Та, третья, нас не оставит никогда

Какую власть имеет человек,

Который даже нежности не просит!

Анна Ахматова

Уж если ты разлюбишь — так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей горя!

Уильям Шекспир

      Снимая со спины пеньковые мешки с рисом, Му Цин думает о том, скольких проблем в его жизни можно было избежать, если бы он был чуть менее совестливым человеком. Но так как природа несправедлива, а боги, очевидно, затаили на него личную обиду (познакомившись с этими самыми богами лично, Му Цин может уверенно заявлять, что они те ещё сволочи, как он всегда и подозревал), он награждён, с одной стороны, чуткой совестью, а с другой, невероятным талантом действовать из лучших побуждений и при этом всё равно оказываться козлом отпущения. Му Цин самую капельку ненавидит себя за неумение учиться на собственных ошибках. Впрочем, причин для ненависти к себе у него всегда хватает, и сегодняшний день — Му Цин дотрагивается кончиком пальца до пятнышка грязи на щеке — сегодняшний день всего лишь добавил ещё одну.       «У меня ведь тоже не было выбора!»       Му Цин хмыкает с горьким раздражением. Как будто это хоть кого-нибудь когда-нибудь волновало.       Деревянная дверь смотрит на него, и Му Цин смотрит на неё в ответ, почти не мигая. Он не может заставить себя постучаться. Это так глупо: он ведь для этого сюда и пришёл, и ему явно стоит торопиться, пока Се Лянь не вернулся и не устроил им разговор по душам прямо в дверях; Му Цин взвешивает каждую из этих мыслей, признаёт их логичность и всё равно не двигается с места. Мешки, прислонённые к его голеням, ощущаются неподъёмным грузом, тянущим ко дну, словно в них насыпан не рис, а камни. Может, просто оставить их здесь и уйти? Так будет проще для всех, для его гордости в первую очередь. В этом доме всё равно нет ни одного человека, который был бы рад его видеть. Если только… Му Цин прикусывает губу и мотает головой. Нет. Не после того, как они расстались, и точно не после того, что он сделал сегодня.       Му Цин не гордится своим поступком, но, будь у него выбор, он бы ничего не изменил. Это было неприятным, но единственно возможным способом выбраться из сложившейся ситуации с минимальными потерями для них обоих, вот только до попыток Му Цина объясниться дела явно никому нет. И раз не получилось растолковать Се Ляню, то Фэн Синю точно не получится. Му Цину не хочется даже представлять, какая буря поднимется, если он хотя бы попробует. Казалось бы, события последних месяцев должны были научить этих двоих, что иногда приходится проглатывать горькую пилюлю, чтобы выжить, но, видимо, не научили, и Му Цин не знает, чему он здесь удивляется. Он давно перестал тешить себя надеждами, что Се Лянь когда-нибудь сможет его понять. На Фэн Синя подобных надежд он и подавно никогда не возлагал.       Му Цин устал оправдываться за поступки, которые он считает правильными. Ещё он устал хотеть людей, которые никогда не смогут по-настоящему захотеть его в ответ, но от этой привычки так просто не избавишься. Му Цину об этом известно как никому другому, потому что он пытался (и пытался) (и пытался).       Он пинает мешок носком сапога, и тот валится на бок, шурша рисом. Решено: он оставит мешки у двери и приложит к ним записку с извинениями. Так будет лучше для всех: в конце концов, Му Цин подозревает, что Се Лянь с Фэн Синем больше обрадуются рису, чем ему. Рис полезнее в хозяйстве и не умеет закатывать глаза.       Когда дверь внезапно открывается с тихим скрипом, Му Цин понимает, что надо было решать быстрее, потому что с порога на него смотрит последний человек, которого Му Цин хотел бы сейчас увидеть (это самая бесстыдная ложь, которую он когда-либо говорил себе в своей жизни, но об этом никому знать не обязательно. Фэн Синю — тем более).       — Ты?       Фэн Синь и его знаменитое красноречие. Му Цин не закатывает глаза только потому, что он вырос как личность с тех пор, как они виделись в последний раз.       — Выглядишь дерьмово, — говорит он вместо приветствия. Это даже не считается за оскорбление, потому что это правда. Фэн Синь осунулся за прошедшие месяцы: под янтарными глазами, тлеющими, как угольки в затухающем костре, залегли глубокие тени, вся одежда в неотстиранных ежевичных пятнах и покрыта неуклюже пришитыми заплатками, расходящимися по швам, и… это что, ветка у него в волосах? Му Цина снова тянет закатить глаза. Нет, он, разумеется, подозревал, что им будет непросто наладить хозяйство в его отсутствие, но если бы он знал, что они дойдут до такого плачевного состояния, то, может, повременил бы с уходом. Как минимум, заранее научил бы Фэн Синя шить. С другой стороны, это вполне могло бы растянуться на годы, если не десятилетия.       — Я?! — мгновенно заглатывает наживку Фэн Синь. Его растерянный взгляд фокусируется, и в глазах вспыхивает знакомый проблеск раздражения. — Да ты на себя посмотри! Весь вымарался в грязи!       «Знал бы ты, при каких обстоятельствах это произошло», — мрачно думает Му Цин. У него окончательно портится настроение, и он снова взваливает на спину мешки с рисом.       — Так и будем в дверях стоять или ты меня всё-таки пропустишь?       Фэн Синь решительно загораживает проход. Плечи у него широкие, так что труда это не составляет.       — Ещё чего! Ты зачем вообще сюда заявился? Столько месяцев от тебя было ни слуху ни духу, и вдруг… — Он окидывает Му Цина внимательным взглядом, который прожигает даже сквозь плотные слои одежды чиновника Средних Небес. Му Цина тянет поёжиться. Судя по тому, как распахиваются глаза Фэн Синя и приоткрывается его рот, на основе беглого осмотра он делает для себя некоторые безрадостные выводы, которыми незамедлительно делится с Му Цином:       — Ты вернулся на Небеса, да?       Отрицать очевидное бессмысленно, что не значит, что Му Цину хочется признавать это вслух. Он неопределённо пожимает плечами. Ещё один поступок, о котором он не жалеет, но за который его всё равно заставят оправдываться.       — Не задавай вопросы, ответы на которые не хочешь услышать, — сухо говорит он и толкает Фэн Синя плечом, протискиваясь в прихожую. В доме царит невесомый полумрак и пахнет сушёными травами со второго этажа и ещё чем-то тошнотворно-сладким и абсолютно точно несъедобным — с кухни. Му Цин чувствует, что его начинает мутить. Боги, да что они готовят такое, пока его нет?       — Мне следовало догадаться, — цедит Фэн Синь, и его взгляд, безжалостный, как спущенная стрела, вонзается Му Цину в спину прямо между лопаток. — Ты всё это время просто использовал Его Высочество, да? Надеялся с его помощью взобраться повыше? Я всегда подозревал, что от тебя добра ждать нечего.       Му Цин поджимает губы в бескровную ниточку и не оборачивается. Смотреть Фэн Синю в глаза у него сейчас нет ни сил, ни желания: он слишком хорошо знает, какое выражение прочитает в них, и не уверен, что сможет его выдержать. Нет ничего невыносимее, чем презрение хорошего человека. А Фэн Синь, хотя Му Цин ни за что не скажет ему это в лицо, правда хороший человек. Или непроходимо глупый. Одно из двух.       — Вам должно хватить этого на месяц, если не больше, — произносит он, прислоняя мешки к стене. Пылающий взгляд Фэн Синя прожигает его насквозь, и Му Цин помимо воли переводит плечами. — Я принесу ещё, как только смогу. Не обещаю, что буду навещать часто, но…       — Мы ведь доверяли тебе, — перебивает Фэн Синь. Его голос звучит обманчиво негромко, но Му Цин отчётливо различает в нём дрожащие нотки вскипающего гнева. Он вонзает ногти в ладонь и останаливается как вкопанный. — Я доверял. Я думал, после всего, что мы… что случилось между нами…       Му Цина передёргивает, и он прикусывает губу почти до крови. Ему кажется, что с каждым словом с него живьём сдирают кожу.       — Я думал, что всё изменилось, — продолжает Фэн Синь с явным усилием. Он замолкает на несколько долгих секунд, и Му Цину не нужно смотреть в его сторону, чтобы представить, как он беспомощно трёт лоб в растерянности. Му Цину так хорошо известны привычки и повадки Фэн Синя, что ему самому тошно. Это пугающее, неестественное чувство — знать другого человека лучше, чем самого себя, и Му Цину хочется вырезать это знание из своего сердца и сжечь. Он совсем чуть-чуть ненавидит себя за то, что никогда на это не решится. Возможно, Фэн Синь пророс в нём так глубоко, что его не получится вырвать, не выворотив самого Му Цина наизнанку: они вплетены друг в друга необратимо и безнадёжно, и чем настойчивее они пытаются разойтись, тем упрямее их сводит вместе неведомая сила. Мысль об этом должна пугать, но не пугает. Му Цину хочется сохранить хоть какое-то самоуважение, поэтому он решает не задумываться, почему.       — Но, видимо, я ошибался, — продолжает Фэн Синь после паузы, растянувшейся, кажется, на тысячу лет. — Я ведь правда… но ты просто ушёл! И я… что я должен был подумать? Ты даже ничего не сказал заранее! И теперь ты вернулся к этому сборищу лизоблюдов и лицемеров, и я… Я не понимаю! Я думал, у нас наконец может быть что-то… хорошее.       Му Цин думает, что этот разговор — именно та причина, по которой ему стоило оставить мешки у двери и исчезнуть, пока его не заметили. Он знает, что Фэн Синь хочет от него услышать, как знает и то, что никогда не сможет это сказать. Непростые решения никому не нравятся, но кто-то же должен их принимать, и отчего-то этот кто-то всегда он.       — Почему ты молчишь? — нетерпеливо спрашивает Фэн Синь после очередной долгой паузы. Его раздражённый голос звонко отражается от тесных стен прихожей. — Скажи что-нибудь!       — Чего ты ждёшь? — не выдержав, огрызается Му Цин, резко разворачиваясь. — Оправданий? Их не будет!       Он тяжело и глубоко дышит, ощущая, как лицо заливает разгневанный румянец. Фэн Синь смотрит на его в упор, сжимая кулаки.       — Я хочу правду! Хотя бы раз! Я думаю, что заслужил её!       — Я сказал правду при прощании, — отрезает Му Цин. Его бьёт мелкая дрожь. — Больше мне добавить нечего.       Фэн Синь скрещивает руки на груди, и в его глазах читается вызов.       — Это была правда, предназначенная для Его Высочества. Я хочу услышать, что ты скажешь мне.       Му Цин гордо приподнимает подбородок. Он мог бы сказать Фэн Синю многое, очень многое — в конце концов, он провёл немало бессонных ночей, воображая их следующую встречу — вот только ничего из этого Фэн Синю не понравится. Если он не смог понять с первого раза, то не поймёт и со второго. Они слишком разные люди, и понадобится нечто большее, чем одна проведённая вместе ночь, чтобы это исправить.       Воспоминания, накатившие, как обычно, невовремя, скручивают внутренности в горячий узел, и Му Цину становится жарко за ушами и под воротником. Ему хочется выпрыгнуть из кожи, чтобы избавиться от призрачных опаляющих касаний, от следов пылких поцелув, от впечатанного в изгиб шеи прерывистого шёпота, и он усилием воли подавляет ненужные мысли и заталкивает их в самый дальний и пыльный уголок памяти. Должно быть относительно легко не думать о чём-то, что случилось всего раз, но, как оно всегда бывает, в реальности всё куда сложнее, чем в теории. Может быть, ему вовсе не стоило идти на поводу у безысходного и неутолимого желания обладать вещами, которые ему не принадлежат, но что сделано, то сделано, и Му Цин совсем немного презирает себя за то, что ни о чём не жалеет. Всего-навсего ещё одно непростое решение, в котором его никто не винит, но за которое по привычке тянет оправдываться. Ничего нового.       — Ты всё равно не поймёшь, — устало произносит он, почти не ощущая, как двигаются его губы, и делает шаг в сторону двери. Надо заканчивать этот бессмысленный разговор и уходить, пока Се Лянь не вернулся. К сожалению, Фэн Синь, никогда не отличавшийся способностью понимать намёки, решительно хватает Му Цина за плечи и не даёт сдвинуться с места; Му Цин шипит, но, к его стыду и ужасу, высвободиться не пытается. Тело снова предаёт его, плавясь и обмякая под знакомыми прикосновениями; его уже очень давно никто не трогал так, настойчиво и отчаянно, и сейчас от касания тёплых твёрдых ладоней по спине бегут огненные мурашки.       — Я пойму, если ты объяснишь по-человечески! — восклицает Фэн Синь, слегка встряхивая Му Цина, который и не думает сопротивляться. Он чувствует себя театральной марионеткой, у которой подрезали ниточки. — Я всего лишь хочу, чтобы ты поговорил со мной! О том, что произошло, о… о нас!       Му Цин может думать лишь о том, что его трогают, трогают, трогают и он не хочет, чтобы это прекращалось. Сердце бьётся в два раза быстрее, голова кружится, и отяжелевший язык присыхает к нёбу. Му Цину кажется, что горячие пальцы Фэн Синя оставляют на его коже следы, неизгладимые, как клеймо преступника, и мысль об этом пронизывает мышцы слабой дрожью предвкушения. Му Цину тошно от самого себя. Он бы сгорел от унижения, если бы в нём остались силы хоть на что-то, кроме всепоглощающего и неостановимого желания пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не отпускай меня. Озвучивать эту просьбу Му Цин, разумеется, не собирается. Он уже поддался искушению в прошлый раз и посмотрите, куда их это привело.       Он заставляет себя посмотреть Фэн Синю в лицо, намеренно избегая его глаз и вместо этого сосредотачиваясь на переносице. Это хорошая переносица. Му Цин её сломал, когда им было шестнадцать.       — Нет никаких «нас», и говорить тут не о чем, — глухо отвечает он, потому что для них двоих нежность всегда была роскошью. Потому что Фэн Синь всё равно его возненавидит, когда узнает, что произошло сегодня. Потому что Му Цин привык полагаться только на себя, так что ничего удивительного, что даже своё сердце он разобьёт сам, потому что доверяться Фэн Синю себе дороже. Лучше уж истечь кровью из открытой раны, чем всю жизнь ходить с ножом, всаженным в сердце по рукоять. Му Цин считает, что пришла пора вытащить нож, и если ему никто не скажет «спасибо» — что ж, не в первый и точно не в последний раз ему приходится принимать непростые решения, за которые благодарности ждать бессмысленно.       Фэн Синь дёргается, словно его ударили. Му Цин ощущает, как ослабевает хватка на его плечах, и думает, что не переживёт, если его отпустят. Он должен уйти, каждая минута на счету, Се Лянь вот-вот вернётся, но он умрёт, он совершенно точно умрёт, если Фэн Синь перестанет его касаться. Му Цин на секунду представляет, как возвращается на холодные Небеса в свою холодную постель. У него подкашиваются колени от ужаса.       — Ты… — Фэн Синь сглатывает. Му Цин думает, что хочет коснуться его рта. Возможно, своим ртом. Возможно, кулаком. Как пойдёт.       Му Цин всегда гордился способностью рационально мыслить в стрессовых ситуциях, поэтому он делает то, что сделал бы любой другой здравомыслящий человек на его месте. А именно со всей силы ударяет Фэн Синя головой и падает вместе с ним на пол пинающимся (в этом ответственны они оба) и грязно ругающимся (а это уже исключительно на Фэн Сине) клубком переплетённых конечностей.       Кулак так кулак, думает Му Цин, когда Фэн Синь беспощадно дёргает его за волосы, и, извернувшись, впивается зубами в чужое предплечье. По венам разливается пьянящее, азартное веселье. Это знакомый, успокаивающий ритм, их привычный тяни-толкай, танец на лезвиях тысячи клинков. Му Цина больно прикладывают спиной о пол, и сильные руки хватают его за воротник; Му Цин отпинывается, чётко бьёт по чужому колену. Говорят, влюблённые связаны красной нитью, протянувшейся между их щиколотками; если это и так, в их с Фэн Синем случае нить превратилась в удавку, которую они затягивают на шее друг друга. Вот и всё, что им осталось, — бессмысленный цикл взаимного разрушения, завораживающий и неостановимый, как лесной пожар. У Му Цина нет ничего, что он мог бы назвать по-настоящему своим, за исключением, пожалуй, тех мгновений, когда они с Фэн Синем катаются по полу, вцепившись друг в друга с обречённой яростью. Му Цин мимолётно думает, как ему этого не хватало, и ему становится тошно от этой мысли.       Фэн Синь точно что-то сломал в нём, и речь не только о разбитом три года назад носе.       Жизнь Му Цина упростилась бы в разы, если бы он был менее совестливым человеком, но, к сожалению, он так и не научился игнорировать внезапные приливы альтруизма, поэтому он начинает медленно и осторожно подкармливать Фэн Синя духовной энергией — через тычки и лёгкие удары. Конечно, это запрещено. Конечно, ему не стоит этого делать. Му Цин, стиснув зубы, заглушает внутренний голос, бормочущий увещевания, и сосредотачивается на передаче духовной энергии. Действовать приходится с величайшей осмотрительностью, чтобы Фэн Синь не заметил.       Фэн Синь, разумеется, замечает, потому что если он в чём и преуспел, так это в том, чтобы портить Му Цину жизнь. Он хмурится в недоумении, остановившись на середине движения, а потом его глаза распахиваются. Му Цин читает в них изумлённое понимание и ругается про себя.       — Ты!.. Ты что делаешь? Прекрати немедленно!       Му Цин без лишних слов опрокидывает их обоих на пол. Что ж, придётся воспользоваться запасным планом, и, видит небо, он очень надеялся, что до этого не дойдёт, но ему попросту не оставили выбора. Он слышал краем уха, как другие чиновники на Средних Небесах шушукались о том, что такой способ делиться духовной энергией наиболее эффективный, и хотя поводов сомневаться в их словах более чем достаточно, Му Цин всё же попробует. Что ему терять. Яростно сквернословящий Фэн Синь под ним изо всех сил старается высвободиться, но Му Цин только крепче стискивает его бёдра коленями и, схватив за запястья, разводит руки в разные стороны. Он глубоко и часто дышит; лицо всё горит от прилившей крови. Пряди длинных чёрных волос из растрепавшегося хвоста спадают на грудь вырывающемуся Фэн Синю. Долго он его так, конечно, не удержит — в конце концов, их тренировочные схватки всегда оканчивались ничьей — но много времени и не понадобится. Потирая щеку об измаравшееся после возни плечо, Му Цин отстранённо думает, что, по крайней мере, пол подметать не придётся — они собрали пыль из каждого угла.       Запоздало пришедшая мысль, что ему больше не надо подметать здесь полы, оставляет странный горький привкус на языке.       — Мне не нужны твои подачки! — выплёвывает Фэн Синь. Му Цин закатывает глаза, просто чтобы его позлить.       — Это твоя проблема.       И он, зажмурившись, сталкивает их рты. Фэн Синь мгновенно перестаёт брыкаться и весь замирает, как мраморное изваяние — Му Цин ощущает, как напрягаются мышцы в чужом теле — но глаза закрывать не торопится и, видимо, растерянно моргает несколько раз, потому что его трепещущие ресницы щекочут Му Цину лицо. Му Цин старается не забывать дышать и направляет часть духовной энергии в Фэн Синя. Тот на удивление не сопротивляется. Его глаза наконец закрываются и он слегка расслабляется, немного повернув голову, чтобы Му Цин не упирался носом в его нос. Му Цин не собирается его за это благодарить. Для него ведь стараются: не мешать процессу — это меньшее, что он мог сделать.       Они не шевелятся несколько долгих минут. У Му Цина начинают затекать шея и спина, и, что ещё хуже, он чувствует, что его лицо заливается румянцем отнюдь не из-за недавней драки. Замечательно. Это именно та причина, по которой он не хотел прибегать к этому способу: знал же, знал, что его дурацкое тело всё испортит! Му Цин закатывает сам на себя глаза, не открывая их, и ёрзает коленями по полу, пытаясь найти более удобное положение; Фэн Синь рвано выдыхает через нос и издаёт тихий звук, от которого по губам Му Цина проходит вибрация. Му Цину тут же хочется их разомкнуть, но он вовремя останавливает себя. Нет. Он занят важным делом. Он не должен делать ничего, о чём они потом оба будут без сомнения жалеть.       У Фэн Синя и так найдётся достаточно причин его ненавидеть после разговора с Се Лянем. Ни к чему добавлять ещё одну.       Решив, что Фэн Синю духовной энергии хватит, Му Цин аккуратно останавливает поток и собирается встать, но в этот самый момент Фэн Синь, воспользовавшись тем, что Му Цин ослабил бдительность, высвобождается из хватки его коленей. Му Цин возмущённо распахивает глаза, но не успевает и слова вымолвить, как Фэн Синь тесно переплетает их ноги и притискивается ближе. У Му Цина внутри всё обмирает. Он чувствует заполошное биение сердца в горле и едва может дышать от предательского румянца, с новой силой нахлынувшего удушливой густой волной. Надо прекратить это. Сейчас же. Надо встать, развернуться, выйти за дверь, надо возвратиться на Небеса, надо бежать со всех ног, пока он снова не поддался искушению притвориться, что ему принадлежит чужая дорогая вещь. Се Лянь, даже став принцем без королевства, продолжает владеть предметами роскоши, которые Му Цину не по карману. И он может сколько угодно себя обманывать, но от горькой правды не спрячешься, как ни старайся.       Все эти мысли мелькают у Му Цина в голове за долю секунды и он соглашается с каждой из них. А потом Фэн Синь приоткрывает губы и подаётся вперёд, и вся решимость Му Цина моментально рушится, как дворец из золотых пластин, потому что, даже вознёсшись на Небеса, он остался всего лишь человеком. Он резко вдыхает. Мурашки прошивают кожу сотней игл, память наводняют разрывающие душу воспоминания, и не отпускай меня, и не отпущу, и я так больше не могу, и пожалуйста, ещё раз, ещё только один раз. Му Цин хочет этого так сильно, что ему кажется, что он сейчас умрёт. Это так невыносимо глупо. Он годами жил, не зная, каково это — ощущать на себе чужие ласковые руки, слышать, как чужой голос восторженно произносит его имя, словно молитву — но теперь он знает, знает, знает, и как ему жить дальше с этим знанием? Му Цин закрывает глаза, обхватывает лицо Фэн Синя дрожащими ладонями и целует его торопливо и отчаянно, надеясь, что этот поцелуй что-то сломает в Фэн Сине где-то глубоко внутри. Потому что в самом Му Цине всё давно переломано.       Фэн Синь зарывается одной рукой в растрепавшиеся волосы Му Цина, другую опускает ему на бедро, крепко обхватывает, притягивает ближе. Его пальцы впиваются в кожу так сильно, что Му Цин морщится от вспышки боли. Ему хочется, чтобы остались синяки. Ему хочется, чтобы у него осталось хоть что-нибудь от Фэн Синя после того, как вскроются события сегодняшнего дня. Му Цин жаждет поселиться у Фэн Синя между рёбер, врасти в его грудную клетку, жаждет остаться на нём болезненным напоминанием, следом от укуса, уродливым шрамом. Но чтобы появился шрам, надо позволить ране зарубцеваться. Надо вытащить из кровоточащего сердца нож. А пока, думает Му Цин, ощущая, как взрываются фейрверки под прикрытыми веками, он только и делает, что всаживает этот нож ещё глубже.       Фэн Синь целует его так, будто завтра никогда не наступит, и Му Цин с неохотой признаёт, что в своё время дал ему все поводы для подобного умозаключения. Он отвечает на поцелуй с таким же исступленным напором, потому что не привык уступать; они встречаются губами, зубами и языками, и это больно, беспорядочно и правильно, как всё, что они делают и кем являются. Му Цин не уверен, что смог бы различить, где заканчивается рот Фэн Синя и начинается его собственный. Мысль о том, что им нужно будет разъединить губы, вызывает приступ тошноты, и Му Цин надеется, что они никогда не закончат целоваться, потому что в противном случае им придётся поговорить, а разговаривать у них всегда получалось так себе. Фэн Синь скользит ладонью к основанию его покрытой мурашками шеи, поглаживает мизинцем выступающий позвонок, прикусывает его нижнюю губу, и Му Цин издаёт тонкий всхлипывающий стон, которым не гордится. Ему хочется заплакать. Ещё ему самую капельку хочется умереть. Фэн Синь держит его в объятиях с разрушительной нежностью, и Му Цина бьёт мелкая дрожь. Я умру, если он меня отпустит, думает он и тут же поправляет себя: нет, я убью его, если он меня отпустит.       Фэн Синь, видимо, ощущает нависшую над ним опасность, потому что не отпускает Му Цина — но поцелуй всё же разрывает. Му Цин протестующе и жалобно мычит. У него слегка кружится голова и покалывает рот, и ноги так трясутся, что он вряд ли смог бы устоять на них, если бы попытался. Фэн Синь не даёт ему возможности проверить — обнимает крепче и утыкается лбом в ямку между шеей и плечом. Му Цин всем телом ощущает тихие слова, пробормотанные ему в кожу:       — Ты худшее, что со мной случалось.       В кои-то веки Му Цина тянет согласиться. Ему многое довелось перенести в жизни: тяжкое бремя бедности в детстве, травлю других учеников в монастыре, войну, поветрие ликов, падение целого государства и вновь ярмо нищеты, ставшее только невыносимее при повторной встрече — но ничто не оставляло его таким беспомощным и разбитым, как прикосновения тёплых ищущих рук, которые сейчас сминают ткань его одежды. Внутренний голос давно подсказывает, что надо выпутываться из обманчиво сладких сетей и бежать, пока не поздно, и Му Цин знает, что если бы он был таким здравомыслящим человеком, каким себя считает, то никогда не оказался бы в этой ситуации. Возможно, он просто идиот. Идиот, каких поискать, потому что каждый раз, когда ему выпадает шанс вытащить нож, он лишь поворачивает его в истекающей кровью ране.       Фэн Синь шумно выдыхает ему в ключицу. Му Цин коротко вздрагивает.       — Но я так надеялся, что ты вернёшься, — продолжает Фэн Синь едва слышно, и нож глубже входит в едва бьющееся сердце. Му Цин, стиснув зубы, ничего не отвечает — только осторожно кладёт руку Фэн Синю на затылок и притягивает ещё ближе, позволяет зарыться лицом в копну своих чернильных волос, хранящих дурманяще-сладкий запах османтуса. Фэн Синь резко вздыхает, и его пальцы стискивают одежду Му Цина так крепко, что ткань трещит по швам. Му Цин едва сдерживает судорожную дрожь, когда на его шее запечатлевают лёгкий почтительный поцелуй. У него не было особенных причин снова начать использовать османтусовое масло по возвращении на Небеса, он не испытывал к нему никаких ностальгических чувств и мог выбрать любое другое, но… но. Это проклятое вездесущее «но».       Что ты сделал со мной, думает Му Цин. Что я позволил тебе сделать со мной.       — Скажи, что придёшь ещё раз, — шепчет Фэн Синь и трётся носом о ключицу Му Цина. — Пожалуйста.       — Я приду, — лжёт Му Цин, потому что они переплелись руками и ногами так тесно, что жестокой и неприглядной правде не осталось места между ними. И, помедлив, добавляет, верный давней привычке оправдываться, за которую презирает себя:       — Я всё равно не собирался уходить навсегда. Я только хотел вернуться на Небеса, чтобы помочь вам, и теперь…       «…и теперь Се Лянь меня ненавидит», хочет добавить Му Цин, но прикусывает язык и вместо этого заканчивает:       — И теперь у меня есть такая возможность. Ты ведь видел, я принёс еду.       Фэн Синь некоторое время дышит Му Цину в шею и бездумно трёт между пальцами ткань его одеяний. Му Цин сосредотачивается на ритме чужого сердцебиения. Сейчас он встанет и уйдёт. Сейчас. Вот прямо сейчас. Но секунды бегут одна за другой, и Му Цин не может заставить себя подняться на ноги. Останови эту пытку, молча умоляет он ничего не подозревающего Фэн Синя в своих объятиях. Я и ты — два ножа, которые мы поворачиваем друг в друге. Вынь нож.       — Его Величество занемог, — говорит Фэн Синь. Его приглушённый голос сочится неприкрытой усталостью. — У нас нет лекарств и почти нет денег, и Его Высочество… он… я боюсь, он не в себе в последнее время, и я не знаю, как ему помочь, и внезапно всё стало так ужасно невыносимо, и я… пока тебя не было, я встретил… я просто хотел, чтобы кто-нибудь…       Он замолкает. Му Цин не пристаёт с вопросами, отчего-то подозревая, что ему не особенно понравится то, что Фэн Синь пытается сказать.       — Я попробую достать лекарства, — произносит он. Возможно, это ещё одна ложь, возможно, нет — Му Цин уже не уверен. Он ни в чём не уверен, кроме ласковых рук, сейчас скользящих по его бёдрам к талии и обратно.       Фэн Синь кивает. Му Цин закрывает глаза, считает до десяти и высвобождается из объятий — осторожно и мягко, стараясь не смотреть в чужие глаза. Фэн Синь не останавливает его и тоже поднимается на ноги, не отпуская ткань рукава Му Цина. Каким-то образом этот маленький жест одновременно успокаивает и ужасает до оцепенения.       — Мне пора идти, — говорит Му Цин, потупив взгляд в пол. Он сжимает кулаки, чтобы не было заметно, как трясутся его руки. — Пока на Небесах меня не хватились.       Фэн Синь снова кивает. Он выглядит таким уставшим и покорным, что Му Цину хочется ударить его, закричать, сделать хоть что-нибудь, чтобы разорвать оглушающую тишину этой маленькой тёмной прихожей. Фэн Синь заправляет ему прядь за ухо, и Му Цин, качнувшись вперёд, ещё раз целует его, беззвучно и нежно, потому что он не такой хороший человек, каким хочет казаться, и не в силах отказаться от вещи, которая никогда не будет принадлежать ему. Пронзённое ножом сердце слабо пульсирует, и Му Цину кажется, что его ладони липкие от крови. Мне не жаль, что мы худшее, что с нами случалось, думает он. Но между нами преграда из тысячи вещей, за которые ты никогда не простишь меня, потому что я никогда не извинюсь. Фэн Синь коротко и отчаянно стонет ему в рот и опускает ладони на лопатки, прижимая ближе; Му Цин упирается рукой ему в грудь, отталкивая — несильно, но ощутимо, чтобы удержать на расстоянии, иначе Фэн Синь точно попросит его остаться, и Му Цин не уверен, что сейчас ему хватит сил отказать.       — Мне правда надо идти, — произносит он, задыхаясь и упорно игнорируя расползающийся по лицу и шее румянец. Фэн Синь моргает ему в лицо.       — Да. Конечно, — выдаёт он, и по его подозрительной сговорчивости Му Цин догадывается, что тот сам не понимает, с чем соглашается. Он закатывает глаза. Классика.       — Я пойду, — говорит он и не двигается с места. Фэн Синь мягко сжимает его рукав, ладонью второй руки обхватывает лицо и гладит большим пальцем — от уголка губ к скулам, оттирая пятнышко грязи. Му Цину немножко хочется умереть.       — Иди.       — Я сейчас пойду.       — Хорошо.       Му Цин ощущает, как в груди шевелится глупое и ненужное чувство, болезненно-острое, как сломанное ребро. Ему хочется ненавидеть Фэн Синя за то, что тот что-то в нём непоправимо разрушил, но не получается, потому что Му Цин знает, что сам взял его за руку и показал, куда всаживать нож. Может быть, ему даже нравится быть разрушенным. От этой мысли сводит желудок, но Му Цин не гонит её. Как раз когда он готовится в очередной раз сделать что-то безрассудное — например, снова поцеловать этого невыносимого идиота — снаружи раздаётся бешеный топот, и входная дверь с силой распахивается, громко стукнувшись о стену. Му Цин с Фэн Синем отшатываются друг от друга.       — Отец! Матушка! Фэн Синь!       Му Цин и через восемь сотен лет узнал бы этот голос — когда-то он звенел переливом серебряных колокольчиков и трелью соловья в вечерней роще, сейчас же звучит надрывисто и разбито, словно разорванная струна. У Му Цина сердце застревает в горле. Только не это. Только не сейчас.       — Фэн Синь! Где вы?..       В прихожей оказывается Се Лянь — тяжело дышащий, встрёпанный и мертвенно-бледный от испуга Се Лянь. Его обезумевший дикий взгляд мечется между стенами, скользит по Фэн Синю и наконец останавливается на Му Цине. Глаза Се Ляня распахиваются. Му Цин читает в них именно то выражение, которого так боялся, и застывает, ощущая, как по жилам разливается холодный ужас.       — Ваше Высочество? — удивлённо спрашивает Фэн Синь. Он больше не держит Му Цина за рукав, и это не должно иметь значение, не сейчас, когда весь мир вокруг Му Цина рушится, но почему-то имеет. Фэн Синь знает, кому принадлежит. Пора и Му Цину об этом вспомнить. — Зачем вы вдруг вернулись?       В наступившем коротком молчании — секундном затишье перед бурей — Му Цину слышится мягкий хлюпающий звук.       Это нож выдёргивают из раны, и Му Цина рефлекторно тянет прикрыть руками грудь, чтобы остановить хлещущую кровь.