Кровь на твоих руках

      Пот застилал глаза, Чонгук тяжело дышал, его глаза были широко распахнуты, сигарета выпала из ослабевших пальцев, сердце билось как сумасшедшее, будто желая прорвать грудную клетку и выпрыгнуть на металлический стол.       Каждая клеточка тела ныла, все пережитое кувалдой обрушилось на него… во рту проявился металлический привкус крови. Чонгук понял, что прокусил губу. Тишина, прерываемая потрескивающими люминесцентными лампами давила.       Чону казалось что он вот-вот потеряет сознание, в глазах потемнело.       Скрипучая дверь открылась и в комнату вернулся Намджун, с двумя крафтовыми пакетами и стаканчиком кофе.       — Мистер Чон? Чон Чонгук!       Стаканчик с кофе оказался на полу, Намджун еле успел подскочить к Чонгуку, глаза которого закатились и бледный, словно полотно, он начал крениться влево.       Чонгук провалился во тьму. Снова. Эта тьма была живой и наполненной звуками, он слышал обрывки разговоров, споры, смех, темнота кружилась и булькала, затягивая его куда-то, словно в водоворот.       Зрение прояснилось, и он вновь оказался на карнавале, стоял по середине между двумя лотками с едой и марионетками на веревочках, которыми управлял человек в смешном костюме с грустной фарфоровой маской на лице.       Он подошел к Чонгуку и показал ему кукол. Чон хотел отмахнуться, но вдруг заметил, что марионетки один в один срисованы с пропавших детей.       А сзади, в вагончике он увидел висящими себя, Джису и шута. Он отшатнулся, столкнувшись с мальчиком, пробегавшим мимо и прижимающим к себе марионетку шута, такую же как на витрине.       Чон обернулся и извинился. Мальчик, разбивший коленки об брусчатку не плакал, маска кота смотрела на чонгука чёрными провалами глаз.       Сидя на брусчатке, мальчик протянул чонгуку марионетку шута, когда к нему подбежали другие дети, в том числе Джису.       — Братик? Зачем ты толкнул Чимина?       — Прости, я случайно, я его не заметил.       Девочка вновь склонила голову. А после повернулась к Чимину.       — Прости моего брата. Он трусишка и немножко глупый, потому не умеет извиняться.       Братик, ты дурак, попроси у Чимина прощения, ты ведь его толкнул, пусть даже случайно!       — Конечно. Ты права, Джису, прости меня Чимин.       Мальчик кивнул, дети, обступившие его, помогли подняться. Кукла шута, которую выронил мальчик, все также валялась на брусчатке.       — Почему ты у меня такой глупый братик. Ещё и подрался. Пойдём, я подую на раны. Только сейчас Чонгук почувствовал боль. Задница болела, многочисленные садины и синяки саднили.       Это Шут меня так? Ну конечно, кто же ещё.       — Ничего Джису, мне не больно. Лучше расскажи, как тебе помочь.       Чонгук остановил сестру. Она завела его вглубь площади, где стихали шумы карнавала, здесь было что-то вроде хозяйственной зоны, повсюду коробки с товаром и тележки. Чон присел на колени, морщась от боли и обнял сестру за плечи.       — Ты просила меня о помощи? Как? Как мне тебя спасти? Это всё шут, да? Он держит вас здесь? Из-за него вы все заперты… и потому никто не может найти ваши…       Он осекся и отодвинулся чтобы взглянуть в глаза сестре.       — Тела, ты хотел сказать? — абсолютно взрослым, спокойным и строгим голосом произнесла Джису,— Глупый, глупый братик, ты так ничего и не понял. Шут — друг для нас всех, включая тебя. — И Джису ткнула Чонгука в нос тонким пальчиком.       — Да уж, друг… - содрогнулся Чонгук.       — Ты и правда совсем ничего не помнишь? Мы так долго ждали чтобы ты пришёл, а ты ничего не помнишь? — Джису уперла руки в бока. Он был уверен, что под маской она выглядит очень сердитой, - Ладно! Я тебе всё покажу, но пеняй на себя. Это может дорого обойтись многим из нас.       Джису схватила Чонгука за руку и потянула за собой. Её пальцы были холодными, как лёд, но сжимали его запястье с неестественной силой. Они шли через лабиринт коробок и тележек, глубже в сердце карнавала, где музыка уже не звучала, а воздух был густым от запаха прелой соломы.       — Ты должен увидеть, — прошептала она, и её голос вдруг стал старше, грубее, будто в нём звучали десятки других голосов.       Они остановились перед старым зеркалом, прислонённым к стене вагончика. Его поверхность была покрыта трещинами, словно паутиной, а в углу ржавела тёмная клякса — или кровь.       — Посмотри, — приказала Джису.       Чонгук послушался.       Сначала он увидел только своё отражение— худое тело, покрытое царапинами, губы, искусанные до крови, темно-красные следы от веревок на запястьях. Белая старая маска, потертая по краям, только сейчас он заметил, что узоры и форма выдавали очень условное изображение мыши. Но потом зеркало шевельнулось. Трещины поползли, как живые, складываясь в узоры, а его отражение… изменилось.       Он был ребёнком.       Маленький Чонгук, лет одиннадцати, в карнавальном костюме и той же самой маске. Рядом с ним стояла Джису — такая же, как сейчас, ни капли не изменившаяся за пятнадцать лет. И Шут.       Но не тот, что был в палатке.       Этот был другим.       Высокий, с лицом, скрытым за маской из слоновой кости, с тёмными провалами вместо глаз. Его пальцы, длинные и костлявые, лежали на плечах детей, как когти хищника.       — Ты помнишь? — Джису прижалась к нему, её дыхание пахло мёдом и тленом. — Ты был здесь.       Чонгук отшатнулся, но зеркало не отпускало. В нём разворачивались сцены, как в старом кино:       Дети, бегущие по площади, он играл вместе с ними и с сестрой. Много раз. Мальчик в белой маске зайчика, так неуловимо похожий на кого-то, они были близки, много раз бегали втроём и играли до самого утра. Этот мальчик… его образ так знаком. Почему он не может вспомнить его?       Кадры сменяются.       Джису отвлек кто-то из детей, и они с мальчиком остались наедине. Как и все дети играли, смеялись, толкали друг друга. Но что-то было не так. Чонгук чувствовал это почти кожей. Этот мальчик был слишком близко. От его присутствия Чонгуку было тепло. Не так как с сестрой, скорее… как с мамой. Кажется, они держались за руки…       Но вот чёрная тень нависла над ними, когтистая лапа вырвала руку мальчика из его руки.       Шут – он возник из неоткуда и крепка сжал плачущего ребенка в когтистых лапах.             Кажется, он кричит на него и слишком сильно трясёт. Чонгук хочет защитить друга, но он слишком слаб – когтистая лапа отбрасывает его в темноту.       — Нет! — Чонгук зажмурился, но образы продолжали всплывать в его голове. Только это были уже не его воспоминания.       Тёмная палатка. Где-то рядом плачет Джису. Кто-то шепчет: «Ты должен выбрать».       Он подходит к девочке, хочет коснуться, успокоить, но та отталкивает его руку и кричит, так громко. Слова долетают замедленно, губы Джису шевелятся беззвучно, а звук возникает в голове через несколько секунд.       — Не трогай меня! Ты ненормальный! Урод! Отойди от меня. Мама, я хочу домой, забери меня отсюда. Братик!       Она сказала то, что не должна была говорить.       Тень накрывает его и вместе с темнотой приходит ярость. Он хотел, как лучше, он пытался защитить её, да что она понимает?       Он выбирает.       Он выбирает себя.       Темнота поглощает палатку и его самого.       Боль пронзает щёку, Шут склоняется над бездыханным телом девочки в ярко-розовом платье с рюшами.       Кровь растекается по брусчатке.       Его хватают за руку и трясут.       Он ничего не помнит и не может ответить, когда на него кричат страшным, загробным голосом.       — Я дал тебе шанс, мерзкий мальчишка! Что ты натворил? Уродец… я запру тебя здесь навечно. Никогда, никогда ты не выйдешь отсюда, слышишь?       — Ты сбежал, — голос Джису стал резким, как скрежет металла. — Ты оставил нас тогда. Но карнавал никого из нас не отпускал.       Чонгук почувствовал, как что-то тёплое и липкое стекает по его виску. Он поднял руку — пальцы окрасились в красное.       — Почему я…       — Кровь? — Джису рассмеялась, и это звучало как звон разбитого стекла. — Ты же знаешь, что это не твоя кровь.       За её спиной, в глубине зеркала, появился Шут. Настоящий.       Тот, что был в палатке.       Его маска расколота пополам, а из-под неё сочится чёрная, густая масса. Он шагнул вперёд — и вышел из зеркала, как будто оно было дверью.       — Привет, Чонгуки, — прошептал он, и его голос был полон нежности, но в глубине читались нотки скрытой боли. — Ты наконец вспомнил?       Чонгук попятился, но Шут поймал его за подбородок.       — Ты думал, что пришёл спасать нас? — Его пальцы впились в кожу, оставляя кровавые следы. — Ты не сможешь. Но ты вернулся, и я безгранично рад этому, даже если это моя последняя ночь. Наша ночь.       Шут приблизился ещё и слился в долгом поцелуе с Чонгуком, жадном, будто это и правда был последний поцелуй в его жизни.       Чонгук закрыл глаза, полностью отдавшись ощущению, он не сопротивлялся и ответил, раскрыв губы и впуская ненасытный язык.       Но всё вновь исчезло. Сквозь веки проник яркий свет и Чонгук открыл глаза.