Лучик для препода

      Амелия       Арсений Сергеевич Попов моет посуду... Мой строгий преподаватель с холодными глазами и серьёзным выражением лица сейчай стоит у раковины и начищает использованные миски, будто это непосильная задача, за которую ему дадут не меньше, чем Нобелевскую премию.       Я сижу на кухонном столе, болтаю ногами и смотрю на его движения. Спина напряжена под футболкой, мышцы играют при каждом движении. Он что-то ворчит себе под нос – то ли о крошках на тарелках, то ли обо мне. Вода брызгает, пена пузырится, а я... я просто смотрю на его руки – большие, сильные, с выступающими венами. Те самые руки, которые час назад держали меня так крепко. На затылок, где тёмные волосы слегка вьются от пара. На губы, которые сейчас поджаты в серьезной складке, но я-то знаю, какие они на самом деле.       – Ты что, опять меня рисуешь? – не оборачиваясь, бросает он.       Я улыбаюсь в своё колено:       – Может быть.       Он фыркает, ставит тарелку на сушку.       – Помогай лучше, – как-то слишком мягко приказывает.       – Не хочу, – хихикаю я.       – Лентяйка.       – Зато твоя.       Он замирает на секунду. Потом продолжает мыть кружки, но я вижу, как шея у него краснеет. И мне этого достаточно. Я спрыгиваю со стола, подхожу и снова обнимаю – теперь без желания раззадорить его. Просто складываю руки на мужской талии и прижимаюсь щекой к складке между напряжёнными лопатками. Чувствую, как он замирает на секунду – так, будто не привык к прикосновениям.       – Мешаешь работать, – ворчит он, но продолжает мыть посуду. Я закрываю глаза. Здесь, у него за спиной, так уютно. Пахнет средством для мытья посуды и чем-то ещё – просто им. Слышно, как вода бурлит в раковине, как он иногда по-профессорски цокает языком, когда находит остатки продуктов. А пока...       Пока мне хорошо вот так. С закрытыми глазами. Под звук льющейся воды, с ощущением его дыхания под своими ладонями.       Он что-то бормочет про неуправляемую студентку, но ёмкости моет медленнее – будто боится, что я отлипну, если он слишком резко повернется. Глупый. Я ведь никуда не денусь. Хмыкаю. Что я чувствую? Не знаю. Но вдруг понимаю, что не хочу его отпускать. Не сейчас, не завтра. И в этом – всё. Я улыбаюсь. Наверное, это и есть ответ.       Всё начанается с малого – с лёгкого покалывания где-то под рёбрами, будто там застряла крошечная искра. А потом оно разливается. Тепло растекается по грудной клетке медленно, как лава – густое, сладкое, обволакивающее. Оно заполняет всё пространство внутри, вытесняя привычную лёгкую дрожь, что всегда живёт у меня в груди. Я чувствую его торс под ладонями. Твёрдый, трепетный, настоящий.             Тепло поднимается выше – к горлу, обжигает изнутри, заставляет сердце биться чаще. Но это не тревога. Нет. Это что-то другое. Что-то... оно становится почти невыносимым, но я не хочу, чтобы оно уходило. Пульсирует в такт моему дыханию, смешивается с запахом мыла и его одеколона, с шёпотом воды в раковине. И понимаю, что больше не боюсь своих чувств. Пусть будут.       Я вдыхаю глубже – и кажется, будто это тепло теперь навсегда становится частью меня.       Губы сами собой растягиваются в улыбку – глупую, неконтролируемую. Я прикусываю нижнюю, пытаясь её усмирить, но она снова предательски дрожит, когда он вздыхает. Протирая щеку о его футболку, мнусь чуточку ближе. Где-то под диафрагмой танцуют бабочки – не романтичные и лёгкие, а настоящие, крупные, с размашистыми ударами крыльев. Они бьются о рёбра, когда он поворачивает голову и его дыхание касается моей кожи.       Я замечаю микронапряжения – как он слегка напрягается, когда моя рука случайно скользит ниже, как расслабляется, когда я просто обнимаю его. Его тело ведёт немой диалог, а моё отвечает: колени подкашиваются, когда он глубоко вздыхает, пальцы непроизвольно сжимают ткань. Легкое головокружение. Не от потери ориентации – от переизбытка.                   Слишком много сигналов: его запах, звук воды, тепло в груди, оставляющее там приятную тяжесть.       – Можно я останусь у тебя? – прошу едва слышимо, но Арсений улавливает – под подушечками пальцев напрягаются мышцы, а позже слышится сиплый вздох.       – Можно, – отвечает так же тихо, и я уверенна, что сейчас он улыбается. – Но наверное надо кого-то предупредить?       – Не-а, я живу одна в бабушкиной квартире.       Вода перестаёт шуметь, мужчина кладёт на сушку последнию метталическую чашку и, разлепляя меня и себя, оборачивается. А потом его мокрые руки снова осторожно обнимают меня, не обращая внимания на капли, оставшиеся на ладонях.       – Ну и липучка же ты, – замечает он, но в голосе нет раздражения – только мягкость.       Я зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая запах мыльной пены и мяты, что есть только у него. Его пальцы запутываются в моих волосах, осторожно расправляя спутавшиеся пряди.       – Арс-с... – мой голос теряется где-то в складках его футболки.       – М-м? – прижимаюсь ближе, чувствуя, как его сердце бьется ровно и спокойно.       Сейчас центр всей Вселенной – это вот этот кусочек кухни. И в этой тишине, в этом простом объятии, я чувствую что-то важное. Что-то, ради чего стоит отпустить все страхи. Просто быть здесь. С ним. И я решаюсь.       – Я походу тоже того... влюбилась... – мужчина аккуратно поднимает моё лицо, улыбается, как мартовский кот и коротко чмокает в губы. – Может даже раньше, в Эма, но отрицала свои чувства, не знаю, а сейчас точно ощущаю – влюбилась.       Он не отвечает – продолжает держать уголки губ верху, слегка наклоняет голову вбок – глаза в глаза смотрим. Они у него чересчур голубые, практически идеальные, с крохотными вкраплениями более светлого оттенка у зрачка и тёмной густотой у края радужки. Такие глубокие, что кажется, вот-вот можно утонуть, и безумно тёплые, будто маленькие синие солнышки.       Стоим, смотрим друг на друга, улыбаемся. Что может быть лучше – не знаю.       Вдруг сбоку раздаётся щелчок – мы синхронно поворачиваем головы на отключившуюся духовку.                   Расцепляемся, и я беру в руки полотенце, Арсений помогает, открывая дверцу, и я достаю наше творение, перекладывая его на деревянную досточку.       Пахнет домом. Настоящим, тем самым, из детских воспоминаний, которых на самом деле не было. Тёплый запах расплавленного сыра, томатного соуса с орегано, хрустящей корочки – всё это смешивается в воздухе, обволакивает, как уютное одеяло.       Я вдыхаю глубже. Где-то там, за основными нотами, прячется чеснок, который Арсений так старательно давил, чувствуется лёгкий дымок от перца, чуть подгоревшего с краю – наш маленький провал, который кажется милым, а не раздражающим.       Мужчина берёт в руки нож, а я достаю посуду и холодный ананасовый сок – наш любимый, наливаю его в два стакана, а Арс уже кладёт рядом две тарелки с несколькими треугольниками пиццы.       Мы забираем наше богатство, совершенно забывая о глинтвейне, который хотели сварить, и близко мостимся на мягком диване в гостинной: здесь уже мной найдена любимая мелодрамма. Он включает пуск, начинается заставка, а я складываю ноги под себя, совершенно не задумываясь, что в такой позе видно моё белье, салатовое в рюшечку.       Когда тарелки переходят с журнального столика в наши руки, говорю:       – Приятного аппе... – но договорить не успеваю – мужчина тут же вгрызвается в свой кусочек, закатывая глаза и сдавленно мыча, скорее всего, обжигая себе язык.             Пережёвывает быстро, глотает громко.       – И тебе, – снова улыбается, извиняясь, и тянется за вторым укусом.       Я хмыкаю. Изголодался, бедный. Интересно, а сколько ему вообще надо есть, чтобы содержать такое тело? Отмахиваюсь от мысли, наконец кладя закуску в рот.       Первый укус – хруст. Идеально пропечённое тесто, золотистое снизу, ломается под зубами с приятным сопротивлением. Потом – волна кипящего сыра, тягучего и солоноватого, смешанного со сладковатым ананасом. Сок из фрукта смешивается с томатным соусом, создавая неожиданно гармоничный дуэт. Курица нежная, чуть пряная, с лёгким оттенком чеснока и паприки.       – Ну и? Мне о-о-очень понравилась, ты шикарно готовишь, – он театрально кладёт руку себе на грудь, кивая, как заведённый солдатик.       Кусаю ещё раз, не отвечая ему. Теперь на языке оливки. Солёные, чуть горьковатые, они как гром среди ясного неба возвращают вкус к реальности. Их резкость подчёркивает сладость ананаса, делает её ярче, смелее. Грибы добавляют земляную ноту во всю эту феерию. Я прожевываю, медленно, растягивая момент.       – Вкусно, – отвечаю серьёзно, давя в себе ухмылку – Арсений тут же снова нападает на еду.       Перевожу взгляд на фильм. Экран телевизора заливает тёмную комнату мягким голубоватым светом. Первые кадры, тихая музыка, обещающая историю, от которой щемит сердце. Я украдкой смотрю на мужчину.       – Ты точно не заснешь? – хмурюсь, отламывая кусочек сыра с края пиццы.       – Я не засыпаю на фильмах, – отвечает он, но уже через пару минут его поза становится ещё более расслабленной, а веки расслабляются.       Я ухмыляюсь, подтягивая себя повыше и осторожно пристраиваясь к нему под бок.       – Это же не документальный фильм про дифференциальные уравнения. Здесь можно и расслабиться.       Он хмыкает, но не протестует, а потом заводит руку за мою спину и оставляет её на талии.       На экране Ной рассказывает Элли их историю.       – Сентиментальная ерунда, – тут же заявляет Арсений, но глаза открывает чуть шире, будто готов анализировать каждый кадр.       – Ты просто боишься, что расплачешься, – дразню я.       – Невозможно.       – Спорим? – он бросает на меня взгляд, полный преподавательского превосходства, но я уже знаю – он не откажется.       И вот, под тихий перебор саундтрека и хруст кусочков корки, мы погружаются в кино. Смотрим практически в тишине, разрушаемой лишь редкими саркастическими комментариями мужчины.       – Биологически невозможно вспомнить столько деталей после стольких лет, – заявляет он, когда молодой Ной начинает рассказ, – я заношу подушку над его головой – он ловит её одной рукой, не отрывая взгляда от экрана.       Через какое-то время Арсений перестаёт комментировать каждую сцену. Замечаю, как его пальцы перестают барабанить по подлокотнику во время музыкальных моментов. Как дыхание становится глубже в сцене, где Ной читает письмо.       – Он же просто... – начинаю я...       – Тсс, – неожиданно шикает он.       Я замираю, удивлённая. Он действительно смотрит. По-настоящему. Это в который раз вызывает улыбку.       Когда Элли всё вспоминает – всего на несколько минут – я чувствую, как у меня в груди что-то сжимается. Арсений неподвижен, будто застыл. А потом... Старые Ной и Элли лежат вместе в больничной койке. Их руки сплетены.       Я моргаю, но слёзы продолжают наворачиваться – предательские, горячие, неконтролируемые. Последняя сцена, где они умирают вместе... Это слишком. Я резко вдыхаю через нос, но предательская дрожь в подбородке выдаёт меня.       Я жду насмешки, какой-нибудь едкой шутки. Но вместо этого его пальцы – те самые, что так строго выводили красные замечания на моих работах – осторожно касаются моей щеки. Стирают слезу, потом вторую. Движения неуверенные, будто он боится сделать больно. На его глазах нет ни капельки намёка на слёзы – я проиграла спор.       – Не плачь, – шепчет он мне в губы. – Это всего лишь кино. Сентиментальная ерунда, — повторяет сказанную ранее фразу, но голос звучит совсем не так, как в начале фильма.       Я хлюпаю носом. Комната погружается в темноту.       – Больше никаких драм, – бормочет он снова. – Только документальные, – я смеюсь сквозь слёзы и прижимаюсь к нему ещё ближе. В горле стоит ком, мешающий дышать.       – Тебе совсем-совсем не хочется плакать? – спрашиваю не своим голосом я, не сильно ударяя его по плечу.       – Совсем-совсем, – поджимает губы он. – И спор ты проиграла.       – Бездушный ты! – фыркаю, вырывая лицо из его ладоней и пристраиваясь на его груди.       – Какой есть, – грустно слышу сверху и тут же снова поднимаюсь.       – Только не обижайся, – сужаю мокрые глаза, чмокаю его в губы, – я на эмоциях!       Арсений, кажется, ни капельки не смущён и не обижен – притягивает, целует пару секунд, а потом отпускает.       Мы просто лежим в темноте.       Дыхание выравнивается само – медленно, будто волна, откатывающая от берега. Где-то глубоко внутри ещё дрожит последний отголосок грусти, но он уже не разрывает грудь, а лишь тихо покалывает, как легкий озноб после слез. Его сердце под щекой – ровный, надёжный метроном. Бум-бум. Бум-бум. Я подсчитываю удары, и с каждым из них тревога тает, превращается в тепло, растекающееся по ребрам. Его пальцы в моих волосах. Не гладят, просто лежат – тяжелые, настоящие.       – Я есть захотел, – прерывает мою идиллию мужчина. Я цокаю. В голове – пушистая вата. Даже мысли становятся ленивыми, вялыми, как будто фильм унёс с собой все эмоции. Я поднимаюсь нарочито медленно, скольжу ладонями по его ногам, встаю. Арс вторит.       – Спальня в твоём распоряжении, душ – тоже, полотенце можешь взять белое, а вот новой зубной щётки у меня нет. Хотя я не брезглив – если хочешь, бери мою, – указывает, и в темноте я не могу разглядеть его лица. Киваю скорее сама себе.       – Хорошо.       – Я поем ещё и лягу здесь, – тянет, будто предупреждает, и я замираю. Не хочу слушать через стену, как он ворочается на слишком коротком диване. Не хочу просыпаться одна в холодной постели.       Хочу, чтобы он пришёл в спальню. Это желание пульсирует под кожей – горячее, настырное. Не похоть, нет... Просто потребность быть ближе. Чтобы его дыхание стало моим одеялом, чтобы проснуться и сразу увидеть его лицо – сонное, незащищённое.       – Я тоже останусь здесь, – говорю я, и сердце колотится так, будто бросило вызов всей кафедре математики.       Он замирает. Потом вздыхает – долго, как будто выпускает из лёгких весь воздух.       – Ты...       – Просто спать, – перебиваю я, – а вообще ты иди в спальню, диван хоть и удобный, но небольшой, а ты слишком высокий, – я хочу просто спать с ним.      Не в том смысле, о котором он сразу подумал с этой своей профессорской строгостью. Хотя... ладно, может быть, чуть-чуть в том тоже. Но сейчас – именно просто.       – Это неразумно.       – Считай меня нерациональным числом, – бормочу я.       Он смеётся хрипло, а потом хватает меня, невесомо касаясь сухими губами лба.       – Хорошо. Но только спать, – его руки лежат на моей талии, а я кусаю губу, представляя, как его они, привыкшие методично клацать по клавишам ноутбука, будут ошибаться – дрожать, скользить, жадно исследовать.       – Обещаешь прийти?       – Обещаю.       – А какую футболку можно взять?       – Любую, – я медленно покидаю его объятия, шарпая босыми ногами в сторону его спальни. За спиной слышу шаги – Арсений скрывается на кухне, откуда мягко брезжит тёплый белый свет.       Я без замороки влезаю в шкаф, достаю какую-то чёрную спортивную майку без рукавов и, на секунду прижимая её к носу, втягиваю аромат: лаванда и мята, стиральный порошок и он. Вздыхаю, топаю в ванную комнату. Залезаю в душ, отгоняя все тихо мысли, и включаю максимальный напор воды. Господи, какое блаженство…       Провожу ладонями по волосам, распределяя влагу, и сильнее выкрутичиваю кран, закусывая губу от обжигающего кипятка. Он, – доставляя одновременно и наслаждение, и боль, – бьёт сильными струями по плечам и спине, вызывая табун мурашек, молнией проносящихся на коже. Перемещая в Преисподнюю, показывая котёл, наполненный лавой, растворяет сознание под чутким руководством руки. А потом ставлю прохладную – контраст обжигает ещё сильнее, теперь я подсатвляю лицо струям и зябко зажмуриваюсь.       Ради приличия решаю не задерживаться, шустро пеня свои недлинный волосы и массируя голову.       Аккуратно ступаю мокрыми босыми ногами на кафель, хватая предоставленное полотенце и вытираясь, одеваюсь, склоняя голову к двери и думая, что оставила её открытой не потому, что привыкла жить одна, а потому что глубоко внутри хотела, чтобы Арс зашёл.       Чищу зубы его щёткой. Смотрю на себя в зеркало – щёки красные, глаза блестят, на ключице виднеется тусклое розовое пятнышко, ещё одно – под мочкой уха. Вот же... засранец.       Я проваливаюсь в его постель, как в облако. Мягкость обволакивает меня сразу: простыни прохладные, но быстро нагреваются от моего тела. Я тону в подушке, которая чуть пружинит под щекой, вбирая в себя запах его шампуня, снова мятного. Осторожно протягиваю руку, касаюсь смятой простыни с его стороны. Ткань почему-то хранит тепло, будто он только что лежал здесь.       Я переворачиваюсь на спину, и матрас мягко обнимает мои плечи, поясницу. Это не мой жёсткий топчан – здесь можно утонуть, раствориться.       Через десять минут слышу, как в душе начинает литься вода, и лежу с открытыми глазами, лишь бы не уснуть и дождаться его. В глубине души нет бушующих волн, содрогающихся из-за убийственного шторма, и вместо желания сна появлялось спокойствие.       Оно, почти как летнее солнце, греет изнанку, оставляя шанс на будущее в виде не затушенного пламени, которое медленно разгорается. Я жду пожара. Хочу всепоглощающего огня, который оставит от меня лишь кучи пепла и запах гари. В голове созревает план, и я усмехаюсь – с утра Арсу не удасться сбежать.       Темнота обволакивает меня, словно мягкий кокон. За окном раскидывается ночь, густая и безмолвная, но вовсе не лишенная жизни. Фонари на улице отбрасывают призрачные лучи, создавая зыбкую игру теней на стенах комнаты. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивается слабый свет, рисуя на потолке неровные полосы. Они медленно танцуют в такт дуновению ветра за окном, напоминая о неуловимом течении времени.       Слышу тихий шелест листьев за окном – деревья ведут свой ночной разговор.       Тишина в комнате обманчива. Она наполнена множеством едва уловимых звуков: тиканье часов на стене, приглушенное гудение холодильника в кухне, далекий вой сирены, прорвавшийся сквозь городскую какофонию. Я буквально чувствую, как тело постепенно расслабляется, а мысли медленно ускользают.       Когда дверь приоткрывается с лёгким скрипом, и в комнату врывается струйка пара, я притворяюсь спящей. Мужчина движется тихо, но я слышу каждый звук: шлепок вещей о спинку стула, лёгкий звон мобильника о тумбочку.       Кровать прогибается под его весом. Он ложится аккуратно, сохраняя дистанцию, но матрас всё равно толкает меня к нему – наше плечи соприкасаются.       – Амелия, – он шепчет моё имя, проверяя, сплю ли.       Я молчу, но чувствую, как по спине пробегают мурашки. Он поворачивается на бок, и теперь его дыхание касается моего затылка – тёплое, влажное, снова с ароматом мятной зубной пасты. Его рука осторожно касается моей талии, будто боится разбудить.       Я притворяюсь, что во сне ворочаюсь, переворачиваюсь к нему лицом. Теперь мы так близко, что я чувствую, как капли воды с его волос падают на подушку. Он замирает.       Я приоткрываю глаза и вижу его – уставшего, без привычной строгости, с мокрыми ресницами и чуть растерянным взглядом.       – Ты же... спала, – говорит он, но не отодвигается.       Я улыбаюсь и прижимаюсь лбом к его груди. Он вздыхает, и его рука наконец обнимает меня по-настоящему. Кожа его ещё прохладная от душа, но под ней – жгучее тепло, которое быстро согревает нас обоих. Одеяло валяется в наших ногах.       – Спокойной ночи, – шепчу я.       – Спокойночи ночи, девочка-лучик, – улыбается он.       Я зыкрываю глаза. Через какое-то время его дыхание становится глубже, ровнее, и я улыбаюсь.