Тебе (не) понравится

      После выходных не меняется ровным счётом ничего. Все те воздушные замки, что успел построить у себя в голове Джисон за остаток воскресенья, лопнули, словно мыльный пузырь.       В понедельник утром в опенспейсе всё идёт своим привычным чередом: мониторы излучают тот же безжизненный свет, клавиатуры отстукивают всё те же равнодушные ритмы, коллеги привычно общаются о повседневных делах, дедлайны горят. И всем этим уверенно руководит Ли Минхо.       И он не замечает Джисона.       Они практически не соприкасаются в рабочих вопросах — все поручения теперь передаются через секретаря или заместителей. Даже Сынмин уже несколько раз побывал в его кабинете, решал какие-то вопросы, участвовал в нескольких коллективных созвонах и был включён в три рабочие группы. А Джисон остаётся невидимкой. Его существование будто стёрли с жизненной карты Минхо.       Ни звонков, ни смс, ни банальных рабочих задач. Ни-че-го.       Эта тишина оказывается изнуряющей. Она звенит в ушах по утрам, эхом отзывается в пустой квартире по вечерам, становится фоновым сопровождением его жизни. Телефон, некогда бывший причиной нервной дрожи и сладкого предвкушения, теперь лежит бесполезным гаджетом в кармане.       Сначала Джисон сильно расстраивается.       Пытается поймать каждый случайно брошенный Минхо взгляд, вслушивается в каждый звук его голоса из-за двери кабинета, и всё это отзывается в душе острой физической болью. Он чувствует себя так, будто его внутренности медленно выскребают тупой ложкой.       И потом по кругу корит себя за слабохарактерность и буквально сжирает себя сомнениями и терзаниями изнутри…       Его мысли крутятся по одному и тому же замкнутому кругу: «Это я сам такой: никчёмный, неинтересный, безликий. Слишком простой, слишком наивный, слишком… обычный. Куда уж мне до него, яркого, харизматичного, желанного. Я был просто забавным экспериментом, не имеющим для него никакой ценности».       Потом он с горечью думает, что охотничий азарт начальника Ли был полностью удовлетворён. Той ночью в отеле он был отчаянно покорным и с готовностью это демонстрировал, а Минхо доминировал, владел им, и казалось, что ему это нравится. Но всё это, скорее всего, было просто игрой: увлекательной, острой, но игрой. А когда добыча поймана, трофей получен, то интерес хищника закономерно угасает. Теперь Джисон становится ему попросту неинтересен: как выжатый лимон, как прочитанная книга, как просмотренный не один раз фильм.       Следом приходят мысли, что на постоянной основе у Минхо, скорее всего, есть отношения… Кто-то другой, кто-то, соответствующий ему по уровню и по статусу, допущен в его повседневную жизнь. Такой же яркий, многогранный и из его лиги.       А он, Джисон, был всего лишь мимолётным увлечением, случайным отклонением от курса, игрушкой ради получения нового опыта. Эта мысль отзывается особенно болезненно, потому что придаёт всему произошедшему оттенок вторичности, унизительной замены, мимолётной забавы.       Потом и вовсе все мысли истончаются, уступая место безразличию и апатии. Острая боль притупляется, сменяясь тяжёлым, равнодушным спокойствием. Эмоции выцветают, словно фотография, долго пролежавшая на солнце. Он всё так же приходит на работу, выполняет свои задачи, даже иногда улыбается шуткам Сынмина. Но внутри выжжена лишь пустота: ровная и безликая. Он перестаёт ловить взгляды Минхо в коридоре, больше не вздрагивает от уведомлений телефона. Он просто существует, плывя по течению, смирившись с тем, что его сильная, мучительная, всепоглощающая любовь закончилась, даже не успев по-настоящему начаться, оставив после себя лишь горький осадок и звенящую тишину.       Унылое, серое существование длится всю неделю до выходных. Пять дней в неделю Джисон — тень, механически выполняющая свои функции. Он просто человек с пустым и остекленевшим взглядом, в котором давно угасла последняя искра. Он научился не смотреть в сторону кабинета начальника, не прислушиваться к оттенкам знакомого тембра голоса, не замечать, как сжимается сердце при виде Минхо в окружении других сотрудников.       А потом наступают выходные. И случается его личный «день сурка», вывернувший всю его реальность наизнанку. В субботу, ближе к вечеру, на его телефоне всплывает лаконичное уведомление, лишённое всяких эмоций: «Выезжаю через два часа. Будь готов».       И мир, который был таким плоским, пресным и однообразным, вдруг взрывается красками и снова обретает смысл. Джисон начинает собираться, погружаясь в сладкую и тревожную негу. В груди расцветает трепетное предвкушение, смешанное со страхом, он боится надеяться на что-либо, но как же он мечтал об этом!       Минхо снова привозит его в роскошный ресторан. Оказалось, что начальник Ли может быть поразительно красноречивым и внимательным собеседником. Джисон ловит себя на мысли, что видит другого Минхо. Темы разговоров сменяют друг друга: от лёгких и шутливых до неожиданно глубоких. Вкусная еда и дорогое вино добавляют ярких штрихов этому вечеру.       А потом в огне жаркого, практически безудержного секса сгорают все невысказанные слова, вся накопившаяся за неделю боль и тоска.       Минхо — чуткий любовник в своей особенной манере. Он не задаёт вопросов, но с пугающей проницательностью быстро улавливает все потайные желания Джисона, в которых тот сам боится признаться. Он доминирует и подавляет, его власть тотальна, беспрекословна, но он никогда не переходит грани адекватности, всегда оставаясь в рамках правил той опасной игры, которые сам же и устанавливает. Он знает, какую боль превратить в наслаждение, а какое наслаждение — в унижение.       Их секс — не просто акт совокупления. Для Джисона это постоянная, изматывающая борьба, противостояние, в котором Минхо гонится за чистым физическим удовольствием, за подтверждением своей власти над тем, кто ему безраздельно принадлежит в эти моменты. А Джисон по крупицам, как драгоценные осколки, собирает отголоски своей любви в каждом прикосновении, в каждом сдавленном стоне, в каждом мимолётном взгляде.       Джисон предчувствует, что в понедельник эти осколки снова рассыплются в пыль, но до следующих выходных они — его тайное сокровище, его опиум, его обезболивающее, которое позволит выжить в очередной неделе тоски и безразличия.       К концу второго месяца таких отношений Джисон худеет на несколько килограммов. Его некогда круглые щёки вваливаются, тени под глазами становятся глубже и темнее, будто он медленно умирает внутри. Появляется бессонница — ночи он проводит, ворочаясь в постели, глядя в потолок, где танцуют отблески уличных фонарей, или просыпается в холодном поту от обрывков кошмарных снов. Настроение его становится непредсказуемым: короткие вспышки раздражительности сменяются периодами полной апатии, когда он может часами сидеть и смотреть в одну точку.       Сынмин долгое время молчит и просто наблюдает за другом. Он видит, как тот тает на глазах, как гаснет его обычная непосредственность и жизнерадостность. Он пытается его разговорить — подсовывает его любимый кофе, шутит, осторожно касается в разговорах темы Минхо. Он старается вывести его на эмоции — злость, слёзы, что угодно, лишь бы прорвать это патовое состояние. Он хочет, чтобы его друг открылся ему, как бывало раньше, но всё тщетно. Джисон отмахивается, улыбается натянутой, безжизненной улыбкой и говорит, что всё в порядке и что он просто устал.       Однажды в воскресенье утром у Сынмина раздаётся звонок телефона. Он ночевал у Чанбина и сейчас лежит в его просторной кровати, наблюдая через панорамные окна за просыпающимся мегаполисом. От резкого, настойчивого звонка он буквально подскакивает, сердце заполошно бьётся и уходит в пятки. Он судорожно хватает гаджет с прикроватной тумбочки и, не глядя на экран, выбегает из комнаты в гостиную, приглушённо бормоча извинения.       Он уже по звуку рингтона знает, что это Джисон. А это значит только одно — случилось что-то серьёзное.       — Минни… — Голос друга доносится из трубки сдавленно, глухо, словно он говорит, зарывшись лицом в подушку.       Сынмина бросает в холод. Последний раз Джисон называл его так в школе, больше тринадцати лет назад, когда они, убегая от старшеклассников-хулиганов, упали с насыпи. Джисон тогда оступился, сломал ногу и руку и рассёк бровь. И именно этим дрожащим, детским «Минни» он звал его тогда из-под кустов, куда он скатился и стонал там от боли.       — Сон-и, что случилось? — Его собственный голос срывается до шёпота, в груди замирает ледяной страх. — Боже, этот уёбок что-то сделал с тобой, да? Я сейчас приеду, я всё ему… Я ему всё оторву, к чёрту!       — Что случилось? — Хриплый, сонный, но уже настороженный голос раздаётся прямо у него за спиной.       Сынмин резко оборачивается. В дверном проёме стоит заспанный Чанбин. Его обычно безупречно уложенные волосы сейчас в беспорядке топорщатся в разные стороны. Он щурит один глаз от яркого света люстры, но вторым уже пристально изучает Сынмина, его бледное лицо и дрожащие руки.       Сынмин на мгновение теряет дар речи, затем яростно машет на него рукой, мол «не мешай», пытаясь вернуть всё внимание разговору с другом.       — Минни, — снова, уже настойчивее, звучит в трубке, — слушай… устрой мне встречу с Чанбином. Как можно скорее… пожалуйста.       Сынмин не дослушивает, снова оглядывается на Чанбина, его глаза полны паники и мольбы.       — У Сон-и проблемы, — тихо и быстро выдыхает он. — Ему зачем-то срочно нужно встретиться с тобой. Он просит… Он так никогда не просит.       Сынмин сильно взволнован, его дыхание сбивчиво, и Чанбин видит это. Сон спадает с него мгновенно, его взгляд становится собранным, твёрдым. Он делает один уверенный шаг вперёд, мягко, но не допуская возражений, забирает из его дрожащих рук телефон.       — Джисон? Это Чанбин. Говори. — Его голос в трубке звучит низко, спокойно и привычно деловито.       Он слушает несколько секунд, коротко бросает: «Понял. Жди. Через сорок минут буду» — и вешает трубку.       Он возвращает телефон Сынмину и, не теряя ни секунды, разворачивается и идёт сначала в ванную, откуда вскоре доносятся звуки льющейся воды. Через пару минут он возвращается, его лицо уже посвежевшее, волосы смочены и откинуты со лба. В прихожей он на ходу натягивает первые попавшиеся джинсы и тёмный пуловер, с тумбочки уверенным движением забирает ключи от машины.       Он подходит к Сынмину, который всё ещё стоит как вкопанный посреди гостиной, и, глядя ему прямо в глаза, нежно, но твёрдо говорит:       — Приготовь что-нибудь на завтрак. Всё нужное найдёшь в холодильнике. — Он лёгким поцелуем касается его щеки. — Не скучай, Сынмин-а, я быстро.       И прежде чем Сынмин успевает произнести хоть слово, задать вопрос или уточнить детали, дверь за широкой спиной Чанбина уже закрывается. В квартире воцаряется тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом тревоги в ушах Сынмина.       Он суетится на кухне, пытаясь заглушить нарастающую панику привычными действиями. Его движения резкие, отрывистые. Он нарезает хлеб для бутербродов с разной начинкой — ветчиной, сыром, авокадо, — но делает это с трудом, пальцы дрожат и совсем не слушаются. Ставит вариться рамен, и аромат бульона медленно наполняет квартиру, смешиваясь с тонким запахом жасминового чая, который он заварил, потому что помнит — это успокаивает Джисона. Он до блеска начищает и без того идеально чистые чашки, водя тряпкой по одному и тому же месту снова и снова. Постоянно теребит край кухонного полотенца, скручивая его в жгут и расправляя. И по несколько раз в минуту его взгляд прилипает к экрану телефона — нет ли новых сообщений, не звонит ли кто.       Когда паника уже начинает набирать приличные обороты, переходя в сдавленное, почти животное чувство удушья, раздаётся щелчок замка и открывается входная дверь. В квартиру заходят Чанбин и Джисон.       Сынмин бросается им навстречу и, подбежав, замирает. Он неуверенно переступает с ноги на ногу, не зная, с чего начать разговор, что спросить первым. Его взгляд прикован к опухшему, заплаканному лицу друга. Веки Джисона красные, кожа на скулах блестит от слез, а сам он кажется меньше, словно пытается втянуть голову в плечи, чтобы стать невидимым. «Скорее всего, он не спал и много плакал», — с болью проносится в голове у Сынмина. «Как же всё херово складывается. До чего его довёл этот козёл…»       Чанбин, видя его растерянность, берёт инициативу в свои руки. Его голос звучит собранно и чётко, разрезая напряжённую тишину:       — Так, Минни, давай подсуетись. — Он легко касается плеча Сынмина, направляя его энергию в нужное русло. — Джисону нужно поесть. И много. А то ощущение, что он из командировки с Крайнего Севера вернулся — замёрзший и истощённый. Я пойду порешаю организационные вопросы.       Он уверенно отводит их на кухню, к источнику света и еды. Затем подходит к стильному мини-бару, открывает его дверцу и достаёт оттуда большую изящную бутылку вермута. Он ставит её на стол, потом встаёт на цыпочки, тянется к верхним полкам кухонного шкафа — его мышцы спины напрягаются под тканью пуловера — и аккуратно достаёт красивые высокие бокалы для коктейлей. Из холодильника он извлекает графин с густым мутноватым свежевыжатым апельсиновым соком. Это его маленький обычай — накануне свиданий с Сынмином он всегда выжимает своими руками несколько литров, зная, как его любимый человек обожает этот простой солнечный напиток. Сейчас этот жест заботы, предназначенный для одного, распространяется по умолчанию и на второго.       Чанбин выходит из кухни, прикрывая за собой дверь с тихим щелчком.       Джисон сидит за столом, сгорбившись, и неотрывно буравит взглядом пол. Он потерян, дезориентирован и лишён желания функционировать. Он не просто молчит — он онемел изнутри, его пальцы неподвижно лежат на коленях, и кажется, он даже не замечает аромата еды, который ещё недавно мог бы вызвать у него аппетит.       Сынмин, преодолевая сжимающую сердце боль, молча накладывает ему в тарелку всего побольше, как велел Чанбин. Затем аккуратно смешивает в высоком бокале золотистый вермут с мутноватым апельсиновым соком, добавляет лёд и протягивает его Джисону. Бокал ощущается прохладным и тяжёлым в руке.       — Что бы ни случилось, Сон-и. — Его голос звучит тихо, но очень чётко. — Ты ведь помнишь, да? Мы всегда есть друг у друга. Всегда. — Он делает небольшую паузу, давая словам достичь сознания друга. — Не бывает проблем, которые нельзя решить. Бывают только плохие друзья. Но это ведь не про нас, верно?       Они аккуратно чокаются бокалами. Джисон несмело, по-детски улыбается уголками губ, и в этой улыбке столько усталой благодарности, что у Сынмина снова комок подкатывает к горлу.       Алкоголь мягко согревает изнутри, приятной волной растекаясь по телу и проникая в кровь. Он дарит долгожданное расслабление, смывая часть острой боли и принося с собой успокаивающую негу. И под этим действием, слово за словом, тихо и сбивчиво, Джисон начинает рассказывать свою душераздирающую историю этих «недоотношений» с Минхо, полную смеси жгучего стыда, унизительной надежды и неизбежного разочарования. Иногда его голос срывается, и он смахивает с ресниц упрямые, предательские слёзы, которые нет-нет да скатываются по его исхудавшим щекам, оставляя мокрые дорожки.       Сынмин слушает, и внутри у него закипает ярость. Он сидит, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Как же он ненавидит этого самодовольного урода! Как смел он так обращаться с его лучшим другом? Но тут же, как ушат холодной воды, приходит трезвая мысль: Джисона никто не принуждал силой. Это было его собственное, пусть и наивное, но взвешенное решение, осуществление мечты, которой он так долго и страстно желал. И всё же… Злость и агрессия по отношению к Минхо не проходят, а лишь разгораются с новой силой, становясь почти физической потребностью в возмездии.       Уже почти в конце своей истории Джисон сообщает Сынмину, что хочет перевестись в филиал компании в Таиланде. Он объясняет, что знает тайский язык на хорошем уровне (как и несколько других азиатских языков), и он абсолютно уверен, что радикальная смена обстановки, климата, всей жизни — это единственное, что может ему сейчас помочь и что пойдёт ему на пользу.       При этих словах Сынмин буквально сникает. Его плечи опускаются, а только что кипевшая ярость мгновенно сменяется леденящим душу ощущением пустоты и потери. Ещё никогда за всю их долгую совместную жизнь, с самого детства, они не разлучались так надолго и так далеко. Перспектива жизни без своего Сон-и, без его ежедневного присутствия, его смеха, его поддержки, кажется ему внезапной бездонной пропастью, через которую перешагнуть Сынмин точно не сможет.       Но вместе с этой болью приходит и горькое осознание: смотреть на медленное угасание друга день за днём просто невыносимо. Видеть, как тот, кто всегда был источником света, превращается в бледную тень, — это пытка. Возможно, эта болезненная разлука и вправду необходимая мера. Единственный шанс для Джисона исцелиться и снова найти себя.       Бокалы наполняются снова, на этот раз Сынмин добавляет больше сока — золотистого, как таиландское солнце, которое скоро будет согревать Джисона. И по мере того как напиток утоляет жажду, а поддержка друга — душевную боль, Джисон потихонечку оживает. Напряжение в его плечах постепенно спадает, в глазах, ещё недавно пустых и потухших, появляются редкие, но загорающиеся искорки.       И вот Сынмин уже снова узнаёт в нём черты своего весёлого, открытого и непосредственного друга — того, кого он знал до всей этой мутной истории с Минхо. И он улыбается ему в ответ — улыбкой, в которой смешались грусть, облегчение и бесконечная нежность, дарит ему необходимую поддержку и заботу, окружает вниманием и теплом, создавая маленький безопасный микромирок.       Через некоторое время дверь приоткрывается, и на кухне появляется Чанбин.       — Джисон, — его голос звучит обстоятельно и спокойно, — о твоём переводе я договорился. С этим проблем никаких не возникло. — Он делает небольшую паузу, давая информации усвоиться. — Тайский филиал сейчас активно развивается, им как раз нужны новые кадры, понимающие, как работают процессы в головном офисе. Очень кстати, что ты знаешь тайский — это тебе огромный плюс.       Затем он переходит к практическим деталям, и его предложение звучит как данность:       — О жилье не беспокойся. У меня там есть свободная квартира, я отдам тебе ключи. На первое время поживёшь, освоишься, а потом уже сообразишь, что к чему, и найдёшь себе что-то своё.       Джисон моргает через раз, его мозг, кажется, с трудом обрабатывает этот поток обнадёживающих новостей. Он смотрит неверящим взглядом на Чанбина, затем переводит растерянный взгляд на Сынмина, словно ища подтверждения, что это не сон. А потом его прорывает: он начинает тараторить в своей характерной стремительной манере.       — Спасибо, спасибо вам огромное, я даже не знаю, как вас благодарить, я… это так неожиданно, я…       — Прекрати, Джисон. — Чанбин мягко, но твёрдо останавливает его поток слов. — Друг Сынмина — автоматически и мой друг. — Он бросает многозначительный, тёплый взгляд на своего партнёра. — Я забронировал тебе билеты. Вылет завтра утром.       С этими словами он подмигивает Сынмину, снова даря ему понимание и поддержку, и снова выходит из кухни, уже отвечая на очередной звонок.       В наступившей тишине Сынмин осторожно, почти боясь снова растревожить друга, начинает:       — Джисон… — Он делает небольшую паузу. — А ты не пробовал поговорить с Минхо? Вдруг он… сказал бы что-то новое? Может быть, всё не так однозначно, как кажется?       — Прекрати, Сынмин. — Джисон качает головой, и в его голосе звучит усталость. — Мы ведь с тобой уже большие мальчики. И мы прекрасно понимаем, как всё должно быть… — он делает лёгкий, но выразительный жест в сторону двери, за которой скрылся Чанбин, — …и как всё происходит у меня. Всё ясно без слов.       Джисон опускает голову, тяжело вздыхая. Этот вздох, кажется, выходит из самой глубины его израненной души.       — Просто… мне нет места в его жизни, — произносит он тихо, но чётко. — Ну а на одном только крышесносном сексе далеко не уедешь. — С этими словами он допивает свой бокал до дна решительным движением и встаёт. — Я, пожалуй, поеду домой. Нужно выспаться, собраться. Всё-таки переезд в другую страну — это не шутки.       Сынмин встаёт следом и, не говоря ни слова, распахивает руки для объятий. И в этом жесте — все невысказанные слова и уверенность, что расстояние не властно над их дружбой.       Джисон замирает на мгновение, а затем буквально падает в руки Сынмина. Его плечи сначала напряжены, а потом внезапно содрогаются в беззвучном рыдании. Он впивается пальцами в спину Сынмина, словно боясь его отпустить.       — Всё будет хорошо, Сон-и, — шепчет Сынмин, гладя его по взъерошенным волосам. — Всё наладится. Я обещаю.       Они стоят так несколько минут, пока Джисон не успокаивается. Он отстраняется, смущённо вытирая лицо рукавом свитера.       — Прости, — бормочет он. — Я…       — Ничего не говори, — прерывает его Сынмин. — Просто помни, что я всегда рядом.       Проводив друга до двери и пообещав заехать утром помочь с последними сборами, Сынмин возвращается на кухню. Чанбин уже там, моет посуду, расставляя бокалы на специальную сушку. Он не задаёт вопросов, просто протягивает Сынмину чашку горячего жасминового чая.       — Спасибо, — тихо говорит Сынмин, принимая напиток. — За всё.       Чанбин вытирает руки и обнимает его за плечи, притягивая к себе.       — Он сильный. Справится.       — А я? — слышит он тихий шёпот Сынмина.       — Ты, — Чанбин целует его в висок, — будешь скучать. Но ты тоже справишься. Потому что у тебя есть я.

***

      Оказавшись в привычном пространстве своей квартиры, Джисон с тихим стуком прислоняется спиной к входной двери. Затем его ноги медленно подкашиваются, и он бесшумно сползает по стенке на холодный пол прихожей. Он обхватывает свои колени руками, вжимаясь в самый угол, и сидит, уткнувшись лицом в колени, полностью отрешившись от реальности и потеряв всякий счёт времени. Рандомные звуки большой многоэтажки не доходят до его сознания — есть только тяжёлое, давящее одиночество и гулкая тишина, которая звенит в ушах.       Перед его внутренним взором отчётливо и мучительно стоит последняя их ночь. Тот самый последний секс, когда Минхо, обычно всегда бравший его сзади, словно подчёркивая дистанцию и контроль, вдруг поменял позу. Он с силой, но без грубости подмял Джисона под себя, заставив того смотреть ему в глаза. А затем… целовал. Целовал так сладко, так неистово, так жадно, что у Джисона перехватывало дыхание. Это был поцелуй, в котором не было привычной власти — в нём была какая-то отчаянная, почти болезненная нежность, буквально заставляющая потеряться в моменте и ощущениях, забыть обо всём на свете.       И сейчас, сидя на полу, Джисон сжимает веки ещё плотнее, снова и снова проживая тот миг. Он чувствует на губах призрачное тепло, слышит прерывистое дыхание, ощущает тяжесть тела на себе. Лучше бы он этого не вспоминал. Этот единственный проблеск чего-то настоящего, чего-то человеческого оказывается страшнее всего на свете. Последние крупицы выдержки, существовавшие внутри Джисона, рушатся как карточный домик именно в этот момент, потому что он понимает, что надежда внутри него умерла окончательно и безвозвратно.       Уже покидая отель на следующее утро, он отчётливо знает — на этом всему приходит конец. Не их странным недоотношениям — они закончились ещё раньше. Конец приходит его наивной вере, его иллюзиям, его способности обманывать самого себя.       Тому Джисону, который мог ещё как-то существовать в этой порочной динамике, тому, кто цеплялся за обрывки внимания, тому, кто верил, что за холодной бронёй Минхо скрывается что-то настоящее, — тому Джисону тоже приходит конец.       Обладание желанным объектом любви не даёт Джисону ничего, кроме многократно усилившейся, разъедающей душу боли. Агония разрывает его на куски, несмотря на то, что он получает всё, чего, как ему казалось, хотел. А ещё невыносимой оказывается пустота внутри. Она — глухая, бездонная, зияющая, и её не могут заполнить ни прикосновения, ни поцелуи, ни даже те редкие моменты, когда Минхо на мгновение становится просто человеком.       Джисон получает доступ к телу, но душа Минхо остаётся для него закрытой навсегда. И теперь он сидит на полу своей пустой квартиры, разбитый, опустошённый, и окончательно осознаёт, что быть любовником Ли Минхо равняется приговору к вечному одиночеству вдвоём.       Сколько прошло времени, он не знает. Часы на стене тикают где-то на периферии сознания, но их ритм не доходит до его оглушённого внутреннего мира. Но когда Джисон наконец поднимается на ноги, он чувствует, что мышцы затекли от долгого сидения на холодном полу, а за окном уже лежит густая, непроглядная темнота, поглотившая город.       Он доходит до спальни, двигаясь медленно, будто его тело функционирует на последних остатках энергии. Он вытаскивает из шкафа большой чемодан, щёлкает замками и откидывает крышку. Затем, не глядя, скидывает туда все вещи из шкафа без всякого разбора — свитшоты, худи, футболки, джинсы слетают с вешалок бесформенной грудой.       Его рука застывает в воздухе, когда пальцы касаются непривычно дорогой, шелковистой ткани. Это та самая рубашка от Gucci. Рубашка Ли Минхо. Та, что он оставил у себя и которую так и не осмелился вернуть. Он проводит по ней ладонью, ощущая подушечками пальцев тончайшую вышивку. И тогда, следуя внезапному, абсурдному и болезненному порыву, он аккуратно, почти с нежностью, сворачивает её и бережно убирает в вакуумный пакет.       Затем он складывает обувь. В рюкзак, который он планирует пронести в салон как ручную кладь, он убирает ноутбук, планшет, наушники, зарядки и другие вещи первой необходимости, составляющие основу его привычной жизни.       Внезапный, резкий сигнал оповещения о входящем сообщении почти вгоняет его в панический приступ. Сердце лихорадочно колотится, по спине бегут ледяные мурашки. Но, увидев имя отправителя, он тут же выдыхает, и напряжение отступает. Это Чанбин. Он пересылает ему электронный посадочный талон.       «Спасибо», — коротко набирает Джисон в ответ, чувствуя, как последняя связь с этой жизнью истекает. Затем он блокирует телефон, находит скрепку, чтобы открыть лоток, и вытаскивает сим-карту. Он зажимает маленький кусочек пластика между пальцами на мгновение, а затем решительным движением выкидывает её в мусорное ведро, где она падает на использованные салфетки и обёртки, становясь просто мусором.       На её место он ставит новую, чистую сим-карту — символ нового начала, новой жизни, где нет места Ли Минхо. И, вставив её, он облегчённо выдыхает.       Остаток вечера проходит в рутинных делах обычного воскресного дня. Джисон движется по квартире на автомате. Он принимает душ, и горячая вода обжигает кожу, но не может смыть ощущение ледяной пустоты внутри. Он переодевается в свою старую, мягкую пижаму — любимую, с инопланетянами, которая когда-то дарила уют, а теперь кажется просто куском ткани. Затем он ставит несколько будильников на телефоне, один за другим, тщательно проверив их установку не один раз. Завтра точно будет новый день. Эта мысль скорее не приносит облегчения, а лишь констатирует, что скоро он будет другим человеком.       На следующее утро в аэропорту царит напряжённая атмосфера, наполненная звуками объявлений, суетой тысяч людей и множеством эмоций. Джисон, бледный, но невероятно собранный, сжимает ручку чемодана так, что костяшки резко белеют на фоне кожи.       Сынмин, стоя перед ним, не в силах сдержать дрожь в руках. Он тянется вперёд и поправляет воротник его джинсовой куртки.       — Звони, как приземлишься. — Его голос звучит сдавленно, но он заставляет себя говорить твёрдо. — И… каждый день пиши мне хоть одно сообщение, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке.       Джисон молча кивает. В горле стоит предательский ком, и он боится, что если попытается заговорить, то разрыдается.       И тогда они снова обнимаются, с силой похлопывая друг друга по спине, вбивая в память ощущение этого последнего прикосновения, которое говорит и «держись», и «прощай» одновременно.       Когда Джисон уходит по направлению к зоне паспортного контроля, он держит спину прямо, но каждый шаг даётся ему с нечеловеческим усилием. Он доходит до турникета и тут же, будто почувствовав на себе взгляд, оборачивается. И на мгновение его глаза встречаются с глазами Сынмина. Он улыбается своему другу и твёрдо знает, что они придумают способ, как дружить дальше и как видеться как можно чаще. Но сейчас Джисон всё для себя решил. Он больше не будет оглядываться на прошлое, он будет идти только вперёд и преодолеет всё, несмотря ни на что.       Сынмин смотрит, не моргая, и видит, как силуэт его лучшего друга растворяется в безликой толпе, становится меньше, призрачнее и, наконец, совсем исчезает за углом. И он чувствует, как в его собственной груди образуется огромная, холодная пустота, будто бы у него вырвали кусок плоти и души.       В этот момент тёплая, уверенная ладонь Чанбина ложится на его плечо, сжимает его, прижимает к себе, напоминая о том, что он не один. Он говорит Сынмину, успокаивая, что это не конец, это просто новая глава. И им придётся её просто пережить.       После аэропорта Чанбин и Сынмин едут на работу в тягостном молчании. В офис они приходят, как всегда, раздельно — это требование Сынмина, и Чанбин не спорит. Он лишь кивает, для него главное — комфорт любимого человека.       Утро понедельника в огромном холдинге похоже на разворошённый улей. Люди носятся по коридорам, подгоняемые горящими сроками дедлайнов. Повсюду стоит оглушительный гул голосов, сливающийся в сплошную какофонию из клацанья клавиш, скрипа офисных кресел и непрекращающихся трелей телефонных звонков.       Чанбин привычным маршрутом доходит до приёмной перед собственным кабинетом. Его секретарь молча протягивает папку с расписанием. Чанбин кратко общается со своим помощником, пробегаясь глазами по основным встречам дня, кивает и заходит в кабинет. Он не успевает как следует сесть за рабочее место, как дверь с силой распахивается, и в кабинет залетает взбешённый Минхо. Его лицо искажено гневом, пальцы сжаты в кулаки.       — Что происходит, Чанбин? — Его голос низкий и опасный, он вибрирует от едва сдерживаемой ярости.       Чанбин медленно откидывается на спинку своего массивного офисного кресла. Его взгляд, обычно тёплый, теперь холоден и непроницаем. Он прямо смотрит в лицо Минхо.       — А что происходит? — с вызовом переспрашивает он.       — Какого чёрта я последним узнаю, что у меня уволился сотрудник? — Минхо почти рычит, его гнев рвётся наружу.       Теперь Чанбин встаёт. Его движение резкое, наполненное давно копившимся раздражением. Он с силой отодвигает от себя стул, который с грохотом ударяется о стену.       — А это у тебя надо спросить, какого хрена ты такой руководитель… — Его голос угрожающе тих, но терпение генерального директора заканчивается. — Я уж никогда не мог подумать, что мой друг — такой мудак.       Минхо замирает, будто его ударили. Его глаза расширяются от неверия.       — Что ты сказал? — произносит он поражённо.       — Ровно то, что ты слышал, — холодно говорит Чанбин, поворачиваясь к окну. Он делает вид, что занят разглядыванием вида на утренний город, но его спина напряжена до предела, выдавая истинные эмоции. — Только мудак мог вести себя так, как ты вёл себя с Джисоном. Ты знаешь, я никогда не вмешивался в твою личную жизнь, но сейчас ты прямо все берега попутал.       Гнев в Минхо сменяется чем-то другим — тревогой, пробивающейся сквозь ярость. Его голос становится бесцветным:       — Куда он ушёл?       — Тебе какая разница? — Чанбин резко оборачивается, и его глаза вспыхивают. — Ты вспоминал про него, только когда тебе приспичивало всунуть в него член. Вот и иди, живи дальше и занимайся делами.       Он снова поворачивается к окну, чеканя слова:       — Представь, что его просто больше не существует.       Минхо отступает на шаг, растерянно потирая скулу, словно от хлёсткой пощёчины.       — Ты же мой друг…       — Не уверен, — отрезает Чанбин, не оборачиваясь. Его голос абсолютно бесцветен и равнодушен. — Если у тебя всё, то у меня очень много дел.       И тогда из груди Минхо вырывается сдавленный стон, полный неподдельного ужаса:       — Бин, послушай… — Его голос дрожит, ломается. — Я не смогу без него, уже не смогу, я понял это… Но, похоже, что уже поздно…