Его Высочества и делил бы одеяло с ним.       — Он… — Фэн Синь запинается. Горечь жжёт язык, и ему приходится сделать усилие, чтобы продолжить говорить. Может, Му Цин и не заслуживает об этом знать, но они все вместе влипли в это дерьмо — кому им ещё доверять, если не друг другу. — Его Высочество иногда… плачет во сне. Он не хочет, чтобы я… чтобы я это видел.       Они вязнут в повисшей паузе, словно в чане со смолой. Му Цин молчит. Фэн Синю кажется, будто кто-то раскроил ему грудь и стиснул сердце ледяными пальцами: он едва может вдохнуть, придавленный чувством вины. Му Цин прав: он должен был спать в одной комнате с Се Лянем, как это было на протяжении почти всей их жизни. Фэн Синя растили, чтобы защищать принца, и он защищал — от злых языков, косых взглядов, выпущенных стрел, обнажённых мечей, и ещё раньше, когда о сражениях они читали только в книгах, а военные карты видели лишь в кабинете Его Величества, — от влетевших в покои ос и плохих снов. Фэн Синь думает о том, что они спали не то что в одной комнате — часто в одной кровати, пока не подросли. Так было спокойнее, удобнее: Фэн Синь, чутко спавший даже ребёнком, моментально просыпался, стоило ему услышать сквозь сон знакомый плач. И даже спустя годы Се Лянь всё ещё по привычке отправлялся на его поиски среди ночи, если видел особенно жуткий кошмар. Так было до начала войны, по крайней мере. Пока кошмары не стали реальностью.       Фэн Синь знает, что должен быть подле Се Ляня. Выросшие между ними деревянные стены этого обветшалого дома кажутся неприступными валами боевой крепости, потому что для Фэн Синя следовать за Се Лянем так же естественно, как дышать. Его место — рядом с принцем, там, где он сможет первым заметить опасность и защитить его, потому что если он не способен уберечь Се Ляня, то для чего он вообще нужен? В чём его предназначение, если не в преданном и вечном служении? Пусть от династии, которой он когда-то приносил присягу, осталось три беженца, влачащих нищенское существование, — Фэн Синю это не важно. Он счастлив быть щитом и мечом принца, лишённого королевства, и последним верующим божества, низвергнутого с небес. Потому что это его друг. Потому что Фэн Синь никогда не служил просто наследному принцу — он служил Се Ляню. И от мысли, что Се Лянь сейчас мягко, но упорно держит его на расстоянии, сердце пронзает боль, как от удара тысячи мечей. Фэн Синь не понимает. Фэн Синь боится понять. Потому что если Се Лянь не доверяет свои страдания Фэн Синю, то кому ещё ему довериться? Потому что если Фэн Синь не может быть рядом с принцем, то где ему ещё быть?       Осторожная рука невесомо касается его плеча.       — Ты не виноват, — тихо говорит Му Цин. Фэн Синь поворачивает голову, но Му Цин прячет взгляд и едва слышно вздыхает. — В том, что… происходит с ним. Я знаю, ты винишь себя, потому что ты идиот и считаешь, что ответственен за всё, что случается с Его Высочеством, но ты не смог бы предотвратить… мы не всесильны. Мы сделали, что могли. Просто этого оказалось недостаточно.       Фэн Синю кажется, что они поменялись местами: сейчас Му Цин не понимает, а Фэн Синь не знает, как ему объяснить. Как сказать, что он не может позволить, чтобы его было недостаточно, когда дело касается Се Ляня.       — Дело не в том, виню я себя или нет, — отвечает Фэн Синь, разлепив пересохшие губы. Каждое слово колет язык сотней игл. — А в том, что ему плохо.       С его плеча убирают ладонь, и справа доносится шуршание простыней. Му Цин смотрит на потолок. Фэн Синь смотрит на Му Цина. Его чёрные волосы растекаются по простыням разводами чернил, переливаясь в трепещущем свете луны; от них исходит невесомый аромат османтуса, и, если Фэн Синь закроет глаза, у него почти получится представить, что им снова шестнадцать и они в монастыре, а в соседней келье мирно спит Его Высочество, утомившись после долгих тренировок. Фэн Синь скучает по тем временам. Это бессмысленно, потому что время назад не воротишь, и он не из тех, кто предаётся пустым мечтам, но…       — Это из-за моей матери, — внезапно произносит Му Цин. Фэн Синь, выдернутый из пучины собственных безрадостных мыслей, непонимающе хмурится.       — Что?       — Я не могу есть из-за моей матери. — Му Цин поворачивается к нему, и Фэн Синь внезапно словно в первый раз видит залёгшие под обсидиановыми глазами уставшие тени. — Я ведь даже не знаю, где она и…       «…и жива ли вообще», остаётся висеть невысказанным в воздухе. Му Цин сжимает в пальцах одеяло.       — Как подумаю, что она там одна с незнакомыми людьми, возможно, без еды и средств к существованию, так кусок в горло не идёт.       Фэн Синь молчит, не зная, что сказать. О своей матери Му Цин ещё в годы их отрочества говорил мало и никогда — по собственной инициативе, но часто навещал её и носил ей фрукты и ягоды, когда мог. Фэн Синь видел её всего раз, издалека, когда они с Се Лянем, разговорившись, не заметили, как проводили Му Цина почти до самого дома. Его мать была хрупкой маленькой женщиной, и Му Цин уже к шестнадцати годам перерос её почти на целую голову; Фэн Синь запомнил, как заботливо он держал мать под руку и с каким нежным терпением помогал взобраться на ступеньки, уводя с оживлённой улицы. Фэн Синь никогда не видел, чтобы Му Цин так прикасался к кому-то ещё. Он равно неохотно принимает и отдаёт тепло, это Фэн Синь давно подметил. С Се Лянем он всегда деликатен и предусмотрителен, безукоризнен в выполнении своих обязанностей, но в его движениях нет места ласке — они точны и сдержанны, будто он прикасается к фарфоровой статуэтке, а не живому человеку. А с Фэн Синем… вот уж где нежностью даже и не пахнет. Но и сдержанностью тоже. Они сталкиваются из раза в раз, как волна прилива находит на каменистый берег, и остающиеся после их драк царапины, синяки и следы укусов служат лучшим доказательством обоюдного неравнодушия, какую бы форму оно не принимало. Фэн Синь старается не думать о том, как дрожал в его руках Му Цин в то далёкое раннее утро, как его отчаянные, почти нежные поцелуи оставляли на губах солёный привкус слёз. Фэн Синь думает всё равно.       — С ней всё будет в порядке, — говорит он, потому что тут ещё скажешь? Му Цин смотрит на него нечитаемым взглядом, и Фэн Синю хочется взять его за руку. Он вовремя останавливает себя. — С нами всеми всё будет в порядке, вот увидишь. Его Высочество вознесётся, возьмёт нас с собой, поможет Их Величествам и твоей маме тоже, мы её обязательно найдём, не переживай. Всё наладится.       — Ты правда в это веришь? — произносит Му Цин севшим голосом, в котором звучит не затаённая надежда, а искреннее недоумевающее удивление. Словно Фэн Синь сморозил глупость, за которую ему должно быть неловко.       — Я не верю, я знаю, — убеждённо кивает Фэн Синь. — Иначе и быть не может! Если кто и сможет вознестись во второй раз, так это Его Высочество. Он и в третий раз вознесётся, если понадобится.       Му Цин ненадолго умолкает. Фэн Синь смотрит, как прядь его волос змейкой струится по шее на грудь и до зуда в пальцах хочет до неё дотронуться.       — Ты не думал, что было бы с нами, если бы не всё это? — внезапно спрашивает Му Цин. Фэн Синь хмурится. Ох уж эта его привычка задавать гипотетические вопросы.       — Ты о чём?       Му Цин беспокойно ёрзает под одеялом, и Фэн Синь замирает, когда чужое острое колено на мгновение прикасается к его бедру.       — Если бы не война и не вознесение Его Высочества… что бы мы делали дальше? Что делал бы ты? Ты ведь не собирался охранять Его Высочество до седых волос?       — Почему нет? — спрашивает в ответ Фэн Синь. Он знает, что останется рядом с Се Лянем навечно, если ему позволят: в конце концов, следовать за наследным принцем с ранних лет было его главной обязанностью. Фэн Синю трудно представить, чем бы он мог заниматься ещё. Пока Се Лянь рядом, Фэн Синь будет с ним. А если Се Ляня не станет… Фэн Синь останавливает себя прежде, чем успевает додумать эту мысль. При любом подобном развитии событий Фэн Синя всё равно не станет раньше, такая уж у него работа, так что размышлять об этом бессмысленно.       — Неужели ты никогда не хотел завести семью? — допытывается Му Цин. По тому, как он елозит на простынях, видно, что от этого разговора ему неуютно, и Фэн Синь не понимает, зачем Му Цин тогда вообще его завёл. Занятый разгадыванием этой загадки, Фэн Синь даже не сразу осознаёт, о чём его спросили, а когда осознаёт, чуть не давится воздухом.       — Зачем?! — восклицает он с искренним недоумением, позабыв, что уставший Се Лянь мирно спит в комнате напротив.       Родители Фэн Синя умерли, когда он был совсем маленьким, и единственной семьёй, которая у него с тех пор имелась, всегда был Се Лянь. Несколько лет назад Фэн Синь неохотно добавил в неё Му Цина, когда понял, что тот с ними надолго и избавиться от него не получится. Их семья на троих маленькая и, может, не очень ладно скроенная, но Фэн Синю её хватает. Зачем ему кто-то ещё? Мысль о том, чтобы связать жизнь с женщиной, до сих пор не приходила ему в голову. Девушки его никогда не интересовали, а после того, как Фэн Синь во время службы на Средних Небесах обработал несколько особенно, кхм, откровенных молитв и узнал, что творится у них в головах, начали ещё и пугать. Лучше держаться от них подальше, честное слово. Целее будешь.       — Не знаю, — отзывается Му Цин. В его голос просачивается выжидающее напряжение, словно он устраивает Фэн Синю проверку. — Остепениться? Завести детей? Зачем люди вообще женятся?       — Может, у них много свободного времени, — пожимает плечами Фэн Синь. — У меня его нет: я слежу за Его Высочеством.       И добавляет, пока Му Цин по его любимой привычке не успел что-то себе надумать и обидеться:       — И за тобой.       В комнате снова становится тихо. Фэн Синь, скосив глаза, наблюдает, как мерно поднимается и опускается чужая грудь. Запах османтуса щекочет ноздри. Фэн Синь старается не думать о том, что если он повернёт голову, то уткнётся носом в прядь чёрных ароматных волос. Фэн Синь думает всё равно.       — А ты? — спрашивает он, чтобы спугнуть непрошенные мысли, будто стаю чаек. Му Цин натягивает одеяло до подбородка.       — Что — я?       — Что бы делал ты, если бы не… всё это?       Му Цин отвечает не сразу, и его задумчивые глаза на долгое мгновение поднимаются к потолку и задерживаются там, словно он смотрит сквозь крышу на усыпанное мелкими звёздами небо.       — Не знаю, — наконец коротко произносит он и перекатывается на бок, спиной к Фэн Синю. — Забудь, что я вообще об этом спросил. Спокойной ночи.       Фэн Синю не спится. Он лежит в темноте, прореженной сатиновыми лентами колеблющего лунного света, вслушивается в мерный звук чужого дыхания и думает обо всех вещах, о которых думать не должен. Минуты текут одна за другой, как капли дождя по оконному стеклу. В стенах гулко свистит ветер. Фэн Синь смотрит на спину Му Цина, неизменно прямую даже в минуты отдыха, похожую на звенящую от напряжения тетиву лука, и размышляет о том, позволят ли ему когда-нибудь спустить с этой тетивы стрелу. Фэн Синь ведь и увидел-то Му Цина впервые со спины. Тот уже тогда, в неполных шестнадцать, держался с идеальной осанкой, вызывающе гордой для человека его положения, и Фэн Синь помнит, как вошёл в зал и наткнулся взглядом на очертания чьей-то худой спины, из-за которой виднелся оживлённо щебетавший Се Лянь. «Это Му Цин, он будет учиться вместе со мной! Вы обязательно подружитесь!» Му Цин, не произнёсший ни слова, пока их представляли друг другу, на этих словах впервые поднял на Фэн Синя глаза, и вопреки отстранённой почтительности, сквозившей в его зажатой позе, взгляд этих тёмных глаз блеснул так пристально и напряжённо, что Фэн Синю будто внутренности кипятком окатили. Нет, подумал он тогда. Кем бы они не стали друг другу, просто «друзьями» их никогда не получится назвать.       Фэн Синь несмело вытягивает руку и проводит костяшками пальцев по выступающим сквозь тонкую ткань позвонкам чужой спины: Му Цин всегда был худощавым, а за последние месяцы и вовсе осунулся от постоянного недоедания. Повисшее мгновение оглушает, как удар гонга. Му Цин замирает, и весь мир замирает вместе с ним. Фэн Синю сложно сказать, это дрожит его рука или прямая, точно струна, спина под его прикосновениями, и он не уверен, хочет ли знать. В воздух вспархивает тающий вздох, и в следующий момент Му Цин напрягается, так что его мышцы становятся совсем каменными.       — Не надо, — тихо говорит он. Фэн Синь бездумно скользит пальцами вверх и вниз, словно играет на фансяне. Второй рукой он осторожно дотрагивается до прядей волос на чужой шее и отводит их в сторону, обнажая полоску фарфоровой кожи над воротником.       — Му Цин, — отчего-то шёпотом зовёт он, не особенно надеясь, что на его зов откликнутся. — Посмотри на меня.       К его удивлению, Му Цин послушно поворачивается, перекрутив одеяло, подкладывает локоть под голову и открывает глаза, глядящие с усталым смирением. Фэн Синь придвигается ближе. Почти не задумываясь о том, что делает, он накручивает на палец прохладный шёлк чернильных волос, текучих и податливых, как воды ночной реки. Они такие же мягкие, как помнилось Фэн Синю.       — Эй, — говорит он, просто чтобы что-то сказать.       — Эй, — отзывается Му Цин. Его взгляд, выражение которого невозможно расшифровать, ложится на лицо Фэн Синя, как мазок тушью. Фэн Синь думает о зарослях ежевичных кустов на пологом склоне, о впивающихся в кожу колючках. Ежевика стоит того, чтобы лезть за ней, обкалывая лицо и раздирая руки. И Му Цин, несмотря на его дурацкую привычку закатывать глаза по поводу и без, раздражающую манеру говорить только десятую часть того, что думает, и дурной характер, — тоже стоит. По крайней мере, Фэн Синь для себя точно решил, что стоит, иначе непонятно, зачем он продолжает лезть раз за разом, невзирая на выпущенные Му Цином шипы. Любой инстинкт и рефлекс сказал бы, что это плохая идея.       Но никакие рефлексы на Му Цине никогда не работали.       Му Цин прикрывает глаза, когда Фэн Синь гладит намотанную на пальцы прядь его волос. Его негромкий голос звенит затаённым испугом с нотками обессиленного раздражения.       — Фэн Синь, чего ты хочешь?       Фэн Синь хочет всего, о чём пытался не думать последние четыре года и о чём думал всё равно. Сердце в груди бьётся быстро и тяжело, словно у него под рёбрами барабан отбивает военный марш.       — А чего хочешь ты? — полушёпотом спрашивает он. Му Цин поднимает на него прямой, как стрела, взгляд, и Фэн Синь почти вздрагивает от того, сколько неприкрытой истерзанной честности читается в нём. Ему кажется, что он слышит звон, с которым что-то ломается между ними — будто треснул стеклянный сосуд, и вода сочится мелкими каплями сквозь трещины.       — Не думать о том, что будет завтра.       Фэн Синь находит стискивающую простыню руку Му Цина, бережно разжимает его пальцы и цепляет его мизинец своим. Му Цин застывает на мгновение, но руку не высвобождает. Его плечи еле заметно расслабляются.       — Ты всё ещё его, — произносит он с тихой тоской, и Фэн Синю не надо спрашивать, о ком идёт речь. Он ничего не говорит, потому что Му Цин прав. Фэн Синь принадлежал Се Ляню телом и душой, сколько себя помнил, всегда был его и всегда будет — его телохранителем, его другом, его последователем и просто — его. Это такая очевидная истина, что её нет смысла проговаривать вслух. Но взгляды Се Ляня никогда не заставляют Фэн Синя чувствовать себя так, словно ему вытаскивают сердце через горло рыболовным крючком, и от его прикосновений кровь не ударяет в голову, как рисовое вино, и его голос не звенит у Фэн Синя в ушах, когда тот допоздна не может уснуть, и, и, и Фэн Синь в любом случае не понимает, какое это имеет значение сейчас. Но он давно перестал надеяться, что когда-нибудь сможет разгадать складывающиеся в голове Му Цина мысленные цепочки.       — Это не значит, что мы не… что я не… — Фэн Синь путается в словах и громко вздыхает. Лёгкий румянец против воли заливает лицо, когда он добавляет едва слышно, отведя взгляд:       — У нас с ним всё равно всё не так, как ты себе надумал…       Му Цин сжимает его мизинец. Спрашивает с нежной безнадёжностью, от которой странно щемит в груди:       — Ты так ничего и не понял, да?       Фэн Синь не понял. Фэн Синь не уверен, поймёт ли когда-нибудь. Ему снова кажется, что Му Цин ведёт с ним два разных диалога — вернее, один диалог он ведёт с Фэн Синем, а другой, беззвучный, — с самим собой, и строит первую беседу на выводах, сделанных на основе второй. У Фэн Синя голова идёт кругом при одной мысли об этом. И как только Му Цин ещё не сошёл с ума?       Фэн Синь смотрит в чужие глаза, в которых плещется невысказанная печаль, и ему кажется, что он натягивает тетиву и целится вслепую, наугад, даже не зная толком, во что именно стреляет. Му Цин лежит неподвижно, и, если бы Фэн Синь не привык за годы их знакомства различать темп и ритм его дыхания, то решил бы, что он заснул или и вовсе превратился в мраморную статую. Их сцепленные мизинцы дрожат.       — Нам не обязательно говорить об этом завтра, — произносит он, надеясь, что голос не выдаст охватившего его волнения. Если его слова звучат, как безнадёжная просьба, то это потому, что так оно и есть. Му Цин на секунду прикрывает глаза, а когда открывает, у него вид человека, который всё уже для себя решил и испуган собственной отчаянной смелостью.       — Я устал, — просто говорит он, и в этих двух словах Фэн Синю слышится грохот, с которым рушатся возводимые ими год за годом бастионы. — Я так больше не могу.       Стрела срывается с тетивы.       Фэн Синь приподнимается на локте и подаётся вперёд одновременно с Му Цином, встречаясь с ним на полпути — несмело прикасается к чужим губам, словно к полураскрытому бутону, и невольно вздрагивает, и в одно ослепительное мгновение весь мир за исключением их двоих становится неважен, потому что Му Цин целует его так, будто им снова семнадцать. Комната вертится вокруг Фэн Синя, и ему кажется, что он проваливается куда-то вниз. От бешено колотящегося сердца трудно дышать. Воспоминания роятся в голове, льются нескончаемым потоком, точно река из прорвавшейся плотины — всё, о чём Фэн Синь пытался не думать, всё, о чём он думал всё равно долгими ночами, всё, чего он так желал и на что не позволял себе надеяться. Губы Му Цина такие же обветренные и сухие, как ему запомнилось, и Фэн Синь издаёт короткий судорожный вздох на грани стона, кажущийся ему непозволительно громким в оцепенелой тишине тёмной комнаты. Ему мерещится сладкий вкус ежевики. Фэн Синь бережно тянет Му Цина на себя, и тот перетекает на него одним гибким движением, робко прижимается ближе, точно боится, что его могут в любой момент оттолкнуть. Какая глупость. Как будто Фэн Синь мог бы по своей воле отказаться от этого.       Они целуются медленно, неуверенно, словно пробуют воды холодного горного потока, прежде чем окунуться с головой, словно пытаются заново вспомнить друг друга. Фэн Синь скользит руками по чужим бёдрам, обхватывающим его собственные, проводит по выступам рёбер и зарывается пальцами в густые шелковистые волосы. Запах османтуса окутывает их призрачным облаком. Это так похоже и не похоже одновременно на тот первый не случившийся раз, что у Фэн Синя реальность смешивается с воспоминаниями и фантазиями. Он так и не смог забыть, сколько не пытался. Судя по всему, Му Цин не забыл тоже.       Сверху слышится тонкий вздох; Му Цин сталкивается с ним носом, прерывисто дыша.       — Мне так не хватало… — начинает он и останавливается, нервно двинув горлом; Фэн Синь притягивает его за затылок и сцеловывает невысказанные слова с кончика его языка, поглаживая по волосам. Он, возможно, в первый раз в жизни точно знает, что Му Цин собирался сказать, потому что Фэн Синь тоже очень, очень старался по нему не скучать. Получилось у них обоих, очевидно, плохо, раз они сейчас здесь.       Холодные кончики пальцев прослеживают царапины, оставленные на лице Фэн Синя ежевичными колючками. Му Цин хмурит брови, и в его тёмных глазах эмоции сменяют друг друга так быстро, что Фэн Синь не успел бы их прочитать, даже если бы не отвлекался на прикосновения чужой осторожной руки к его щеке.       — Почему ты всегда… — слышится надломленный шёпот, и Му Цин с лёгким раздражением прикусывает губу, будто боится сказать лишнего. — Почему ты не можешь просто…       Вместо ответа Фэн Синь наматывает на ладонь прядь блестящих чёрных волос и подносит её к губам — и даже в неверном лунном свете становится заметно, как зрачки Му Цина расширяются. Он на секунду перестаёт дышать, а потом обхватывает лицо Фэн Синя обеими ладонями и целует с жарким отчаянием — так, как в их первый раз, лихорадочно и головокружительно, словно бежит наперегонки со временем, словно его вот-вот оторвут от Фэн Синя и отведут на казнь. Фэн Синь лишь крепче смыкает кольцо рук. Его лицо полыхает, и по венам растекается жидкий огонь — кажется, ещё мгновение, и даже одежда займётся пламенем. Он уже не знает, кто из них кого целует, чьё сбитое дыхание возносится к потолку. Мир едва не слетает с оси, когда Му Цин плотнее прижимается к нему бёдрами, и Фэн Синь чуть не давится сдавленным стоном, заставшим его самого врасплох.       — Тише! — холодная ладонь зажимает ему рот. Му Цин, залитый бесстыдным румянцем, отстраняется и смотрит на Фэн Синя с таким недовольством, будто это не он ответственен за произошедшее. — Ты же не хочешь, чтобы Его Высочество нас услышал?       На его губах вдруг появляется лукавая усмешка, которая на памяти Фэн Синя ещё никогда не предвещала ничего хорошего.       — Или хочешь? — Му Цин склоняется, с нарочито задумчивым видом проводя по груди Фэн Синя игривыми пальцами. Его рассыпавшиеся по плечам чёрные волосы струятся на простыни по обе стороны от Фэн Синя, словно завеса, ограждающая их двоих от остального мира. — Может быть, он бы к нам присоединился. Признайся, ты думал об этом? Представлял нас втроём? Хотя бы раз?       — С ума сошёл?! — шипит Фэн Синь, отодрав чужую ладонь от своего рта. Он едва может говорить от смущения. — Ты что такое несёшь? Ещё хоть слово, и я прогоню тебя с кровати!       Му Цину хватает наглости закатить глаза.       — Хотел бы я на это посмотреть.       Он быстро целует Фэн Синя, не давая ему времени ответить, и тот почти забывает, по какому поводу возмущался. Му Цин удовлетворённо мычит, ёрзает, устраиваясь поудобнее, и Фэн Синь ощущает, как плавится каждая кость в его теле, когда Му Цин проводит языком по его полусомкнутым губам и одновременно снова подаётся бёдрами вперёд.       — Но хватит на сегодня разговоров о Се Ляне, — бормочет Му Цин, задыхаясь, и опять садится, упёршись одной рукой Фэн Синю в грудь. Его глаза блестят в падающем из окна лунном свете. — В этой комнате только мы вдвоём. И я хочу, чтобы ты…       Му Цин наклоняется к его уху и шепчет такое, что у Фэн Синя глаза на лоб лезут. Он заходится изумлённым кашлем и отталкивает Му Цина от себя.       — Ты откуда таких непристойностей понабрался?       Му Цин снова закатывает глаза, поправляя спадающее с левого плеча одеяние.       — Не ты один разбирал молитвы Его Высочества на небесах.       — Мы этим занимались не для того, чтобы ты черпал из них вдохновение! — Фэн Синь трёт лоб в беспомощном отчаянии. — Не буду я с тобой такое делать! Я даже не… я даже не знаю, как.       Му Цин скрещивает руки на груди и хмыкает.       — Не завидую я твоей будущей жене — радостей в спальне ей точно не видать. — Он сощуривает глаза. — Или ты надеешься компенсировать размером?       Фэн Синь сбрасывает его с себя коленом, решив, что любому терпению наступает предел. В конце концов, у него тоже есть гордость.       — Да пошёл ты!       Справа слышится тихий звук, словно перезвон бронзовых колокольчиков на ветру. Фэн Синь не сразу понимает, что это смеётся Му Цин. Он оборачивается, не веря своим ушам: за те годы, что они друг друга знают, Му Цин почти не смеялся вслух и точно никогда — вот так: чисто, открыто, всем телом, с выступающими на глазах слезами. Ещё бы причина этого смеха не заключалась в… Фэн Синь передёргивает плечами.       — Это не смешно, — буркает он. Му Цин снова прыскает в кулак.       — А я думаю, смешно. Не переживай, тут нечего стесняться.       Фэн Синь хочет спихнуть его с кровати. К сожалению, Фэн Синь также хочет его поцеловать.       — Я не стесня… да я даже не… О небо, как же с тобой сложно, — бормочет он, потирая переносицу. Справа фыркают.       — Что ж ты лезешь тогда, если сложно?       — Может, потому и лезу, — недовольно отвечает Фэн Синь. Он думает об исколотых ежевичными кустами руках. — Может, мне это нравится.       Му Цин смотрит на него, и его глаза лучатся, как две звезды. Бледные тонкие пальцы стискивают край рукава Фэн Синя и слабо дёргают.       — Иди ко мне.       Фэн Синь подчиняется. Что ещё ему остаётся?       Одежда спадает сиротливой кучкой на пол, потому что Му Цин не может перестать жаловаться на то, что в противном случае её всю придётся перестирывать. Фэн Синь поверить не может, что даже сейчас, когда они задыхаются в объятиях друг друга, стирка не выходит у Му Цина из головы. Впрочем, ему следовало догадаться. Мысли Му Цина всегда было невозможно предсказать. Фэн Синь бережно обхватывает чужое лицо ладонями, словно драгоценную пиалу, проводит пальцами по скулам и целует, и их рты сходятся, как два куска головоломки из слоновой кости. Му Цин вздыхает в поцелуй, мелко дрожа. Фэн Синь чувствует холодный жар его фарфоровой кожи. Их дыхание и волосы смешиваются; Фэн Синь прослеживает губами выступающую линию ключиц, оставляя на них невесомые поцелуи, и Му Цин беспокойно ёрзает под ним, впивается ногтями в плечо. Его вторая рука нашаривает вслепую руку Фэн Синя и накрепко переплетает их пальцы.       — Не отпускай меня, — шепчет он с таким горячим отчаянием, словно висит над пропастью кипящей лавы. — Не отпускай меня.       Фэн Синь не знает, о чём сейчас думает Му Цин, но на всякий случай стискивает его пальцы в ответ.       — Не отпущу.       Он не размыкает пальцы, пока его поцелуи вспыхивают и тают, словно огненные бабочки, на бледной шее, пылающей румянцем груди, нежной коже подколенной ямки и внутренней стороне бедра. Му Цин елозит по сбитым простыням, и его прерывистые тихие вздохи распускаются в густой темноте, как лепестки розового лотоса на глади реки. Лунные тени извиваются по стенам. В доме по-прежнему царит глубокая тишина. Фэн Синь чувствует, как Му Цин на секунду напрягается и затем мгновенно расслабляется, и прикусывает острый выступ тазовой кости, когда до его слуха долетает всхлипывающий приглушённый стон. Хватка на его пальцах сжимается, и он готов покляться, что слышит, как хрустят его суставы. Поморщившись от вспышки боли, Фэн Синь приподнимается на локте, утыкаясь лбом в тёплый мрамор чужих дрожащий коленей.       — Всё хорошо, — хрипло говорит он, толком не зная, кого именно пытается успокоить, и рассеянно гладит холодные пальцы в своей руке. Его слегка дёргают за волосы, и Фэн Синь покорно подползает выше — туда, где Му Цин встречает его ищущими трясущимися руками и ласковым жаром приоткрытого рта. Он весь обмякает в объятиях Фэн Синя, став податливым, словно мёд, и целует глубоко и влажно. Слёзы сверкают на его лице в лунном сиянии, будто речной жемчуг. Фэн Синь чувствует несмелую улыбку на солёных губах.       — Спасибо… — шепчет Му Цин между поцелуями, щекоча кожу трепещущими ресницами. Его голос слабо звенит, как одинокая струна, и звучит так надломлено и тихо, что Фэн Синь даже не уверен, ему ли предназначаются эти слова. — Спасибо, спасибо…       Кажется, Фэн Синь пытается что-то ответить, потому что Му Цин зажимает ему рот и мотает головой.       — Молчи, молчи, ничего не говори. Всё равно уже слишком поздно.       Он скользит торопливой рукой с плеча Фэн Синя к груди, нечаянно задевая большим пальцем сосок. Фэн Синь вдыхает воздух так резко, что у него кружится голова. Му Цин касается его с такой — непонятно откуда взявшейся — хладнокровной уверенностью, будто обхватывает пальцами рукоять сабли, и от его ласкающих точных прикосновений тело наливается расплавленным свинцом. Фэн Синю кажется, что комната вокруг них летит кувырком. Он дышит часто и тяжело, пытается спрятать пылающее лицо в изгибе чужой шеи, но Му Цин хватает его свободной рукой за подбородок, разворачивает к себе и требовательно целует. Фэн Синь больше чувствует, чем слышит слова, вибрирующие на его губах:       — Смотри на меня.       И он смотрит — глядится в чужие обсидиановые глаза, как в зеркало, пока его не накрывает с головой удушливая жаркая волна.

***

      Фэн Синь не помнит, как и когда засыпает, как и не помнит, отчего просыпается. Он смаргивает пелену сна, садится; одеяло сползает с его груди, и он, ёжась, натягивает его обратно. Поцелуи всё ещё горят на его коже, как оставленные раскалённым железом метки. Справа от него никого нет, хотя смятая постель до сих пор хранит робкое тепло и призрачный запах османтуса; Фэн Синь вертит головой, щурится и наконец разглядывает на краю кровати чужую прямую спину, белеющую холодным мрамором в лунном свете. Не до конца проснувшись, Фэн Синь, не раздумывая, подползает к Му Цину поближе и хватает его за запястье, быстро сграбастывая в объятия, пока тот не успел сбежать. Длинные чёрные волосы щекочут щёки и подбородок, когда он прижимается к Му Цину со спины.       — Не уходи, — бормочет Фэн Синь, прильнув лёгким поцелуем к острой лопатке, и зевает. Му Цин напрягается. Фэн Синь ощущает, как застывает тело в его руках, и лишь крепче стискивает объятия, даже не пытаясь представить, какие эмоции отражаются в эту минуту на чужом лице. Он вообще мало о чём может сейчас думать.       — Я должен…       — Не уходи, — повторяет Фэн Синь. Он тычется губами в мягкое тепло ямки между бледной шеей и матовым обнажённым плечом, где не пахнет османтусом, зато неуловимо пахнет сами Му Цином. — Завтра. Всё завтра.       Му Цин отвечает не сразу. Спустя несколько долгих мгновений Фэн Синь, успевший снова задремать, ощущает лёгкий тычок под рёбра.       — Двигайся. Совсем места мне не оставил.       Фэн Синь послушно откатывается на край кровати; Му Цин устраивается справа, забрав на себя большую часть одеяла. Фэн Синь ощущает невесомое прикосновение нежных холодных пальцев к его лицу.       — Я здесь, — едва слышно говорит Му Цин. Фэн Синь заправляет ему прядь за ухо и закрывает глаза. Чужое беспокойное сердце мерно бьётся рядом с его собственным, и Фэн Синь решает, что хотя бы сегодня может позволить себе роскошь не думать о том, что будет завтра.

***

      Завтра Му Цин вдруг остановится посередине дороги, поднимет горящие решимостью тёмные глаза и отчеканит, держа спину идеально прямо: «Пожалуйста, позвольте мне уйти».