Маленькое рыжее счастье

      Дорога заняла почти сутки. Несколько утомительных пересадок, неудобные автобусы, галдящие пассажиры, бабки с кучей мешков, ожидание на вокзале, вонь, усталость, раздражение и, наконец, такси от последней станции. Чем ближе я подъезжал, тем больше сомневался в собственном решении. Где-то внутри копошился страх: а вдруг всё это — обман, неудачная шутка? Но когда машина свернула с трассы на вымощенную хорошо отшлифованным камнем дорогу, окружённую аккуратно подстриженными кустами, я понял: всё реально.       Особняк возник внезапно — внушительный, современный, со стеклянными фасадами и просторными балконами. Это был не дом, а произведение архитектурного искусства. Таксист молча остановился у ворот, я расплатился и вышел. Тишина вокруг была почти звенящей. Ко мне тут же подошёл неизвестно откуда взявшийся мужчина в тёмном форменном костюме — очевидно, работник дома.       — Олег? — мягким, уже знакомым голосом уточнил он.       Я кивнул. Собеседник был высоким, худощавым, лет пятидесяти. Но с намёком на лоск, уверенностью в себе и остатками былой привлекательности.       — Меня зовут Вадим Аркадьевич, я управляющий. Добро пожаловать в поместье Лазаревых. Следуй за мной, — коротко сказал он и решительной походкой направился по дорожке к дому. Я пожал плечами и послушно пошёл за ним, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди. Всё казалось чересчур странным, почти нереальным.       Внутри особняк выглядел ещё более впечатляющим: мраморные полы, дорогая мебель, приглушённый свет, огромные кадки с живыми цветами у широких панорамных окон. Пространство дышало сдержанной роскошью — ни намёка на безвкусицу.       — Подожди здесь, — сказал мой молчаливый провожатый и бесшумно исчез за двойной дверью.       Я остался один. Стоял в холле, не зная, куда деть руки, переминаясь с ноги на ногу, разглядывая внушительное панно на стене: абстрактные чёрные мазки на белом фоне. Неожиданно оно напомнило мне вечера в дешёвых мастерских, когда я позировал потрёпанным богемной жизнью художникам, которым на самом деле была нужна не новая модель, а моё пышущее молодостью, подтянутое тело. Я неприязненно поморщился. Как я ни пытался избавиться от навязчивых мыслей о прошлом, они вновь и вновь нападали стаей голодных собак, стремясь разорвать меня в клочья, уничтожив даже ту малую долю самоуважения, что во мне оставалась.       Внезапно двери открылись. В комнату неторопливо въехало инвалидное кресло, а в нём — мужчина лет тридцати пяти. Стройный, темноволосый, с резко очерченными скулами и внимательным взглядом. Он был по-своему красив, но на его бледном лице застыла маска отстранённости. И боль — застарелая, привычная, надоевшая. Лазарев — а это, несомненно, был он, — словно смотрел сквозь меня. В нос шибанул неприятный запах — флёр медикаментов, антисептика, хлорки и других резких ароматов, ассоциирующихся с болезнью и немощностью, разбавленный чем-то сладковатым…       — Ты Олег, — утвердительно произнёс мужчина, мимолётно мазнув по мне взглядом.       Я кивнул. У меня неожиданно пересохло в горле, а по спине поползли липкие щупальца неуверенности. Взгляд моего нанимателя был холодным и безжизненным, и я почувствовал себя крайне неловко. На мгновение мелькнула мысль, что моя облезлая каморка, возможно, была не такой уж и неуютной. Я постарался незаметно повести плечами, будто это могло помочь мне избавиться от скованности и странного чувства неуместности.       — Меня зовут Константин Андреевич Лазарев. Это мой дом, а я сам — большой любитель одиночества. Но в данный момент мне, к сожалению, нужна помощь, — безэмоционально произнёс мужчина.       Он выдержал неуютную паузу. Низкий голос был достаточно сухим, но не грубым. Скорее — усталым и немного раздражённым. Я опять невольно поёжился.       — Я не нуждаюсь в жалости и лишних разговорах. Мне нужно лишь присутствие, когда я позову. И безоговорочное выполнение моих просьб, — продолжил Лазарев, а я мысленно поблагодарил его за какую-никакую деликатность — слово «приказов» я мог и не вынести, хотя тон подразумевал именно его.       Я молчал, старательно пытаясь не меняться в лице. Лазарев был сама «дружелюбность». Хотя, мазнув взглядом по инвалидному креслу, я одёрнул себя. Скверный характер мужчины понятен, и мне не стоит реагировать на такое обращение как на личное оскорбление. Да, мужчина был не слишком гостеприимным и малоприятным. Но он и не на вечеринку меня позвал. Я постарался придать своему мечущемуся взгляду твёрдость, а голосу — хоть минимальную уверенность, и чётко произнёс:       — Согласен.       — Прекрасно. Со всеми вопросами к Вадиму Аркадьевичу, — отчеканил мужчина.       Константин Андреевич почти незаметно кивнул — видимо, собственным мыслям — и привычным движением развернул кресло. А я пошёл на поиски неуловимого управляющего… Дом оказался куда больше, чем мне представлялось снаружи: высокие потолки, стеклянные перегородки, полы из светлого дерева, изысканные скульптуры и тишина, в которой был гулко слышен каждый звук. Хотя их-то как раз почти и не было. Огромный особняк был словно гробница: роскошная, безмолвная, пугающая.       Домоправитель нашёлся на просторной кухне, под завязку наполненной вкусными запахами и куда больше похожей на жилое помещение, чем всё, через что я прошёл, пока добирался сюда. Вадим Аркадьевич давал указания повару — улыбчивой женщине средних лет. Заметив меня, мужчина удовлетворительно кивнул и повёл на второй этаж, далее — по длинному, полутёмному коридору, мимо пустых комнат, в которых всё было выверено до миллиметра: минимализм, порядок, холод.       — Комната Константина Андреевича там, — указал мужчина на дверь чуть поодаль, — а здесь будешь жить ты.       Помещение оказалось большим, светлым, с большим окном в сад, аккуратной мебелью, собственной ванной и широким письменным столом. Всё было чересчур опрятным, будто никто и никогда здесь не жил.       — Обустраивайся, вечером я к тебе зайду — побеседуем. У хозяина непростой характер. А теперь — особенно. Легко не будет, — «поддержала» меня, как я понял, правая рука нанимателя, и, не дожидаясь ответа, домоправитель ушёл по своим, несомненно, важным делам.       Дверь за управляющим тихо закрылась. Я устало сел на кровать. Матрас подо мной мягко, радушно пружинил. Комната не казалась безликой. Солнечные зайчики на стенах, пушистый ковёр, ажурная кованая лампа, лёгкие полупрозрачные занавески. Несмотря на холодный приём, мне нравилось. Пока мне определённо нравилось.       

***

             Следующие дни прошли в молчаливой рутине. Я делал всё, что мне велели: помогал Лазареву, занимался мелкими поручениями. Хозяйство вела пожилая дама — домработница Мария Григорьевна — суровая женщина с каменным лицом и вечным запахом эвкалипта. Повариху звали Антонина Павловна, и она оказалась куда дружелюбнее. Савелия Викторовича — садовника — я видел лишь издалека, но дедок показался бодрым и любящим своё дело. А Вадим Аркадьевич был как ветер в поле — неуловим, вечно занят и абсолютно недосягаем.       С Константином Андреевичем мы почти не разговаривали. Хозяин особняка редко покидал свою комнату, ещё реже смотрел мне в глаза. Было странно, но в его облике не было слабости — только сдержанная холодность, почти военная. Спальня Лазарева напоминала штаб: идеально застеленная кровать, аккуратно разложенные бумаги, книги по архитектуре, дизайну и психологии, чётко выстроенные стопки документов. На полках — ничего личного. Ни снимков с отдыха, ни безделушек, ни намёка на жизнь вне работы. Только порядок, функциональность и знания.       Иногда я слышал, как мужчина разговаривает по телефону. Коротко, резко, иногда на грани крика. Один раз я расслышал слова:       — Нет, меня это не интересует!       Мне не хотелось подслушивать. Но от интонаций Лазарева по телу пробежал холодок — Константин Андреевич был словно человек, ведущий затяжной бой. Только, по-моему, враг был где-то внутри него, оттого он был совершенно недосягаем.       На тот момент я не до конца понимал свои обязанности. Я не был сиделкой в классическом понимании этого слова, да и мужчина отнюдь не был лежачим больным. К Константину Андреевичу ежедневно приходил медбрат Сергей. Он делал ему массаж, следил за тонусом мышц. Лазарев всё ещё держался за остатки независимости, хотя и в пределах дома. Я помогал ему мыться, подавая полотенце, стараясь не смотреть лишний раз — мужчина терпел мои взгляды молча, с упрямым выражением на лице, будто совершал ежедневный подвиг. Помогал одеться, когда руки мужчины дрожали так, что он не справлялся с мелкими пуговицами. Подавал еду, убирал со стола, выносил мусор. Делал всё, что требовалось в быту, — и только тогда, когда меня просили, хоть и не всегда устно. Ни на грамм больше.       Иногда, по просьбе Константина Андреевича, я вывозил его на прогулку в сад. Мы почти не разговаривали, и тогда Лазарев просто смотрел вперёд — на голые ветви, небо, тучи и лениво плывущие вдаль. Молчание между нами не было враждебным — скорее густым, как осенняя мгла.       Бывало, мой наниматель хотел, чтобы я читал ему вслух. Говорил, что глаза устали. Это был единственный момент, когда мужчина позволял себе намёк на слабость — и то с таким видом, будто делает мне великое одолжение. Его лицо в такие минуты становилось чуть мягче, но это длилось недолго. Он отводил взгляд, а стоило мне запнуться, произносил: «Достаточно. Спасибо».       Ночами мне не спалось. В особняке было слишком темно и тихо. Иногда в звенящей тишине я слышал, как по коридору кто-то медленно катит колёса. Один раз — почти на рассвете — я выглянул. Константин Андреевич сидел в своём кресле у большого окна, выходящего на дорогу, и смотрел в темноту. Его профиль был неподвижен, как у величественной холодной статуи. Я хотел что-то сказать, но не решился. В позе сидящего явственно проступало: «Оставьте меня в покое».       Чуть позже Антонина Павловна — болтушка и милейшая женщина — по секрету рассказала, что Константин Андреевич Лазарев был архитектором. «Новатором в своём деле, перспективным, гениальным», как она выразилась. До страшной трагедии. До того, как мост, который он проектировал с любовью, рухнул, унеся с собой жизни. Добило мужчину известие о том, что в реку упал и школьный автобус с двадцатью тремя школьниками. Не выжил никто. Ледяная вода и сильное течение сделали своё чёрное дело — в общей сложности сорок пять человек стали жертвами человеческой ошибки и непомерной жадности.       Суд был долгим и постановил, что архитектор ни при чём — вся вина была возложена на застройщика. Изменения в проекте были сделаны без ведома Лазарева. Хоть Константин Андреевич и предупреждал, что излишняя экономия закончится плохо, его никто не послушал. А вина осталась на нём. Не юридически, нет. Внутри. С тех пор он с ней худо-бедно сосуществовал, спрятавшись за высокими стенами им же самим когда-то спроектированного особняка.       Месяц подобия жизни, а затем — авария. По официальной версии, Лазарев не справился с управлением, а по факту… Кто знает? Константин Андреевич выжил, хотя был на волосок от смерти. Долгая реабилитация, и всё же мужчина остался в инвалидном кресле.       — Он умер там, — вытирая мокрые глаза, прошептала сердобольная Антонина Павловна, задумчиво помешивая чай, а затем, кивнув в сторону второго этажа, добавила: — А этот — просто оболочка.       Теперь я понимал, откуда эта тяжёлая тишина, отчуждённость в голосе, во взгляде. Константин Андреевич превратил дом в, по его мнению, заслуженную тюрьму. Для себя, для своей непомерной ноши. И, возможно, впервые мне по-настоящему захотелось остаться. Попробовать не только изменить себя, но и помочь человеку рядом. Если Лазарев, конечно, позволит.