Вражда и вожделение

Неделя отработки с Фильчем превратилась в ад наяву. Скребки для жвачки, вонючие тряпки для полов, бесконечные коридоры и вездесущий, ядовитый шепот смотрителя о «грязнулях» и «нарушителях». Но для Гарри настоящей пыткой была не грязь, а **близость**. Они с Риддлом чистили одни и те же статуи, драили одни и те же коридоры, молча, в нескольких метрах друг от друга, под бдительным оком Фильча. Каждый скрежет скребка по камню резал нервы. Каждый взгляд, брошенный украдкой, ощущался как ожог. После той схватки в лесу, после того *мгновения*, когда граница рухнула, просто находиться рядом стало невыносимым. Гарри ловил себя на том, что его взгляд сам цепляется за движения Риддла: как тот, небрежно элегантный даже в робе для уборки, проводит тряпкой по перилам; как напрягаются мышцы предплечья, когда он оттирает упрямое пятно; как капля пота скатывается по его виску, теряясь в темных волосах у шеи… Гарри яростно тер пятно на полу, пытаясь стереть и эти образы. *Ненависть. Только ненависть.* Он повторял это как мантру. Но под ней тлел уголь стыда и… чего-то еще. Жара. Того самого жара, что охватил его, когда Риддл прижал его к земле, дыша ему в лицо. Того огня в черных глазах, который был не только разрушителен, но и… притягателен. Как пропасть. Риддл, казалось, стал еще холоднее, еще более отстраненным. Он выполнял работу с механической точностью, его лицо – каменная маска. Он никогда не смотрел в сторону Гарри. Никогда не заговаривал. Но Гарри чувствовал его напряжение. Оно висело в воздухе между ними, густое и нездоровое. Иногда, когда Гарри невольно вздыхал или потирал больную спину после часов чистки, Риддл замирал на долю секунды, его пальцы чуть сильнее сжимали тряпку. Как будто звук или движение Гарри било по какому-то скрытому нерву. Однажды, когда Фильч отлучился ворчать на портрет слишком веселой ведьмы, Гарри не выдержал. Он выпрямился, чувствуя, как хрустят позвонки. — Доволен? — его голос прозвучал хрипло в тишине пустого коридора. — Получил свою порцию унижения? Видел, как герой шваброй махает? Риддл не обернулся. Он продолжал полировать бронзовую дверную ручку до зеркального блеска. — Унижение – это твое естественное состояние, Поттер, — ответил он ровно, без интонации. — Я лишь наблюдаю за неизбежным. Как грязь оседает на дно. — А ты думаешь, ты чище? — Гарри шагнул к нему, забыв о дистанции. Его ненависть вспыхнула, смешиваясь с обидой и этим проклятым жаром. — Ты вся изнутри… черная! Я видел! Видел тебя тогда! Ты не контролируешь это! Ты такой же дикарь, как и я! Риддл резко обернулся. Его глаза, холодные и бездонные, впились в Гарри. В них не было гнева. Было что-то более опасное – ледяное презрение и… предупреждение. — Не приписывай мне свои животные инстинкты, Поттер, — прошипел он так тихо, что Гарри почувствовал мурашки по коже. — То, что ты увидел… было отражением твоей собственной убогости. Твоей слабости. Твоей неспособности контролировать даже базовые порывы. Не смей даже *думать*, что мы хоть чем-то похожи. — Он сделал шаг вперед, и Гарри невольно отступил, наткнувшись на ведро. — Ты – ошибка природы. Я – эволюция. Запомни это. И держись подальше. Пока можешь. Он развернулся и пошел прочь, к следующему участку коридора, оставив Гарри стоять с бешено колотящимся сердцем и чувством, будто его публично раздели и выпороли. Слова Риддла жгли сильнее любого заклинания. *Ошибка природы.* Но почему тогда этот «идеальный» Риддл потерял контроль в лесу? Почему в его глазах горел тот же огонь? Навязчивые мысли стали тенью Гарри. Он ловил себя на них везде. На уроке Трансфигурации, глядя, как солнечный луч играет в черных волосах Риддла за три ряда вперед. В Большом Зале, когда он невольно следил за тем, как Риддл с невозмутимым видом режет мясо – длинные, тонкие пальцы так уверенно держали нож… Гарри отшвыривал свою вилку, вызывая недоуменный взгляд Рона. — Ты в порядке, Гарри? — спросила Гермиона за завтраком, заметив, как он пялится в сторону Слизерина. — Ты выглядишь… рассеянным. Или больным. — Я в порядке *буркнул Гарри, насильно переведя взгляд на свою тарелку. * (Просто ненавижу его. Только ненавижу.) Но это была ложь. Ненависть была, да. Но теперь она была перемешана с чем-то липким и тревожным. С незваными мыслями. С физической памятью о том весе, той силе, том запахе. С вопросом: *Что было бы, если бы Фильч не пришел?* Однажды ночью Гарри проснулся от собственного стона. Во сне… во сне он снова был в лесу. На земле. Риддл над ним. Только вместо ярости в его глазах было что-то иное. Интенсивное. Голодное. И вместо удара… его губы опустились на разбитую губу Гарри. Нежно. Облизывая кровь. А потом ниже… Гарри вскочил с кровати, весь в холодном поту, сердце колотилось, как бешеное. Он чувствовал жар внизу живота, стыдный и неистовый. *Нет. Нет, нет, НЕТ! Это… это извращение! Он же… он же Риддл!* Он схватился за голову, пытаясь вытереть образы. Но они цеплялись, как паутина. Запах земли, хвои и… его. Тот острый, грозовой запах. Гарри зарылся лицом в подушку, подавляя еще один стон. Ненависть больше не была убежищем. Она стала клеткой, в которой бушевал дикий, непонятный зверь. Риддл тоже изменился. Гарри видел это. Его холодность стала жестче, почти хрупкой. Он был резче с Эйвери и другими слизеринцами, его сарказм приобрел лезвийную остроту. Однажды на Зельеварении он так холодно унизил Гойла за пересоленное зелье, что тот чуть не заплакал. Его контроль был на пределе. Как будто он изо всех сил пытался завалить камнями какую-то брешь внутри себя. И Гарри ловил на себе его взгляд. Мимолетный. Быстрый, как удар змеи. В библиотеке, когда Гарри засыпал над книгой, уткнувшись лбом в руку. В коридоре, когда Гарри смеялся над шуткой Симуса – короткий, оценивающий взгляд, за которым следовало немедленное отведение глаз и еще большее напряжение в плечах Риддла. Как будто само присутствие Гарри, его смех, его сонное лицо – все это было раздражающим шумом, от которого нельзя избавиться. Наиболее явно это проявилось в Зале Трофеев. Гарри искал старую награду отца для проекта по истории магии. Он наклонился, чтобы разглядеть маленькую табличку в нижнем ряду, и почувствовал спиной чей-то взгляд. Густой. Тяжелый. Он обернулся. Риддл стоял у входа. Не двигался. Просто смотрел. Его лицо было бесстрастно, но в глазах… в черных глазах горел тот самый тлеющий уголь. Не ненависть. Не презрение. Что-то сложное. Наблюдение. Анализ. И… нечто, напоминающее борьбу. Как будто он изучал редкий, опасный экспонат, который одновременно отталкивал и притягивал. Их взгляды встретились. Никто не отвел глаз. Молчание длилось вечность. В воздухе висело эхо их драки, шелест леса, шипение Тенеплета, гулкий стук сердца Гарри в ушах. Гарри чувствовал, как по его спине пробегают мурашки. Не от страха. От напряжения. От этого немого вызова. Потом Риддл резко развернулся и ушел. Без слова. Бесшумно, как тень. Но в этом уходе не было победы. Было бегство. Бегство от чего-то, что он не мог контролировать. От чего-то, что Гарри видел в его глазах. Гарри остался стоять среди пыльных трофеев, чувствуя себя таким же экспонатом. Экспонатом в музее собственной ненависти и зарождающегося… чего? Он не знал. Он только знал, что тлеющий уголь внутри него разгорался. Искры от него летели в сторону Риддла, поджигая мостки через пропасть, которую они оба старательно вырывали месяцами. И тушить этот огонь было поздно. Можно было только наблюдать, как он пожирает все на своем пути, превращая ненависть в нечто неузнаваемое и опасное. Нечто, от чего не было названия. Но оно было. Оно жило. И оно требовало выхода.