Лучик для препода

      Арсений       Девочка-лучик на моей кухне – это то, что я хочу видеть каждый день. Офицальное заявление, конечно, не озвучиваю, но сам себе ухмыляюсь – так точно будет. Добьюсь своего желание, теперь уж наверняка.       Амелия хихикает и потирает белой от муки рукой щеку, оставляет след, продолжает вымешивать какое-то непонятное моему сознанию тесто, пока я под её чутким наблюдением на мелкие слайсы нарезаю куриную грудку. Если честно, делаю это не очень хорошо – неумение готовить говорит само за себя, а по-хозяйски убранные девушкой в мусорку коробки заказной еды подтверждают это.       Она смотрится здесь идеально. Как будто так и должно быть, и я невольно засматриваюсь на неё, на высунутый от усердий кончик языка, на длинные голые ноги: она готовит в моей футболке, потому что я случайно заляпал её одежду. Сначала девочка-лучик убралась, так по-женски цокая от моего беспорядка, а потом начала раздавать указания. Маленький диктатор решила испечь пиццу, а я предложил сварить глинтвейн. На том и остановились.       В груди неспешно бьётся сердце – тишь. Не та, что после трёх рюмок коньяку, не та, что в пустой аудитории после пар. А живая, тёплая. Когда она роняет ложку, когда мажет мне нос мукой – и где-то между »Амелия, это же антисанитария» и её смехом я ловлю себя на мысли, что счастлив. Просто так. Без формул. Без условий. Просто потому что она рядом.       Вот оно – то самое состояние, которого не описать в методичках по физике. Когда не нужно быть профессором, не нужно выстраивать лицо в строгую маску. Можно просто сидеть здесь, на своей кухне, с липкими от курицы руками, и чувствовать, как что-то внутри... расфокусировалось. Тревоги, планы, дисциплина – все это осело где-то на дне. Осталось только тепло в груди, запах открытого томатного соуса и она – с перепачканными в тесте руками, с растрепанными волосами, с улыбкой на лице. Странное, щемящее чувство, как будто всё наконец встало на свои места.       Никогда не планировал жениться и заводить серьёзные отношения раньше тридцатки. Как-то вечно был помешан на работе, на бизнесе, в голове всегда был чёткий план: деньги, карьера, квартира, машина. Напряжение снимал с ночными бабочками в клубах и отелях, о душевном говорил редко, а если и говорил, то попьяни близким друзьям и незнакомке по переписке. И всегда не любил гостей в своём доме. А сейчас... сейчас больше всего на свете хочу, чтобы девочка-лучик осталась здесь на ночь. Чтобы притянуть во сне, обнять, вдохнуть ванильный запах персика, слегка перебитого ментолом, и уткнуться носом в распущенные волосы. Чтобы на утро сварить ей кофе со сливками, а потом наблюдать, как она сладко потягивается в постели, как заспано целует в щеку и сбегает в ванную.       – А давай сыграем? – неожидано перебивает тихую музыку и мои мысли Амелия. В лучезарных глазах горят оконьки задорства. – В вопросы!       Я смеюсь, киваю, а она закусывает нижнюю губу, наверняка придумывая, чтобы у меня расспросить. Заканчиваю с курицей, перекладываю её в миску.       – Я сама специями заправлю, начинай грибы резать, а я сыр натру. Тёрка где?       – А это первый вопрос? – я не могу сдержать в себе ухмылку, а девочка-лучик сужает глаза и мотает головой в противоположные стороны.       – Сама найду! – и принимается мыть руки: с тестом тоже поконченно, теперь оно переложено в ёмкость и накрыто полотенцем. – Почему на твоих парах все задыхаются от страха? Многие молодые преподы пытаюсь с нами подружиться, а ты наоборот.       Хмыкаю:       – Строительство и эксплуатация зданий не та отрасть, чтобы студенты на учёбе развлекались и недоучивали – от этого и вправду зависит человеческая жизнь. Можно найти тысячи смертей, в которых виноваты архитекторы и бригады, – немного хмурю брови, распечатывая упаковку свежих шампиньонов. – Да и я привык быть серьёзным. Если тебя любят – то расслабляются, если уважают – работают в пол силы, а если боятся – то на полную катушку вкладываются.       Амелия нервно слушает меня, параллельно открывая все ящики в попытках найти злополучную тёрку, а я задерживаю дыхание, когда она привстаёт на носочки к верхним полкам, показывая моему взору голые бёдра. А почему я ей шорты не додумался предложить? Втягиваю носом воздух, перекладывая грибы в дуршлак и начиная их мыть.       – Да, но иногда действительно угодить тебе бывает чересчур сложно, – пожимаю плечами в ответ, пока девочка-лучик поднимает брови и кидает лёгкую притензию. – Сейчас же ты добрый и милый, а на парах злой дядька какой-то.       Я вновь смеюсь, запрокидывая голову к потолку. Дядька... Дядька привык контролировать в своей жизни абсолютно всё, а потом по затылку получил – анонимную подружку встретил.       – А сколько тебе лет? – ещё больше поражает меня Амелия. Спрашивает так, словно я сейчас ей раскрою какую-то великую тайну.       – Двадцать девять, – говорю достаточно тихо, чтобы самому смутиться. А какая между нами разница?       – А мне двадцать один!       – Фууух, – вдруг негаданно для нас обоих выдыхаю. Теперь смеётся она, пока я заглядываюсь на ямочки на её щёчках. – Подожди, как так? На втором курсе тебе должно быть около девятнадцати.       Амелия наконец находит тёрку, облегчённо улыбается и начинает распечатывать сыр. Я перекладываю грибы на досточку, понятия не имея, как их надо резать. Молча показываю на шампиньоны, поджимая губы. Девочка-лучик сияет как пятак, ухмыляясь.       – Клади на шапочку, ножкой верх, и на слайсы не большие, – встаёт рядом со мной, отбирая нож, и режит продукт на четыре части – две части шапочки и две шапочки с ножкой. – Понял? – я игнорирую её вопрос, кладу руки на узкую талию, прижимаясь губами в лебединой шее и оставляю крохотный поцелуй за ушком. Она коротко вздыхает, поднимая грудь, а потом поворачивается. – Тебе всё ещё нужно объяснить почему мне двадцать один?       – Ну давай, – улыбаюсь, возвращая себе нож и повторяя её манипуляции.       – Я была настолько ленивым ребёнком, что дважды оставалась на второй год. Не потому что тупая была и программу не усваивала, а из-за лени делать домашку и грубости в сторону учителей. Как сейчас помню, во втором классе нам задали нарисовать мир глазами кузнечика, а я отказалась, потому что это бред. Мне поставили два, и после этого я не получала хороших оценок по ИЗО, хотя в художку ходила, – рассказывает увлечённо, пританцовывая английской мелодии, и поднимает взгляд. – Ну вот как ты видишь мир глазами кузнечика?       – Без понятия, наверное трава гигантская и... да и всё, – изображаю на лице полное негодование, а Амелия одобрительно кивает.       Выкидываю дурную картинку из головы, искрене удивляясь глупости в рассказе. Амелия поднимает одну ножку, сгибая её, и ставит ступнёй в сгиб другого колена. Удивляюсь ещё больше, но глаз не отвожу. Замечаю небольшой шрам на тонкой икре, вспоминаю, как она рассказывала о нём когда-то давно: упала на роликах и врезалась в металлические пласты – прямо в угол, что вспороли кожу. Скольжу взглядом выше, по бёдрам, футболке, плечам, где в вырезе виднеются две салатовые лямки белья, тяну взором к шее и аккуратным маленьким золотым колечкам в ушках, пока позже не натыкаюсь на удивлённые изумруды. Глаза распахнуты, нижняя губа вновь терпит укус, а я лишь глупо улыбаюсь, как придурок.       – Рассмотрел? – шипит она с упрёком, но тут же взрывается и начинает смеяться.       – Рассмотрел, – отвечаю без стеснения, – ты очень красивая.       Девочка-лучик смущается, на щеках, ближе к вискам, разливается лёгкий румянец. Я сглатываю, переводя внимание к доске и ножу, а перед глазами дребезжит воображение: аккуратная грудь, наверно, второго размера, осинная талия, округлые бёдра и упругая попа. Вырываю сам себя из потока мыслей, продолжая резать грибы.       Амелия заканчивает с сыром, моет тёрку, а потом исчезает из поля зрения. Вдруг ощущаю на спине маленькие шаловливые ладошки, тянущиеся к груди. Она телом прижимается ко мне, ёрзая и пристраиваясь. Я чувствую каждый её вдох у себя за спиной, каждое прикосновение, и напрягаю мышцы пресса, когда она проходит по ним подушечками пальцев. Гладит торс через ткань футболки –робко, будто исследует запретную территорию.       – Ты что, карту составляешь? – не удерживаюсь от сарказма, но голос звучит слишком тепло.       – Так и знала, – шепчет куда-то в лопатки, – кубики... – я начинаю мелко подрагивать от смеха.       Она фыркает, но не отлипает, наоборот, её ладони становятся смелее – скользят по животу, нащупывают рёбра, задерживаются на груди. Потом снова спускаются к прессу, надавливают в самый центр где-то у пупка, и я чувствую, как пальчики заламываются, не в силах продавить кожу даже на миллиметр. Усмехаюсь.       – Амелия, – тяну уверенно и строго.       – Что, Арсений Сергеевич? – дразнит она, и её пальцы опускаются ниже, проходят по косым мыщцам и уже находят тазовые косточки.       Я оборачиваюсь, ловлю тонюсенькие запястья и вижу её глаза: озорные, довольные, торжествующие. И чёрт побери, я не могу не рассмеяться.       – Месть свершилась? – уточняю, целуя её – сердитую, смеющуюся – в уголок губ. Пусть исследует, пусть торжествует. Я ведь и сам не понимаю, как она умудрилась завоевать всего меня.       – Типо того, – она по-детски морщит носик, и я вдруг вспоминаю кое-что пикантное.       – Тогда я буду о-о-очень долго мстить за твои скетчи, – ухмыляюсь потерянной улыбке и взволнованным глазам. Кажется, она сама только что о них вспомнила.       – Не надо, – качает головой, пытаясь отойти назад.       Я не отпускаю, наклоняясь к её лицу, чтобы вторгнуться в горячий ротик. Девочка-лучик замирает на секунду, а потом чуть природнимается на носочках, облегчая мне задачу, и я в каком-то замешательсте сминаю её губы, мягкие и податливые. Она целуется неловко, но с какой-то обезоруживающей искренностью, и я улыбаюсь, пока девушка вздыхает в мои губы, а я ловлю этот звук – маленький, беззащитный. Мои руки скользят ниже, обхватывают её талию, прижимают ближе. Она отвечает – неумело, слишком робко, словно боится сделать что-то не так.       – Расслабься, – я шепчу, прежде чем снова коснуться её рта. На этот раз она отвечает увереннее. Её руки поднимаются, запутываются в моих волосах. Я чувствую, как её ногти слегка царапают кожу у виска – случайно или нарочно, кто знает. Мы дышим в унисон. Её язык осторожно касается моей нижней губы – вопрос, а не требование. Я приоткрываю рот, позволяю ей войти, и вот уже наши языки встречаются, скользят друг по другу, изучают.       Она тянется вверх, я наклоняюсь ниже. Разворачиваю её хрупкое тело и прижимаю к столу, и где-то позади по поверхности сдвигается что-то металлическое – чёрт с ним. Её губы слишком сладкие – может, от жвачки, может, от йогурта, который она выпила по пути ко мне в квартиру. Я ловлю её нижнюю губу между зубами, и она вздрагивает, но не отстраняется, разрешает. Губа слегка дрожит, когда я захватываю её между своими. Легкое давление, смена угла – и вот уже наши дыхания переплетаются. Она пробует повторить движение, неуверенно, и от этой неопытности у меня сводит живот. Амелия издает тихий звук – не стон, не вздох, а что-то между, и я тону.       Её пальцы сильнее запутываются в моих волосах, тянут вниз, будто боясь, что я оторвусь. Я отвечаю тем же – одна рука сжимает её бедро, другая впивается в талию, прижимая к себе так, что ребра упираются в мои. Медленно тяну ладонь к ягодице, спрашивая, легко сжимаю кожу через футболку, а хочется нагую, но Амелия слишком ярко вздрагивает.       — Арсений... — шепчет она, и моё имя звучит как наказание.       Я не даю ей договорить, но руку всё же поднимаю. Снова губы. Теперь жестче. Впиваюсь в неё, как будто хочу запомнить вкус – чистый сахарный наркотик. Язык скользит по нёбу, заставляя её содрогаться. Она вся – одно сплошное дрожание под моими руками. Её стон растворяется у меня во рту – глухой, беспомощный. И губы всегда возвращающиеся друг к другу, как будто иначе и быть не может.       Она вся – это хаос. Я, который годами выстраивал мир по формулам, вдруг теряю все переменные. Нет логики. Нет правил. Только это: тепло, горячее, чем должно быть, растекающееся по жилам, как спирт по пролитым чернилам; мягкость – её губы послушные, гибкие, и я ловлю себя на мысли, что хочу изучить каждый их изгиб – методично, как решаю задачи; вкус – может, её помада, может, просто она; запах, духи, шампунь и что-то неуловимо её – прячется за воротником футболки, где кожа особенно нежная. И главное – пустота в голове. Ни мыслей о работе, ни раздражения. Только животный восторг от того, что она позволяет это и отвечает так же жадно.       Ее губы – это шок. Не напряжение, не ожидание – чистое, мгновенное поражение током, которое растекается по жилам и заставляет сердце биться как у дурака-первокурсника. Я не понимаю, что она делает со мной, почему мое тело так быстро откликается на каждый ее вздох, на каждый стон, который она пытается подавить.       Я хочу отстраниться. Хочу сохранить хоть каплю контроля, но её пальцы в моих волосах, её дыхание, смешанное с моим... Это не поцелуй. Это капитуляция. И сейчас её губы – единственное, что имеет значение. Меня бесит, как она сбивает мой ритм. Меня безумно заводит, что ей это удается. Чувствую, как что-то ломается внутри – стальные прутья самоконтроля гнутся и трещат. Её стоны, её дрожь, её ногти на моей шее – все это теперь мое новое уравнение, и я готов решать его часами.       Член встаёт по стойке смирно, практически пытаясь разорвать такую натирающую ткань боксёров, и я невольно спускаю одну руку вниз, чтобы поправить его, но останавливаюсь – девочка-лучик подсознательно трётся о него впалым животиком, не понимая, что это делает со мной. Губы приоткрываются, кажется, теперь понимает, что творит.       Мой рот на её шее теперь – не просто поцелуй, а безмолвное признание. Я впиваюсь зубами в нежную кожу, слышу её прерывистый вдох, чувствую, как её пальцы судорожно сжимают мой воротник.       – Арсений... – теперь моё имя звучит как мольба.       Я прижимаюсь к ней ещё сильнее, давясь собственным желанием. Она чувствует каждую пульсацию – и не отстраняется. Наоборот, её руки скользят вниз, цепляются за резинку спортивок... Глупость. Я ловлю её запястье, прижимаю к своей груди.       – Не надо, – мой голос хрипит, как будто я пробежал марафон.       – А если... я хочу помочь? – девочка теряется. Чёрт. Я открываю глаза, пытаясь собрать остатки самообладания, но её дыхание на моих губах, её тело, прижатое к моему...       – Тогда, – целую её так, чтобы она почувствовала всю глубину моего безумия, – мы оба останемся без ужина. А я очень голодный, – звучит двусмысленно, и её сознание проясняется.       Я отпускаю её, делаю шаг назад, пытаясь унять неконтролируемую дрожь, тянусь к холодильнику.       – С оливками? Или с ананасами? – пытаюсь сместить мысли от её тела, прижатому к моему, от голой горячей кожи, покрывающейся испариной.       – И с тем, и с тем, – с ознобом отвечает она.       – Понял, принял, достаю, – на столе показаваются две консервированные баночки. – Так, так, так... ммм... – выровнить дыхание кажется пыткой.       – Арсений... – её губы дрожат, – чёрт, я не понимаю, что со мной творится.       Девочка. Девочка моя, я тоже ни черта не понимаю. Всё слишком остро, на грани. Она не двигается. Просто смотрит на меня – на мой сжатый подбородок, на руки, вцепившиеся в край стола.       – Это... это проблема? – спрашивает так наивно, так по-детски, что я задыхаюсь.       – Это последствие, – вторю, втягивая носом воздух. – Физиология, – цежу сквозь зубы, но голос звучит хрипло, дико. Я не святой. Не каменный. Её неопытные пальцы, её растерянные вздохи – всё это сводит с ума сильнее, чем любая искусительница. – Не заморачивайся, я не сорвусь.       – Я не боюсь, нет, – она качает головой, дыша так же рвано, как и я. – Я... может я могу помочь?       – Не надо, ты хочешь не этого.       – Ты не знаешь, чего я хочу, – хмурится, как ребёнок.       – Ты не можешь хотеть того, чего хочу я. Чёрт, ты сегодня впервые целовалась, а тебе двадцать один! – член всё ещё бешено пульсирует, кровь стучит в висках, но я заставляю себя дышать глубже. Её грудь быстро вздымается, и я намеренно отвожу взгляд.       Она не понимает. Не понимает, что если её пальцы коснутся меня там, если она почувствует, что я уже на грани...       – Ты думаешь, я не знаю, что делать?       – Знаешь? – я стискиваю зубы. – Не сейчас.       – Почему?       Потому что я не хочу её первую близость на кухне, среди грязной посуды. Потому что когда это случится, я хочу быть уверенным, что она не пожалеет. Потому что...       – Потому что я сказал, – звучит жестче, чем планировалось. – Прости.       – Я правда хочу помочь, – её пальцы дрожат, когда она тянется и накрывает мою ладонь своей. Глаза – слишком тёмные, слишком искренние.       – Ты уже помогаешь, — целую её в лоб, стараясь не замечать, как её тело всё ещё тянется ко мне. — Но не так.       Она морщится, и я вижу в её глазах тот самый вызов – тот, что заставлял меня злиться на парах. Чёрт возьми, она действительно хочет. Готова помочь, как будто речь о домашнем задании, а не о том, что я сейчас готов взорваться от одного её взгляда.       – Ты всегда всё контролируешь, – её голос звучит обиженно. Я смеюсь горько, беззвучно.       Если бы она знала, как я потерял контроль за эти минуты.       – Именно поэтому сейчас – стоп, – разжимаю её пальцы, отступаю ещё на шаг. Она смотрит на меня – растрёпанная, раздосадованная, прекрасная. – Это не отказ. Это обещание. Когда-нибудь, когда ты будешь готова, но не сегодня. И давай готовить, – говорю я, поправляя её растрёпанные волосы. – Пока я ещё могу тебя отпустить.       Она больше не дуется, не злится, мягко улыбается и берётся за курицу – молча всыпает в миску соль, перец, какие-то другие специи, которые мы купили в магазине. А я продолжаю резать грибы, поглядывая на неё из-под лба с бешеным пульсом, с нерешённым уравнением, с проклятым слишком рано, которое звучит в голове, как приговор.       И я ненавижу себя за то, что мне до сих пор хочется притянуть её обратно. Но я не делаю этого. Потому что иногда единственный способ не разрушить что-то хрупкое – это вовремя остановиться. Даже если всё внутри кричит обратное.