Тебе (не) понравится

      Жаркий, густой тайский воздух обволакивает Джисона плотным, тёплым коконом, едва он делает первые шаги по трапу после посадки в Бангкоке. В этой осязаемой воздушной субстанции отчётливо проступают ароматы тропических цветов, специй, выхлопов тысяч мопедов и едва уловимая солоноватая нотка далёкого моря.       Джисон блаженно закрывает глаза, подставляя лицо потоку ласковых солнечных лучей. Они согревают кожу через тонкую ткань рубашки, прогоняя последние остатки внутреннего нервного озноба. Пахнет невероятно сладко, вкусно и неизведанно. Джисону чудится, что он слышит амбре жасмина, дыма уличной еды, свежесрезанного манго и чего-то древесного и влажного. Джисон даже толком не может описать этот кайфовый, опьяняющий запах. Он заполняет его, вытесняя старые, привычные ароматы, которые не приносили в его будни ничего, кроме боли и слёз. Мысли мелькают одна за другой: «Может, так ощущается начало новой жизни?», «Свобода от самого себя прежнего?»…       Он уверенно направляется в зону прилёта, его шаги, сначала неуверенные, быстро обретают ритм. Внутри, под грудью, пульсирует странное, щемящее чувство — предвкушение чего-то, чего он пока сам не может сформулировать. Но это приятное ощущение, в этом он точно уверен.       Найти такси не составляет труда. Когда Джисон, склонившись к открытому окну старенького розового седана, на безупречном, почти певучем тайском называет район центрального Лумпини, таксист — пожилой таец с мудрыми морщинами вокруг глаз — уважительно склоняет голову и едва слышно присвистывает. В этом свисте сквозит и уважение к знанию языка, и лёгкий намёк на то, что водитель явно знает названный адрес — это один из самых престижных и дорогих кварталов города.       Джисон надевает солнечные очки с тёмными линзами, которые скрывают его ещё уставшие и печальные глаза. Он откидывается на потёртом сиденье и принимается жадно рассматривать город, проносящийся за окном. Мир здесь другой — яркий, шумный, хаотичный, живой. Он не напоминает город, в котором он прожил большую часть своей жизни. Здесь энергия бьёт через край, обжигает красками, оглушает звуками. И, что самое главное, здесь нет ни одного знакомого лица. Это обнадёживает и расслабляет.       Район, в котором находится квартира Чанбина, с первых же метров поражает воображение своей роскошью. Широкие, идеально чистые улицы обрамлены стройными рядами экзотических пальм, подстриженных в одном стиле. В воздухе, уже не таком густом, как в центре, витает тонкий аромат цветущих плюмерий, распускающихся магнолий и свежескошенной травы. Каждый элемент, от дизайна фонарей до плитки на тротуарах, продуман до мелочей, создавая ощущение пребывания не просто в жилом массиве, а в тщательно сконструированном мире для избранных, в каждой детали прослеживается явная забота о VIP-клиентах, для которых тишина, безопасность и эстетика являются нормой жизни.       Джисон не может остановиться и крутит головой, как заворожённый ребёнок, желая запечатлеть как можно больше новых, непривычных глазу впечатлений. Его взгляд скользит по белоснежным фасадам многоуровневых вилл и современных высоток с панорамным остеклением, в которых отражается безоблачное небо.       Когда таксист, после проверки на КПП полным охранников, въезжает на территорию жилого комплекса, у Джисона перехватывает дыхание. Здесь есть всё, чтобы никогда не покидать этот рай. Огромный открытый бассейн с бирюзовой водой напоминает тропическую лагуну, обрамлённую шезлонгами под соломенными зонтами. Рядом высится здание с вывесками изысканных ресторанов. Чуть поодаль — современный фитнес-зал со стеклянными стенами, через которые видны силуэты занимающихся людей. И даже небольшой, но явно люксовый торговый центр с бутиками мировых брендов располагается между двумя высотками явно для того, чтобы не тратить время на поездки в город.       Но больше всего Джисона поражает не ландшафт, а автопарк нынешних жителей. Пока таксист медленно едет по внутренним дорожкам, Джисон разглядывает марки машин, припаркованных у подъездов или проезжающих мимо. Здесь нет просто «дорогих» авто. Здесь — редкие, штучные экземпляры: матовые Lamborghini Aventador, классические Rolls-Royce в идеальном состоянии, будто только сошедшие с конвейера, стремительные Aston Martin, несколько сверкающих хромом Bentley. Он невольно задерживает дыхание.       Телефон вибрирует в кармане джинсов, отдаваясь приятным, щекочущим ощущением сквозь тонкую ткань. Джисон вытаскивает гаджет, и на его оживающем от приятных эмоций лице расплывается широкая улыбка. Читая сообщение, он коротко и звонко хохочет.       Сынмин:       Придурок, по моим подсчётам, твой самолёт приземлился уже полтора часа назад. Никакого сочувствия к другу, ты же обещал мне сразу написать!!!!!!!!!!!!       Количество восклицательных знаков красноречиво говорит о степени притворного возмущения и настоящего беспокойства. Джисон хмыкает, представляя, как Сынмин, наверное, пялится в экран, постукивая ногой. Пальцы сами собой, легко и быстро, набирают ответ:       Добрый день, вас приветствует авиакомпания United Airlines. С глубоким прискорбием сообщаем вам, что рейс, на котором летел ваш друг, благополучно пропал с радаров где-то над Андаманским морем. Расследование ведётся. О подробностях сообщим вам позже.       Пару минут в чате царит тишина. Джисон почти физически ощущает, как по ту сторону экрана его лучший друг закатывает глаза до самого мозга.       Сынмин:       Боже, твоя дурь прогрессирует с каждым днём. И с каждым километром удаления от меня. Поздравляю с приземлением, придурок. Отпишись, как устроишься в квартире. И скинь фото вида из окна. Я буду завидовать по-чёрному.       Ухмыльнувшись, Джисон отправляет короткое, ёмкое «ок» с улыбающимся смайликом. А в этот момент таксист плавно подъезжает к нужному дому. Машина останавливается беззвучно, и таксист оборачивается, указывая взглядом на внушительные двери с консьержем в безупречной ливрее, который уже заметил их прибытие.       Вещей с собой у Джисона не так много — всего один чемодан на колёсиках и перекинутый через плечо рюкзак, набитый самым необходимым. Это скудное имущество странно контрастирует с окружающей роскошью, но дарит ему чувство лёгкости и мобильности. Поэтому, когда консьерж делает шаг навстречу, Джисон вежливо, но твёрдо отказывается от помощи лёгким взмахом руки и улыбкой.       Уверенно пройдя сквозь тяжёлые, но бесшумные стеклянные двери, он попадает в холл, от дизайна которого у него снова перехватывает дыхание. Пространство высотой в несколько этажей, отделанное холодным мрамором и тёплым деревом, наполнено тихим гулом системы кондиционирования и едва уловимым ароматом сандала. Он мило улыбается администратору за стойкой из полированного оникса.       — Добрый день. Джисон Хан, — говорит он ровным голосом и сообщает все те данные, которым научил его ранее Чанбин: номер квартиры, код для лифта, пароль для Wi-Fi. Слова слетают с его языка легко, будто он и вправду здесь свой.       Его приветствуют на территории жилого комплекса с тем особым, почти незаметным почтением, которое оказывают проверенным гостям или новым обитателям этого закрытого мира. Ещё раз, уже менее настойчиво, предлагают помочь с вещами, но Джисон снова мягко, но решительно отказывается, качая головой.       Он идёт по направлению к лифтам, его шаги отдаются тихим эхом по мраморному полу. По пути он подмечает все детали: безупречно отполированные поверхности, живую стену из тропических растений, бесшумно скользящие стеклянные двери вестибюля. Разглядывая окружающую роскошь, он нажимает кнопку вызова лифта.       Тот прибывает с тихим шелестом, двери раздвигаются, открывая зеркальную кабину. Джисон закатывает чемодан внутрь и смотрит на своё отражение в бесконечных зеркалах.       Через несколько мгновений апартаменты Чанбина открываются перед ним стильными, продуманным до мелочей пространством. Интерьер современный, но без холодного минимализма — здесь чувствуется рука дизайнера, ценившего гармонию. Тёплые оттенки дерева на полу, текстурированные стены благородного серого цвета, мебель простых, но безупречных форм из кожи и дорогой ткани. Всё выглядит удобно и современно, но совершенно не вычурно, выдержано скорее в сдержанной, вневременной классике, где каждая деталь служит комфорту, а не демонстрации богатства.       Ожидаемо, квартира находится на верхних этажах. Джисон помнит рассказы Сынмина о том, что Чанбин предпочитает пентхаусы, потому что любит ауру окружающего воздуха, простора и чувства свободы от суеты, которое даёт высота. Подойдя к огромным, во всю стену, панорамным окнам, Джисон замирает.       Взглянув вниз, на раскинувшийся под ногами город, его сердце пропускает удар, болезненно замирает, а потом начинает частить с новой, дикой силой, колотясь где-то в висках. И тогда волна боли, острая и обжигающая, буквально ошпаривает его изнутри.       Он вспоминает их первую ночь с Минхо в отеле. Ощущения такие яркие, словно это было вчера. Тогда они тоже были на самом верху, в многоэтажном элитном здании. И город лежал под ними словно на ладони, море огней было безразлично и прекрасно. Он тогда чувствовал себя на вершине мира, в буквальном и переносном смысле. В том моменте была смесь страха, головокружения от высоты и опьяняющей близости того, кого он так безумно желал.       Джисон почти мычит, сжимая веки и прижимая ладонь к груди, как будто может физически унять эту вспышку агонии. Он не хочет, чтобы было больно. Он приехал сюда, чтобы убежать от этого ада, чтобы начать всё заново. Но его воспоминания его не спрашивают. Они набрасываются на него, как стая хищников, флеш-вспышками терзая мозг, подкидывая не только картинки того вида, но и звук голоса Минхо, и тепло его кожи, и тот самый последний, предательски нежный поцелуй.       Кадры проносятся с жестокой скоростью, не давая опомниться, вновь и вновь погружая его в тот водоворот чувств, из которого, казалось, он только что выбрался. Он стоит посреди шикарной, безразличной к его горю гостиной, чувствуя себя абсолютно одиноким и беспомощным перед лицом собственной жестокой памяти.       Невольно морщась от нахлынувшего воспоминания, которое физически сжимает внутренности, Джисон делает первый шаг, затем второй. Его ноги, будто налитые свинцом, несут его по просторной гостиной, мимо дивана, к арке, ведущей в спальню.       Переступив порог, он замирает. Зеркальный потолок, занимающий всю поверхность над огромной кроватью, завораживает и одновременно пугает. Бесконечное отражение комнаты в нём создаёт ощущение ловушки, сюрреалистичного пространства, где границы стираются. И тут же, вероломно и без спроса, его воображение услужливо подкидывает следующую картинку.       Он видит это так ясно, будто смотрит фильм. Он лежит на этой самой кровати, а над ним — Минхо. Он видит собственное лицо, полуоткрытые губы, запрокинутую голову, беспомощно вцепившиеся в простыни пальцы. Его взгляд скользит вверх, по отражению в зеркале, и он наблюдает, как под кожей Минхо красиво перекатываются напряжённые мышцы спины, как играет свет на каждом сухожилии, каждом изгибе его сильного тела. Это зрелище одновременно животное и невероятно эстетичное.       Воображение рисует дальше, добавляя звуки — сдавленные стоны, тяжёлое дыхание, шёпот его же собственного имени, которого, возможно, никогда и не было. Он видит, как красиво соединялись бы их тела в этом двойном отражении — сплетение конечностей, контраст кож, рисуя совершенную, порочную гармонию. И также ясно он представляет себя, как обхватывает Минхо своими ногами, прижимая его ближе, впуская в себя глубже.       Картинка такая живая, такая подробная, что по его коже пробегает одновременно и волна жара, и леденящий озноб ужаса. Он отшатывается от порога спальни, прижимая ладонь ко рту, как будто может задержать внутри крик по утраченному, по недостижимому, по той болезненной, сладкой зависимости, от которой он приехал сюда избавиться, а она нашла его даже здесь, на другом конце света.       «Соберись, тряпка. Соберись, — сурово и безжалостно шепчет он сам себе, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Он не был твоим никогда. И никогда уже не будет. Хватит. Надо дальше жить. Несмотря на то, что тяжело. Несмотря на то, что внутри всё сгорело».       С этими мыслями он с усилием отрывается от стены и направляется в ванную комнату. Его шаги теперь более твёрдые, целеустремлённые. У него единственное, ясное желание — принять душ и смыть с себя не только дорожную пыль долгого перелёта, но и этот липкий налёт прошлого, эти воспоминания, что прицепились к коже и душе.       Он включает воду, и струи, сначала прохладные, а потом почти обжигающе горячие, обрушиваются на него. Вода, как и всегда, приносит физическое облегчение. Она смывает всё, оставляя после себя чистоту, чувство свежести и лёгкости, которое растекается по уставшим мышцам. Он стоит под душем долго, дыша паром, позволяя воде унести часть тяжести его состояния.       Вытираясь огромным, невероятно пушистым банным полотенцем цвета слоновой кости, которое впитывает влагу мгновенно, он ловит своё отражение в запотевшем зеркале. Лицо всё ещё бледное, с тенями под глазами, но уже не такое потерянное. Он думает, что сейчас больше всего на свете он очень хочет поспать. Не бежать, не решать проблемы, не думать. Хотя бы чуть-чуть, всего пару часов отключиться и дать своей израненной душе передышку.       Переодевшись в лёгкий, свежий хлопковый костюм — мягкие брюки и свободную футболку, пахнущие чистотой, — он чувствует себя почти человеком. Он берёт телефон, его пальцы привычным движением набирают короткое сообщение Сынмину в чат: «Добрался. Квартира — что надо. Иду спать, напишу позже». И, не дожидаясь ответа, отбрасывает телефон на барную стойку.       Добравшись до огромной кровати, он залезает под невесомое, ласковое одеяло из кашемира. Ткань нежно обволакивает его уставшее тело. И тогда, с тихим, почти неслышным стоном облегчения, он с блаженством откидывает голову на пушистые, огромные подушки, которые принимают его вес. Глаза сами собой закрываются.       На самой периферии сознания, где сон граничит с явью, он начинает слышать какие-то звуки. Сначала это лёгкий плеск, будто кто-то наливает воду. Затем — чёткий щелчок и тихое, но настойчивое шипение включающегося электрического чайника. Потом — деликатный перестук посуды и едва уловимый звон кружек, соприкасающихся друг с другом.       Джисон, всё ещё погружённый в густой морок неглубокого сна, мотает головой на подушке, пытаясь отогнать эти назойливые ощущения. Ему не хочется просыпаться, не хочется анализировать, что происходит вокруг. Он хочет оставаться в этом бессмысленном, тёплом небытии.       Но звуки не утихают. Сквозь дремоту ему мерещатся почти неслышные, мягкие шаги по паркету: точно не его собственные, слишком лёгкие и уверенные, а потом — тихий гул и шелест воздуха включающейся сплит-системы, которая мягко охлаждает пространство. И вдруг… он чувствует запах. Сначала слабый, едва уловимый, а потом всё более явный, пьянящий. Это запах его любимых горячих вафель — сладковатый, с нотками ванили и подрумяненного теста.       Джисон инстинктивно облизывает губы во сне, его воображение рисует перед закрытыми веками тарелки с золотистыми, ажурными вафлями, от которых поднимается лёгкий пар. Он почти чувствует их вкус на языке, хрустит аппетитной корочкой, облизывает с губ тающее масло…       А затем… Мозг, ещё не до конца проснувшийся, даёт аварийный сигнал. Мысли о вафлях, звуки на кухне, ощущение, что он уже не один в чужой квартире, — всё это осознаётся в одну секунду. Он резко, с чувством леденящего ужаса, распахивает глаза. Адреналин ударяет в кровь, и он буквально подпрыгивает на кровати, срывая с себя одеяло, сердце колотится, как сумасшедшее, готовое вырваться из груди.       Он спрыгивает на пол, его босые ноги бесшумно касаются прохладного паркета. Сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит оглушительный звон. Крадучись, как вор в чужой квартире, он подбирается к двери спальни, прижимаясь спиной к стене. Каждый нерв в его теле напряжён до предела. Он абсолютно, на физическом уровне, ощущает чужое присутствие за тонкой преградой двери. От этого неоспоримого факта его готова затопить волна слепой, животной паники, и он с силой сглатывает, пытаясь взять себя в руки.       Собрав всю свою волю, он аккуратно, на миллиметр, приоткрывает дверь и застывает на месте, будто поражённый громом. Его пальцы судорожно впиваются в косяк.       На кухне, залитой мягким солнечным светом, спокойно и деловито хозяйничает Ли Минхо.       Это зрелище настолько невероятно, что Джисону на секунду кажется, будто он всё ещё спит и видит самый жестокий и изощрённый сон. Минхо передвигается по кухне с непринуждённой, почти танцевальной элегантностью. На нём простые светлые брюки и белая рубашка с закатанными по локти рукавами, открывающими предплечья. Он подходит к заварочному чайнику, проверяет на свету, как заваривается чай, затем поворачивается к вафельнице, от которой исходит тот самый божественный аромат. Ловким движением специальной лопаточки он поддевает идеально подрумянившиеся золотистые треугольнички и аккуратно переносит их, складывая во внушительную, аппетитную горку на фарфоровом блюде.       В другой его руке уже балансирует тарелка с вымытыми, сверкающими каплями воды ягодами — клубникой, малиной, черникой. И, как будто этого было мало, ногой, в мягком лофере, он поддевает нижнюю створку одного из кухонных шкафчиков, придерживая её открытой, пока его взгляд ищет что-то внутри.       Джисону кажется, что у него выбили почву из-под ног. Пол под его босыми ступнями внезапно становится зыбким, ненадёжным. Он судорожно хватает воздух открытым ртом, но создаётся ощущение, будто лёгкие выталкивают его обратно, отказываясь работать, и он буквально не может дышать, захлёбываясь от шока и неверия.       — Джисон, я слышу тебя, ты дышишь слишком громко, — медленно, спокойно говорит Минхо, даже не отрывая взгляда от вафельницы. Он следит за приготовлением очередной вафли с сосредоточенностью шеф-повара, чтобы не упустить момент и не дать ей подгореть. Эта бытовая, нелепая в данной ситуации фраза Минхо доводит Джисона до кипения.       — И вот так просто, блять? Всё так просто? — его голос срывается на хриплый, дрожащий крик. Кровь приливает к щекам, заливая их жгучим румянцем, и Джисон начинает беситься изнутри, чувствуя, как ярость и обида поднимаются комом в горле. — Ты меня слышишь? Что ты здесь делаешь?       Минхо наконец разворачивается и смотрит на него внимательным, изучающим взглядом. Его глаза, обычно такие нечитаемые и холодные, сейчас кажутся усталыми, но ясными.       — А зачем усложнять? — он произносит это спокойным, ровным голосом, который режет, как лезвие. — Я здесь, значит, ты мне не безразличен. Значит, я хочу быть с тобой.       — А чего я хочу, тебя волнует? — Джисон буквально вибрирует от накрывающего его раздражения, его пальцы сжимаются в кулаки. — Или для тебя существуют только твои желания?       — Меня полагаю? — хмыкает Минхо, и в его глазах на мгновение мелькает та самая старая, хищная усмешка, от которой у Джисона сжимается желудок.       — Нет, ну всё ясно, — Джисон резко, почти грубо разворачивается. Решение созрело мгновенно. — Я не собираюсь тут оставаться.       И он стремительно направляется к двери, к тому месту в прихожей, где так и остались стоять его чемодан и рюкзак.       Но Минхо оказывается быстрее. Он догоняет его в несколько длинных, решительных шагов. Он захватывает Джисона в плен своих сильных рук, обвивая их вокруг его груди и прижимая к себе спиной. Джисон замирает, пытаясь вырваться, но его тело предательски слабеет от этого знакомого прикосновения. Затем Минхо целует его в макушку и шепчет ему быстро прямо в ухо, его дыхание горячее и неровное опаляет чувствительную кожу:       — Прости. Прости меня, идиота. Я понял, что не смогу без тебя. Поэтому я здесь. — Он делает паузу, и его голос предательски дрожит. — Мне кажется… нет, я уверен. Я люблю тебя, Джисон.       Воцаряется гулкая тишина. Джисон не шевелится, словно парализованный. Он забывает, как дышать, как думать, как в принципе функционировать. Его мир зациклился на этом мгновении. Ему хочется продолжать ощущать спину, к которой он прижат, руки, что держат его, и такой родной, такой мучительно знакомый запах Минхо. И он не может никак, никак поверить в смысл только что сказанных слов. Они такие прекрасные и невозможные, как мираж в пустыне, к которому он так долго шёл и уже перестал надеяться.       Минхо сжимает его ещё сильнее, его руки, крепкие и властные, будто пытаются вдавить Джисона в себя, убрать даже минимальное расстояние между ними. Его губы скользят от макушки к шее, касаясь кожи горячим, влажным дыханием, и он сбивчиво шепчет:       — Почему ты молчишь, Джисон… Ты уже успел разлюбить меня? — Этот вопрос вырывается наружу с такой уязвимостью, что Джисон чувствует, как по его спине бегут мурашки. — Я совершенно неприспособлен для отношений и любви, — продолжает Минхо, и его слова льются быстрым потоком. — Мой язвительный и тяжёлый характер не даёт мне ни малейшей надежды на счастье. Я как мог пытался уберечь тебя от себя, думая, что если буду держать на расстоянии, то ты ко мне перегоришь… — Он замолкает на секунду, и его губы прижимаются к коже Джисона у основания шеи. — …а ты только любил меня сильнее.       В этих словах отражена странная, мучительная, искажённая логика Минхо, его попытка проявить заботу через жестокость, его страх собственных чувств и разрушительной силы, которую он в себе несёт и не сулит ничего хорошего для того, кто будет с ним рядом. Это признание, выстраданное и вырванное из самой глубины его души.       И тогда, после долгой, тяжёлой паузы, Джисон наконец отвечает. Его голос едва слышен, звучит на грани шёпота, полный такой накопленной боли, что каждое слово даётся ему с усилием:       — Ты почти уничтожил меня, Минхо… — он произносит это тихо и горько. — Ты… почти уничтожил…       Джисон всхлипывает, и это предательское, детское звучание вырывается из его сжатого горла. Он чувствует, как по его щекам одна за другой начинают катиться обжигающие, солёные слёзы. Они оставляют на коже влажные, горячие дорожки. Он так долго, так отчаянно мечтал об этом моменте, столько ночей грезил, представляя себе эту невозможную сцену. И вот она с ним случилась, стала реальностью, а он только и может, что беззвучно плакать.       Минхо медленно, но настойчиво разворачивает его к себе лицом. Его движения бережны и наполнены нежностью. Он буквально вжимает Джисона в свою грудь, давая тому необходимое укрытие, возможность спрятать своё заплаканное лицо. Одной рукой он крепко обнимает его за спину, как будто боится, что тот упадёт. Другой рукой он начинает медленно, успокаивающе, ритмично перебирать его мягкие, растрёпанные кудри.       — Я не знаю, что такое любить по-настоящему, — голос Минхо звучит приглушённо, губы касаются виска Джисона. — Не знаю, как быть рядом с кем-то, делиться радостями и горестями с другим человеком. Я всегда был один. Но ради тебя, Джисон, — он делает паузу, и в его голосе появляется твёрдость, — я готов научиться. Готов пытаться, даже если буду делать всё неправильно.       Джисон, дрожа, поднимает своё заплаканное, опухшее лицо. Его ресницы мокрые и слипшиеся. Он смотрит прямо в тёмные, глубокие глаза Минхо, заглядывая в них, ища малейшее подтверждение только что сказанным словам. Боится увидеть тень сомнения, но Минхо смотрит устало, серьёзно, с абсолютно открытым выражением, которого Джисон никогда прежде не видел.       — Пожалуйста… — его голос хрипит от слёз и напряжения. Он облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, пытаясь собраться с мыслями. — Только… не исчезай больше. Не делай вид, что меня не существует. Я… я больше этого не вынесу.       Эти слова, полные болезненной правды, даются ему с невероятным трудом, словно он вытаскивает их из самой раненой части своей души и вручает Минхо, рискуя быть уничтоженным окончательно.       — Я же сказал, что люблю тебя, — Минхо уверенно, почти без тени сомнения, произносит эти слова. И тут же, сокращая последние сантиметры расстояния между ними, он накрывает губы Джисона своими в поцелуе, который совершенно не похож на все предыдущие.       Минхо целует его нежно, осторожно, словно заново открывает что-то хрупкое и драгоценное, что мог разбить в любую минуту. Словно распечатывает обёртку самой вкусной, долгожданной конфеты, к которой боялся притронуться, которую откладывают на долгожданный праздник. Его губы мягко, но настойчиво двигаются, изучая каждую линию, каждый изгиб. Он аккуратно, почти играючи закусывает пухлую нижнюю губу Джисона, чувствуя, как та дрожит под его прикосновением. Затем нежно обводит её контур кончиком языка, а после неспешно, но уверенно толкается в тёплую, сладкую глубину рта Джисона. В этом поцелуе вся сложная, неловкая, но настоящая любовь, которую Минхо только что признал.       Джисон замирает на секунду, а потом, с тихим, сдавленным всхлипом, начинает отвечать, его пальцы судорожно цепляются за рубашку Минхо, не отпуская, боясь, что это снова сон, который вот-вот развеется.       Они стоят, слившись в поцелуе, совсем потерявшись во времени и пространстве. Мир существует здесь и сейчас: в точке соприкосновения губ, в их прерывистом дыхании, смешивающемся в одно, в дрожи, пробегающей по коже. Когда губы уже начинают немного покалывать от долгой, интенсивной стимуляции, Минхо, не разрывая поцелуя, плавно подхватывает Джисона на руки. Он делает это легко, уверенно, как будто тот практически ничего и не весит, и направляется с ним в сторону спальни.       Джисон инстинктивно обнимает Минхо за плечи, вжимается в него, чувствуя под пальцами напряжение мышц. А потом внезапно его пронзает острая, паническая мысль. Он резко отстраняется, его глаза широко распахиваются.       — Минхо, я… — он тараторит, произносит слова скомкано, — нет, я же не готовился ведь совсем… я… не получится, ты не…       Минхо прерывает его поток речи, мягко прижавшись губами к его губам, нежным, успокаивающим поцелуем, который полон понимания. Затем он отрывается на сантиметр и тихо, почти шёпотом, говорит прямо в его губы:       — Зато готовился я…       Джисон застывает, его разум на мгновение полностью отключается. Он с силой впивается пальцами в плечи Минхо, будто ища опору в реальности, которая вдруг становится слишком зыбкой. Он снова не может поверить в то, что слышит. Это точно происходит всё в реальности, а не в его воспалённом, измученном надеждами мозге?       И тогда, словно читая его сомнения, Минхо, не дожидаясь ответа, произносит то, что Джисон боится даже осознать, не то что услышать:       — Я люблю тебя, Джисон. — Его голос звучит низко и твёрдо. — Я хочу тебя. И мне будет очень приятно… если ты тоже сделаешь меня своим.       Поставив Джисона около кровати на ноги, Минхо не отпускает его ни на секунду. Сразу же, вновь прижимая к себе всем телом, он начинает покрывать его лицо и шею жадными, влажными поцелуями. Его губы скользят по вискам, векам, спускаются к уголкам губ, а затем находят особенно чувствительную кожу на шее, которую он нежно, но ощутимо прикусывает, оставляя на ней лёгкие, красноватые отметины.       Джисон отзывчиво льнёт ближе, его тело, будто помнящее каждое прошлое прикосновение, само откликается на эту ласку. Он громко, прерывисто стонет, когда губы Минхо находят особенно уязвимое место у основания шеи. Его собственные руки скользят вниз, нетерпеливо подталкивая Минхо всё ближе и ближе к краю огромной кровати.       Не сопротивляясь этим лёгким, но настойчивым толчкам, Минхо с мягким шумом падает на простыню на спину. Он смотрит снизу вверх на Джисона, и в его глазах отражается смесь ожидания и полного доверия.       Джисон, дрожа от нетерпения и волнения, быстро избавляется от своей одежды, сбрасывая её с себя торопливыми движениями. Затем он забирается на бёдра Минхо, ощущая под собой твёрдые мышцы и тепло кожи. Его пальцы тянутся к пуговицам рубашки Минхо, и он помогает ему избавиться от неё, убирая последний барьер между ними с такой нежностью, на какую только способен.       Он чувствует себя так, как будто выиграл несколько миллионов в лотерею, но его нынешний приз поистине бесценен. Ему открыт полный, ничем не ограниченный доступ к телу, о котором он вожделел такое долгое, мучительное время, о котором грезил в самых смелых и тайных фантазиях.       Ему не устанавливают запретов, не диктуют условий. Напротив, взгляд Минхо, полный доверия и желания, словно вручает ему полный карт-бланш — разрешение исследовать, владеть, любить так, как он всегда хотел, но не смел даже надеяться. Это чувство власти кружит Джисону голову, запуская адреналин по венам. Такая желанная близость срывает все предохранители и заставляет сердце биться с бешеной силой.       Предпочитая в постели обычно пассивную, принимающую роль, Джисон всё же не раз бывал сверху со своими бывшими. Не один и даже не два раза. Но он почему-то уверен на все сто процентов, что всё, что было раньше, даже близко не сравнится с тем, что ему предстоит пережить сейчас, с Минхо.       Он медленно нависает над Минхо, поддерживая себя на слегка дрожащих руках по обе стороны от его головы. Заглядывает в его глаза, пытаясь найти в глубине тёмных зрачков хоть каплю сомнения, тень протеста или привычной холодной отстранённости. Но радужки Минхо почти чёрные, расширенные от необузданного желания и животного нетерпения. Минхо притирается своим твёрдым, горячим стояком к промежности Джисона, и из его груди вырывается глубокий, несдержанный, хриплый стон.       Этот звук будто поджигает Джисона изнутри. Он целует Минхо развязно, жадно, почти дерзко, вторгается настойчивым, требовательным языком в его рот. И, не встречая никакого сопротивления, а лишь ответный, столь же яростный напор, начинает активно исследовать и вылизывать каждый уголок. Он стонет прямо в поцелуй, передавая через него всю накопившуюся нежность и страсть.       Затем, пошло, влажно причмокнув, Джисон отрывается от губ и начинает покрывать жадными касаниями буквально каждый сантиметр открывшегося перед ним любимого тела. Его губы и язык скользят по линии челюсти, спускаются по напряжённому контуру шеи, блуждают по ключицам. Он добирается до груди, задерживается на ней, и берёт губами в мягкий, но уверенный захват заострившийся, тугой сосок, лаская его кончиком языка.       Минхо тихо, прерывисто скулит, его тело выгибается навстречу. Он что-то хрипло шепчет, слова теряются в сбитом дыхании, но смысл ясен: «Не останавливайся… прошу…».       Джисон в общем-то и не собирался.       Он ловко, одним уверенным движением стаскивает с Минхо брюки вместе с тонким бельём, обнажая его полностью. И замирает. Как зачарованный, он смотрит на возбуждённый, тяжело пульсирующий член, на идеальную форму, на напряжённые вены под тонкой кожей. С самой верхушки стекает густая, прозрачная капля предэякулята, медленно ползущая вниз.       Джисон чувствует, как у него мгновенно рефлекторно наполняется слюной рот. Не раздумывая больше ни секунды, он наклоняется и накрывает горячую, влажную головку своими губами. Вкус солоноватый, терпкий, мускусный и такой безумно, до боли родной. Он так скучал по этому ощущению, по этой близости, что не может сдержать низкий, хриплый стон-мычание прямо у самого основания члена. Вибрация от этого звука пробегает по всей длине, и Минхо громко, сдавленно стонет, его бёдра дёргаются в попытке сдержать непроизвольный толчок.       Удовлетворённо хмыкнув себе под нос, Джисон с особым рвением продолжает. Он расслабляет горло и берёт глубже, насаживаясь до самого основания, пока его нос не утыкается в идеально выбритый лобок. Он начинает размеренно, настойчиво двигаться, создавая ритмичное давление и трение. Иногда он выпускает скользкий член изо рта, чтобы обдать головку прохладным потоком воздуха, а затем выпустить на неё густую нить слюны, которая, смешиваясь с предэякулятом, делает кожу ещё более скользкой и чувствительной.       Минхо хватается с силой за простыни по обе стороны от себя, его пальцы белеют от напряжения. Он сознательно сдерживается, потому что не хочет сейчас доминировать, не хочет брать управление на себя. Он отдаёт инициативу Джисону, давая тому полную, безоговорочную свободу действий, наслаждаясь каждой секундой своей добровольной уязвимости.       Но Джисон сегодня всё решает сам. Его сердце переполнено смесью любви, желания и невероятной, щемящей нежности. Он чувствует, что хочет дать Минхо и власть, и наслаждение. Поэтому он берёт сильную, горячую руку Минхо, поднимает её и кладёт себе на затылок. Затем он ощутимо, но не грубо, надавливает этой рукой на свою голову, словно подчёркивая своё желание, чтобы тот руководил процессом.       И того не нужно было упрашивать дважды. Рука Минхо тут же мягко, но властно сжимается в его волосах, задавая новый, более глубокий и требовательный ритм.       Джисон ласкает его умело и страстно, заглатывая почти до самого горла быстрыми, отточенными движениями языка и губ. Он знает каждую реакцию этого тела, каждую уязвимую точку. Он помнит, как довести Минхо до самой грани, заставить его потерять контроль за несколько секунд. Но именно это сегодня не входит в его планы.       Чувствуя, как Минхо под ним напрягается до предела, как толчки бёдер становятся резче, а дыхание превращается в прерывистые рыки, Джисон отстраняется, медленно соскальзывая с члена. Минхо тут же убирает руку с его головы, не пытаясь удержать или настоять на своём. Он не препятствует, но взгляд его тёмных, агатовых глаз явно выдает глубочайшее, почти звериное недовольство тем, что ему так жестоко прервали наслаждение на самом пике.       Джисон сначала растерянно оглядывается вокруг, будто ища что-то в полумраке комнаты, потом он наклоняется к самому уху Минхо, и его шёпот звучит смущённо и неровно:       — Минхо… у меня… у меня нет резинок… — и он поднимает на него свои огромные, невозможные глаза, расширившиеся не только от возбуждения, но и от внезапно нахлынувшей робости и сомнения.       Минхо приподнимается на локтях, его взгляд становится серьёзным. Он проводит пальцем по щеке Джисона.       — Давай так, — его голос низкий и твёрдый. — Ты чист. Как и я. Мы оба это давно выяснили. — Он делает паузу, и произносит следом: — Я не спал ни с кем… кроме тебя.       Джисон замирает, и его сердце делает болезненный, сладкий кувырок.       — Как и я… — выдыхает он в ответ.       И тогда он склоняется над ним снова, находит его губы в глубоком, влажном поцелуе. В то же время его рука скользит вниз, ладонь оглаживает напряжённую мошонку, пальцы царапают чувствительную внутреннюю поверхность бедра, и наконец доходят до тугого, сжимающегося колечка мышц.       Он чувствует влагу и пробует толкнуться одним пальцем, осторожно, готовый остановиться при малейшем намёке на дискомфорт. Но палец почти не встречает сопротивления, легко входя в обжигающую, бархатистую глубину.       Джисон целует Минхо сильнее и глубже, вкладывая в поцелуй все свои чувства, а сам тем временем проталкивает второй палец, растягивая, готовя. Чувствуя, что внутри достаточно влажно, горячо и податливо, он прокручивает пальцы, разминая мышцы. И в ответ слышит одобрительное, низкое мычание.       — Сон-и, давай, не медли, — голос Минхо вырывается из его груди низким, слегка хриплым от переизбытка ощущений и нетерпения. Его пальцы впиваются в бёдра Джисона. — Я хорошо себя растянул… Хочу почувствовать тебя в себе.       Джисон больше не раздумывает. Влажной от слюны и смазки рукой он направляет свой возбуждённый, тяжело пульсирующий член к сжимающемуся входу. Сначала он толкается одной головкой, преодолевая первоначальное, тёплое, тугое сопротивление растягивающегося кольца мышц.       Минхо резко, сдавленно стонет, его тело напрягается и выгибается красивой дугой прямо в его руках. Глаза закатываются от наслаждения моментом. В этот момент Джисон думает, что если он когда-нибудь умрёт, то он хочет, чтобы именно эта картина — Минхо, покорный, жаждущий, полностью отдавшийся ему, с запрокинутой головой и полуоткрытым ртом, — была у него выжжена на самой подкорке мозга. Это то, ради чего стоит жить. То, что он хочет помнить вечно, в любой вселенной.       Он толкается снова, глубже, и слышит новые, уже менее сдавленные, более открытые стоны, вырывающиеся из груди Минхо в такт его движениям. Джисон продолжает поступательные, размеренные, но всё более уверенные толчки, погружаясь в обжигающую, невероятно тесную и влажную глубину.       Минхо тянет его к себе, прижимает ладонью его голову, чтобы их лбы соприкоснулись, и сплетает их губы в горячем, мокром, беспорядочном поцелуе, который полон чистого, животного желания. Его язык вторгается в рот Джисона, будто трахая его в ответ. И всё это время его бёдра активно подмахивают в ответ на каждый толчок, подставляясь, принимая, требуя больше.       Внутри Джисона всё просто коротит от нахлынувшего переизбытка чувств. В его груди, кажется, взрываются мириады разноцветных, ослепительных фейерверков, заливая его изнутри светом и жаром. Он чувствует себя оголённым нервом, на который одновременно подаётся смертельный ток блаженства, боли, любви и невероятной близости. Ещё чуть-чуть — и это вызовет фатальное замыкание всего организма, он просто рассыплется на атомы от этого интенсивного счастья.       Он боится позорно, мгновенно спустить прямо в первые минуты, потому что ощущения слишком мощные, слишком концентрированные. Это не просто хорошо. Это охуенно, нереально.       Джисон, теряя последние остатки контроля, ускоряет движения, делая их более глубокими и требовательными. Его рука скользит между их тел, обхватывает истекающий густой, прозрачной смазкой член Минхо, начиная двигаться в такт своим собственным толчкам. Эта двойная стимуляция сводит Минхо с ума.       Тот стонет, уже даже не делая пауз, его звуки превращаются в непрерывный хриплый поток. Они оба полностью теряются в этом густом, сладком мареве общей страсти. Здесь есть только они двое, а остальное совсем не важно.       Спустя несколько мгновений всего становится слишком много. Напряжение, копившееся в каждом нерве, достигает критической точки. Джисон срывается на низкий, дикий, почти звериный рык и изливается внутрь Минхо мощными, горячими пульсациями, которые, кажется, выворачивают его наизнанку.       В тот же самый миг Минхо долго и обильно кончает прямо в сомкнутый кулак Джисона, его семя горячими потоками заливает пальцы и вытекает между ними. Его тело бьётся в судорогах наслаждения, каждый мускул напряжён до предела, а затем, отпуская горячий морок удовольствия, он в моменте расслабляется и обмякает.       Их обоих сильно потряхивает в унисон, финальные волны оргазма покалывают приятными вспышками во всём теле, оставляя после себя полное, блаженное опустошение. Сбивчивое, хриплое дыхания смешивается в воздухе.       Через некоторое время Джисон осторожно выходит из Минхо и опускается рядом с ним на простыни. Не говоря ни слова, он опутывает Минхо руками и ногами, прижимаясь к нему всем телом, будто опасаясь, что тот сейчас же исчезнет, растворится, окажется миражом, если он ослабит хватку хоть на секунду. Его лицо зарывается в шею Минхо, он вдыхает их смешанный запах и чувствует, как сердце под грудью Минхо бьётся в том же бешеном ритме, что и его собственное.       — Вафли остыли, — звучит тихий, слегка хриплый голос Минхо, разрывая блаженную, звенящую тишину после оргазма.       Джисону требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать, что было только что сказано. Его мозг, всё ещё затуманенный адреналином и эндорфинами, медленно переваривает эти абсурдные слова. Он замирает, прижавшись к Минхо, а затем тихо хмыкает, и это хмыканье постепенно перерастает в сдержанный, радостный смешок, который сотрясает его тело.       — Серьёзно? — он приподнимается, чтобы заглянуть в лицо Минхо, и в его глазах искрятся смех и нежность. — Тебя сейчас действительно интересуют вафли? А то, что ты весь в моей сперме лежишь, и то, что она между ног у тебя вытекает, это ничего, да? — Его слова звучат как ласковое поддразнивание.       Минхо поворачивает к нему голову. Его лицо расслаблено, устало, но в уголках губ играет едва заметная улыбка.       — Ты любишь вафли, — говорит он просто и тихо. — И потом… это же твоя сперма. Не Чанбина, к примеру.       Эти слова производят на Джисона эффект разорвавшейся бомбы. Он притворно вздрагивает всем телом, закрывает лицо ладонями и начинает громко, с преувеличенным ужасом, имитировать звуки рвоты:       — Фу-у-у! Минхо! — его голос звенит фальшивым возмущением, но из-за ладоней прорывается смех. — Не смей больше никогда, слышишь, НИКОГДА, ничего подобного говорить! Извращюга конченый!       Этот дурацкий, детский диалог кажется самым невероятным и исцеляющим моментом за всё их время знакомства. Потом Минхо, слегка морщась от новых для него ощущений в теле, встаёт с кровати. Он оборачивается и протягивает руку Джисону.       — Пойдём в душ, — говорит он мягким голосом. — А потом… вафли.       Джисон, всё ещё улыбаясь до ушей, принимает протянутую руку.       После душа, когда кожа ещё парит лёгким паром и пахнет одним и тем же свежим гелем, они лениво, не торопясь, перебираются на кухню. Их пальцы сплетены, тела постоянно находят точки соприкосновения — плечо к плечу, бедро к бедру. Они медленно, обнявшись, двигаются в такт, как будто продолжают совместный танец, начавшийся в спальне.       Подогревая вафли в вафельнице, они стоят у столешницы, и Минхо прижимается губами к влажным от воды волосам на виске Джисона, а тот в ответ целует его в уголок губ. Добавляя кипяток во вкусный, ароматный чай с османтусом, они передают друг другу заварочный чайник, их пальцы касаются, а взгляды встречаются, и они нежно улыбаются.       Потом Минхо садится на один из стульев и, не отпуская Джисона, легко, но уверенно утягивает его себе на колени. Джисон, смеясь, устраивается поудобнее, чувствуя под собой твёрдые мышцы бёдер и тепло тела сквозь тонкую ткань халата.       Минхо берёт кусочек тёплой, хрустящей вафли, окунает его во взбитые сливки и золотистый кленовый сироп и подносит ко рту Джисона. Тот смотрит ему в глаза, открывает рот и принимает угощение, а сладкий, тающий вкус кажется ему самым восхитительным в жизни.       Но Минхо на этом не останавливается. С хитринкой в глазах, он намеренно перепачкивает Джисону нос и щёки липкими брызгами сиропа и облачками сливок. Джисон фыркает, притворно возмущаясь, но не отстраняется. Потому что следом Минхо наклоняется и начинает медленно, тщательно слизывать каждую сладкую каплю. Его язык тёплый и влажный, он скользит по коже, вызывая мурашки и тихие смешки. И Джисон, закрывая глаза, просто тонет в этом чувстве, позволяя Минхо делать всё, что он захочет.       Когда с последними крошками вафель было покончено и тарелки опустели, Минхо, не отпуская Джисона далеко, принялся загружать посуду в посудомоечную машину. Его движения были обыденными, привычными, но взгляд то и дело возвращался к Джисону, стоявшему рядом. В тишине, нарушаемой лишь лёгким звоном посуды, он начинает разговор, его голос звучит ровно, но чувствуется, что каждое слово он уже обдумал ранее.       — Джисон, я думаю, что нам нет смысла оставаться в Бангкоке надолго. — Он делает паузу, вкладывая очередную чашку. — Чанбин уже согласовал для нас неделю отпуска. Мы можем провести её здесь, а потом… вернуться обратно вместе.       Он закрывает посудомоечную машину и поворачивается, облокачиваясь о столешницу. Его взгляд становится серьёзнее.       — Если из-за наших отношений тебе будет некомфортно работать в моём отделе, то тебя без проблем возьмёт к себе Феликс. — На его губах появляется лёгкая, хитрая улыбка. — К тому же, там Хёнджин. Он будет мне всё про тебя рассказывать. Иначе как такого красавчика оставлять без присмотра? — Он хихикает, и этот звук, такой непривычно лёгкий и беззаботный, заставляет сердце Джисона ёкнуть.       Минхо притягивает его к себе, обнимая за талию. Джисон приподнимает бровь, его глаза блестят от внезапно нахлынувшей радости и желания подыграть. Он делает вид, что потрясён.       — Что я слышу? Начальник Ли знает, что такое «отпуск»? — его голос звучит преувеличенно-изумлённо. — Потрясающе! Молодой человек, — он притворно отстраняется, разглядывая Минхо, — кто вы такой и куда дели настоящего Ли Минхо? — Джисон прикрывает от наигранного ужаса рот ладонью, не в силах сдержать улыбку.       Минхо в ответ заливается звонким, искренним хохотом, который наполняет кухню тёплым, живым звуком. Он кажется моложе и красивее, чем когда-либо. Смех стихает, и его взгляд снова становится мягким, вопросительным.       — Я не понял, — говорит он тише, заглядывая Джисону прямо в глаза, пытаясь прочесть в них правду. — Ты согласен? Ты вернёшься со мной домой?       Вопрос повисает в воздухе. Джисон не отвечает сразу. Вместо этого он оставляет невесомый, сладкий поцелуй на губах Минхо. Затем он отрывается, смотрит прямо в тёмные, ждущие глаза и отвечает без тени сомнений, с чистой, сияющей улыбкой:       — Вернусь, Минхо. — Он кладёт ладонь ему на щеку. — Ведь мне так нравится быть рядом с тобой.