Алый Закон

[Бакалавр] Дай искру и загорится гром, стоило Бураху вернуться из открывшегося первого корпуса Термитника, как весь Город заворочался и заскрипел. Открыв правду миру о том что происходило все эти дни в бетонном коробе, врач-недоучка вскрыл ещё один нервный гнойник. – Из пяти тысяч уцелело не больше двух сотен, трупы и их выделения сгружены по углам вперемешку с бычьими внутренностями, а некоторые обезумевшие мясники нападают на всех без разбору, рвут зубами плоть и вспарывают животы голыми руками. В Управе кроме Бураха и меня почти никого не осталось. Дора Фейгель маячила то тут то там, а с нею и несколько волонтёров-санитаров которых мне пришлось обрядить в театральные костюмы местных духов. – Там есть раненые, кому необходима медицинская помощь? – Я не позволяю эмоциям вмешаться в тон голоса, сейчас это лишнее. – Есть и много, но они не пойдут ни с тобой, ни с твоими Мортусами. Слишком они натерпелись от Города и горожан, эмшэн. Гаруспик устало садится на стул который истошно заскрипел под его весом. Перепачканный и бурой кровью и свежими гематомами, менху являл собой живое доказательство правдивости своих слов. – Тогда я дам тебе часть своих лекарств, ни Бог весть что конечно, но и жгуты и чистые бинты у меня в изобилии. – Им пришлось есть друг друга, Даниэла. А ещё... Мне понадобится акушерский набор. В груди тяжело затянуло. – Не знала что там трудятся и женщины, – Я не смотрю на Бураха, мне хватает и тяжести его слов. – Они там остались вместе со своими мужьями и детьми, и... Тем мужчинам кто там жил, тоже нужна была определённого рода разрядка. Теперь мне становится гораздо понятнее мнение горожан относительно Уклада о том, что они звероголовые и полудикие. – Я прикажу послать за некоторыми Травяными Невестами, слышала, они выполняют ещё и роль повитух. – Да, я родился как раз с их помощью. – Гаруспик отозвался глухо и растерянно. В моём положении любое промедление может оказаться фатальным, так что я поворачиваюсь к Мортусу №6. – Григорий Горький, сходи в лагерь степняков которые расположился за Площадью Мост, там сейчас живет как минимум четыре невесты, передай какой-нибудь из них это, – я снимаю с шеи плетёный оберег покрытый крошащейся красной глиной, – скажи, что я прошу помочь женщинам Уклада. Гаруспик смотрит на меня в неверии. Я бы и сама себе не поверила, да только за те драгоценные часы что он проводил в Глубокой Степи и Термитнике, мне пришлось играть наперегонки со Временем и экстренно обзаводиться нетепичными знакомствами. Благо Невесты были ко мне куда добрее Червей и прочих степняков. Мортус спешно удаляется. Я прошу Дору Фейгель оббежать аптеки за меня и собрать самое необходимое для предстоящей задачи. – Двое родят вот-вот, ещё у одной схватки могут начаться в любой момент. – Бурах смотрит на меня пристально и мрачно. – Я должна отправить с вами кого-то из Города, хотя бы Якова Точечку, это мой... Ассистент, – я кривлюсь вспоминая фантастическую глупость этого человека. – Нет, если кто-то увидит там твоих кошмарных Мортусов то родит и поседеет одновременно. Нельзя тревожить их лишний раз. – Тогда я пойду с тобой, у меня есть хорошая теоретическая подготовка и я сориентируюсь на месте. – Нет. – Теперь Бурах смотрит на меня совсем уж волчьими глазами, – Порвут тебя, ойнон, не запеклась ещё кровь. Я начинаю злиться на степнячье, истинно бычье упрямство Бураха. – Порвут ту, кто пришла помочь появится новым членам Уклада? – Ты слепая и глухая как комок глины, эмшэн. Ольгимский сын запер их там, убил почти тридцать процентов всего населения Города, убил женщин и младенцев, детей которым даже тринадцати лет не исполнилось. Они лежат там, Даниэла, мёртвые и искорёженные, покрытые язвами и нечистотами, мухи откладывают свои яйца им в открытые полости и глаза. Бурах смотрит на меня так, словно готов растерзать голыми руками, словно разъярённый бык. Черты лица его потемнели, стали резче и страшнее. Он был огромным и злым мужчиной который с лёгкостью сломал бы мне шею если захотел. Всё это время я воспринимала Бураха как человека, но быть может, мне действительно стоит делать скидку на то, что люди Уклада гораздо ближе к животному, первобытному началу? – Я не принадлежу Городу, я чужачка для всех вас в равной степени, и это просто поразительно, как вы лезете в петлю назло всем! Я расхаживаю у шкафа с провиантом. Скоро сюда нагрянет смена санитаров и будет требовать последние банки с консервированными овощами. Почему этот Город позволил себе так зависеть от поставок с Большой Земли? – Ты приехала сюда по приглашению Каиных, ты утопистка, Даниэла. Бурах сгорбился на стуле. Быть может, прилив адреналина наконец отступил и теперь он начинает чувствовать боль своих ранений. – Утописты, Термиты, Смиренники... Это всё чушь, Бурах, игры и политические интриги не должны стоять выше Жизней! Я едва замечаю что только что сорвалась на крик. – Ну так скажи об этом им! Я только что убил троих из своего народа, только чтобы принять власть о которой не просил, я не уверен даже, что какой-нибудь раскольник не перережет мне ночью глотку! Мы сверлим друг друга тяжёлыми взглядами. Часы оповещают о начале полудня. – Проект Быков был не единственным предприятием за счёт которого богател Город, – Бурах начинает свой рассказ, и я почти молюсь о том, чтобы он прекратил, – Вместе с мясом, копытами и шкурами, в Большой Мир уезжала ещё и живая рабочая сила. На корне языка зажглась горечь. Мне не понравится то что я услышу, но истина должна открыться. – Тех кто покрепче, увозили на сталеварные фабрики, война ведь, бесплатная рабочая сила никогда не будет лишней. Тех кто был обучен какой-никакой грамоте, отправляли на химические заводы, оружие ведь должно эволюционировать и развиваться. Фронт и армия тоже впитывали в себя степных жителей... Наиболее диких отправляли в штурмовые отряды, чтобы они устрошали армию противника. В Столице частенько мелкали разговоры о том как Страна смогла наконец приобщить допотопные сообщества к общему делу. Едва ли кто относился к малым народам как к людям. – Травяные Невесты конечно же использовались как товар для нелегальных публичных домов. Ещё бы, такая диковинная редкость, драгоценность практически... – Люди на протяжении всей своей истории торговали друг другом. Это ведь и есть право Сильного, Алый Закон и всё в этом роде. – Я злюсь на лицемерие степняков и на Бураховский тон. – Да, но сейчас Город ослаб, и Уклад планирует хлынуть на улицы и подмять под себя всё то, что ещё осталось живым. – Чудесно, – я смеюсь, хотя ничего смешного тут нет. Ни мор, так захват, ни захват, так скорое прибытие Армии. – Я удержу их, уведу в Шэхен, в Степной лагерь. – Но? – Но распорядись открыть второй корпус Термитника. Умоляй инквизиторшу, или Каиных, используй свою власть и доверие сильных, иначе Уклад не двинется с места, так и будет как бык туполобый стоять. – Я навещу нужных людей, – киваю ему и самой себе, – Всё что угодно если это приблизит нас к Панацее. Меня одолевает чувство тошноты из-за принятых накануне иммунокорректоров. В глазах рябит чернота и конечности словно покалывает тысячью иголками. – Бакалавр? – Менху в равной степени озадачен и насторожен. – Неудачное сочетание пилюль, – отмахиваюсь и прислоняюсь поясницей к столу, – Ты сам выглядишь не лучше, лицо бы хоть умыл. – Какие вести из внешнего мира? – Гаруспик действительно окропляет руки мутной водой и предпринимает какую-то попытку имитировать умывание. Прибытие Инквизитора ознаменовало собой не только поставку провианта и свежих лекарств, но и бесценной информации. – Наша Страна захватила Острова Сциллы и Харибды, теперь, очевидно, цены на персики и бананы в столице упадут, – я горько усмехаюсь и всё же лезу в саквояж за табаком. – Суммарно на островах жило около восьми миллионов человек, так что демография улучшается. Я выдираю из своего блокнота неудачную старую запись и использую её для создания самокрутки. – Мою лабораторию... Сожгли до тла. Все труды и остатки экспериментов, даже мой инсектарий где я держала бабочек... Самокрутка вышла откровенно паршивой: недосып, голод и тонны стресса сделали мои пальцы нетвёрдыми и неточными. – Сочувствую. – Вопреки ожиданиям, Бурах действительно звучит так, словно соболезнует кончине моего родственника. – Мой отец и старшие братья, они все военные в чинах... В общем, к ним нагрянули из Органов, и настоятельно попросили отречься от меня. У меня нет сил смотреть на Бураха. Я сажусь прямо на пол, рядом с напольными часами которые встречаются в каждом доме этого проклятого Города. Трачу одну из трёх оставшихся спичек на кривобокую самокрутку. Странно что местные совсем не признают табак, а если что и курят – так только пресловутый опиум или твирин. – О. – Ага, – маниакальная лыба так и лезет на мою физиономию. Табак вовсе не успокаивает. – У братьев уже свои семьи, дети... Знаешь, у меня ведь есть шестеро племянников и три племянницы. Я не признаюсь своему невольному слушателю в том, что не помню как выглядят их лица. Я почти никогда не посещала семейные ужины и вечеринки, не проводила время с кумушками своих храбрых братьев, не дарила племянникам кукол и книг. Вся моя жизнь была посвящена учёбе и оттачиванию лезвия собственного разума. – В общем, не думаю что я теперь могу претендовать на какое-либо наследство. Все мои проекты помимо Танатики тоже были заморожены, из института где я читала лекции меня естественно уволили, – я уже не могла остановиться говорить, – Академический круг знает что за связи со мной им тоже могут грозить санкции и меры. Не думаю что у меня остались друзья в Столице. – Мне жаль, эмшэн, правда. Бурах непостижимым образом оказывается рядом со мной, на полу. С одной стороны я зажата неподъёмными часами, а с другой глыбой-Гаруспиком. Он приобнимает меня своей огромной рукой (лапищей!) и прижимает к себе так, что я чувствую сыромятную кожу его одежды и неистовое тепло тела. Запах, прикосновения, тепло, мужской, грудной голос (рокот!), меня накрывает всем этим и я теряюсь как глупая девица. Бурах увидел настоящий кровавый Ад и вынужден принять на себя Старшинство над осколками тех кто выжил. А я сижу на чужбине, пока догорает пепелище моего детища и дела всей жизни. Моё прошлое мне отныне не принадлежит. А у Бураха всё только впереди. – Почему Власти взъелись на тебя? – Я нарушаю Закон гармонии и природы... – из-за того как Артемий меня "успокаивает" я могу лишь бубнить ему в грудную клетку. – Я слышал, Танатика не только преодолением смерти занималась. Вы же стали сенсацией когда опубликовали ту статью про радиацию... Я всё же устраиваюсь под крылом Бураха удобнее. На совсем краткий миг мне становится завидно Мишке и Спичке, у них будет прекрасный и сильный отец который останется на их стороне до самого конца. – Да мы много какие проекты брали, да только что толку? Одного из моих коллег расстреляли пять дней назад за то что он играл в бисер с своим студентом. – Это что, эвфемизм такой?... – Чт... – прежде чем я успеваю поразиться тому, что Бурах знает что такое эвфемизм, меня поражает и ход его мыслей, – Это в прямом смысле Игра! Менху улыбается глазами когда смотрит на меня. У него крупные губы и двухнедельная щетина, у него хищный скат скул и крупная нижняя челюсть, напоминающая о черепах неандертальцев и австралопитеков которые частенько встречались мне в институте. – За простые игры не расстреливают, ойнон, – фыркает и смеётся своими невозможно голубыми глазами. – Игра в бисер, это стык математики и музыки, искусство объединения всех искусств в одно! Это метаязык и метанарративы, синтез новой отрасли культуры. Поразительно как быстро я переключилась от невеселых мыслей к спорам и доказательствам своей эрудиции. На самом деле, будь на месте Бураха кто-то другой, я бы вряд ли так раздухарилась. – Да-да эмшэн, твои просвященные игры в математику и мои глупые игры в степнячьи обряды. Я толкаю его плечом, но он только крепче прижимает меня к себе. За то, как мне вдруг стало хорошо я чувствую отчётливый укол вины. Я нужна в Госпитале, в заражённых кварталах и на ковре перед инквизитором. Но Бурах крепкий и тёплый, пахнет чёрным мускусом и конечно же сеном или травами. И он прижимается ко мне, смотрит на меня и дышит мною. Он будущий вождь Уклада, а я опальная учёная. Он смог убить троих мясников голыми руками, а я едва могу пересечь этот Город от края до края не запыхавшись. – У тебя волосы как южная ночь, – он говорит это без предыханий или вожделения, просто констатирует факт или словно сообщает мне о том, что на моём плаще остались следы грязи. – Вот как? – я смотрю на его лицо не отрываясь. – Мне пришлось быть фельдшером на Южном Фронте, недоучился как раз из-за этого. Ого. Почему-то меня удивило то, что я не знала этого факта о Бурахе. Но ведь я и не должна. С чего бы мне сдалась его биография? – Сколько ты провёл там? – Всего полгода, но навидался я войны до конца жизни. Мне хочется сказать что-то мягкое и тёплое, чтобы помочь или повеселить коллегу. Но мои слова это вечно либо яд аспида, либо ртуть. – Ну значит воспитание двоих детей не будет слишком сложным для тебя. – Верно, – он усмехается, – Ты вернёшься в Столицу когда всё закончится? – Я должна. Возможно, часть данных о ходе экспериментов ещё уцелели... Слабая надежда конечно, но я должна увидеть что осталось после меня. – Ты спасла Капеллу, – он говорит поверх моей головы, смотря то ли на циферблат часов, то ли на картину расположенную над нашими головами, – Спасибо. – А ты дал свои отвары Марии... Я лишь отплатила за услугу, – я всё же выбираюсь из-под его руки, – Ева Ян умрела. Менху смотрит на меня испытующе. Знает что её забрала не Чума? – Она покончила с собой, хотела дать Душу Собору. Я намеренно говорю с язвительностью. Мне не хочется слышать соболезнования, не от него. – Каины сказали, я могу продолжать жить в Омуте и распоряжаться им как хозяйка. Этот особняк избыточен для меня, поэтому, ты можешь всегда рассчитывать что тебя в нём примут, пока я там обитаю. Мне становится неловко, за моей спиной Бурах встаёт и шуршит своими допотопными одеждами. – Тебе идёт этот дом. Красивый и возвышенный, самое то для утопистки. Григорий Горький, мой самый верный Мортус под шестым номером входит и приводит с собой двух Травяных Невест. Гаруспик уходит, а я не отвечаю на его прощание и устремляю мысли и взор на карту Города. Мы нужны тем кто слабее, ведь времена Алого Закона не властвуют в нынешнем гуманном веке. *** [Гаруспик] В пять вечера Солнце становится похожим на мятый, переспелый персик. Вместе со Спичкой мы несём в кабак Андрея Стаматина охапки Ночной и Воющей твири – растений растущих в Глубокой Степи, там где нет влияния Уклада, но есть дикие и кровожадные Кланы. – Кусучая, – Спичка поудобнее обхватывает букет Воющей Твири, – А на кого воет-то она? – На Луну и звёзды, на ветер и снег. Воет чтобы говорить со всем что Землю ласкает или обижает. Роды которые мне пришлось принимать в переполненном трупами Термитнике прошли относительно успешно. Два младенчика остались с матерьми, но одна из степнячек не приняла ребёнка. Хрупкая девочка осталась на руках у одной из Травяных Невест, хоть те и были исключительно девственницами, но все же были способны подкармливать грудью чад. Частенько дети Уклада растут подобно сорнякам, некоторые и вовсе не знают своих биологических родителей и воспринимают любого взрослого степняка как своего родственника. Бывало и так, что к драгоценным росткам твири или быкам относились внимательнее чем к детям. Странная нынче компания собралась в моей берлоге. Спичка-проныра, ворчащая Мишка, сбежавший из Термитника паренёк по имени Отгонбаяр, и Шурэнцэцэг – Травяная Невеста согласившаяся выкормить малышку которой ещё не дали имени. Зная всю эту ситуацию и мои временные трудности с жилищем, Данковская предложила взять пожить к себе в Омут Спичку, тем более Каины щедро одаривают свою драгоценную учёную провизией. Я согласился, хоть и не сильно горел желанием отпускать Спичку, но острая необходимость в еде с таким количеством народа грозилась перерасти в настоящий голод. – Ты не переживай, со столичной мы неплохо ладим, она мне даже разрешила в свой мелкоскоп заглянуть. – В микроскоп? – Да, в него самого. Мы достигаем рыжих дверей "Разбитого Сердца" и втискиваемся туда вместе со всеми букетами трав. – Я постараюсь разобраться с домом как можно скорее. Как только Уклад в Шэхэн уйдёт, можно будет в Берлоге вздохнуть свободнее. – Да не переживай так об этом, тебе лекарство надо изобретать. Наконец мы раскладываем товар прямо на барной стойке. Подошедший Андрей возбужденно спрашивает: – Вы что же, целое поле скосили? Впрочем не важно, из Ночной Твири выходят такие тягучие напитки! Андрей обхватывает кончиками указательного и большого пальцев стебелёк Воющей Твири. – А эта, я слышал, растёт в совсем уж глуши, её мне даже Черви на продажу не приносили. Его мертво-белесые глаза покрыты твириновыми прожилками и сеточкой красных сосудов. Причудливая картина, но не редкая для наших краёв. – Она пряная, растёт возле некоторых Курганов за холмами. – Точно беру всю Ночную и половину Воющей. Всю забрать не могу, странная у неё аура... Неприветливая совсем. Стаматин бросает мне увесистый кошель. Вряд ли тут больше полутора тысяч монет. – У тебя ещё осталась какая еда? Молоко или свежий хлеб желательно. Андрей ставит передо мною зачерствевшую буханку чёрного хлеба (впрочем без следов плесени), бутылку молока, три перепелиных яичка и вяленую форель. Прокормить этим двух взрослых человек, ребёнка и совсем ещё младенца практически нереально. Но сегодня я не дежурил в учережденом Данковской Госпитале, и инквизиторских талонов мне не видать. Остаётся надеяться что хоть Спичку бакалавр накормит. Больше половины своего времени она проводит в Госпитале, и берёт ночные дежурства, а значит и какой-никакой провиант у неё должен быть. – Спичка, сам до Омута доберёшься же? – Да я получше твоего Город знаю, – Спичка взлохмачивает бледно-морковные волосы, – в заражённых кварталах не буду ходить, обойду. Сердце у меня всё равно не на месте. Я вручаю Спичке два "ногтя" и наказываю обязательно воспользоваться услугами паромщиков. – Одонг сможет привезти тебя прямо к Горнам, к крылу Судьи. На Площади Мост бандитов практически нет, но по ночам даже не вздумай нос из Омута высовывать, понял? – По ночам там и делать-то нечего, – он бубнит под нос и прячет "ногти" в карманы. – Бакалавру скажи, что я зайду к ней в Госпиталь завтра к полудню. – Понял, ну всё, я погнал пока дождь не начал, – Спичка махнул мне на прощание, но тут вмешался Младший Стаматин: – Стой, парень, ты к бакалавру Данковской? Вот, возьми, передай ей от меня и скажи что отныне её будут здесь обслуживать в полцены, и если ей чего приглянется из цацок танцовщиц, так я ей подарю, пусть главное скажет. Андрей всучил Спичке бутылку из толстого, коричневого стекла. Кустарная наклейка гласила: "Смолка Кислой Твири и Савьюра". – Он тебе не посыльный, – отчего-то мне не хочется чтобы Стаматин так откровенно ухаживал за столичной. – Прекращай глядеть волком на меня, Потрошитель, – Андрей наклонился за барную стойку и извлёк оттуда целое зеленое яблоко, навощенное и свежее, – Вот парень, за беспокойство тебе, устраивает? Спичка забирает яблоко и уже на самом выходе кидает его мне, я едва успеваю поймать. – Сын твой? Не знал, – Младший Стаматин тянет что-то из посеребрянной стопки, – Данковская его учеником взяла поди? Глаза Андрея кажутся затянутыми маревом твирина, но теперь я замечаю в них хладнокровие и цепкость какой не было даже во взгляде Инквизитора. – Сомневаюсь что она берёт учеников. Просто помогает по дружбе, – я складываю провиант в сумку и прикидываю где можно раздобыть ещё пищи. – Она вчера спасла моего брата. Дала ему адскую смесь из таблеток... Песчанку в общем выжгла насмерть, но брат так скорчился от боли, что я на коленях её умолял чтобы она помогла. В общем, два часа с Петром провозилась, и смогла наконец боли унять и назначила уход специальный. Говорит, с неврологией у него что-то было, а сейчас надо справляться с уроном от порошочка. Надо же, рискнула испытать на приближённом? Порошочки исходя из суеверий, истребляют не только Песчаную Язву, но и часть твоей сущности. И неизвестно ещё, какой дух займет собой освободившийся осколок естества. – Значит отблагодарить её хочешь? – Я смотрю как Стаматин выпивает ещё одну стопку. Своих отравленных рыбьих глаз он не сводит с меня даже сейчас. – В студенчестве я виделся с ней несколько раз. Она была погружена только в учёбу и работу, даже на совместные попойки приходила только чтобы переговорить с каким-нибудь зазнайкой и вытянуть из него побольше информации. Все о ней говорили что она чёрствая и холодная как рептилия, но на самом деле она пылала. Вопреки какой-либо логике, мне становится неприятно слушать Андрея. Неприятно когда другие люди замечают то, что как ты думал, заметил ты один. – Однажды на пьянке со студентами-химиками мы поговорили с ней о неевклидовой геометрии и Боге, её речь о гранях тесеракта и множестве Мандельброта лилась как чистейший ручеёк. До того как её мозг расщепила болезнь, она действительно была гением и очень выдающейся личностью. Кто знает, быть может, именно её тогдашняя речь и заронила в наши с братом головы семя которое позже выросло в Многогранник? – Болезнь? – Мне начинает казаться что Стаматин затеял этот экскурс в прошлое не спроста. – Маниакально-депрессивный психоз. Нечто в её чудном разуме гноилось годами, а позже лопнуло как фурункул. Не думай что я хочу очернить её профессионализм, напротив... Но подобного масштаба раскол разума не прошёл бесследно, и она просто утратила часть своего гения и эрудиции, словно песок сквозь пальцы. Страшно представить каких размеров Эго у Данковской было в те времена. – Чрезвычайная гениальность редко кому приносит счастья, – я осматриваю кабак изнутри и замечаю Юлию Люричеву склонившуюся над столом в позе полной скорби. Одна её рука подпирала лоб, а вторая беспокойно вертела перо. Она сидела над блокнотом и что-то отчаянно пыталась выразить. – Быть может. Во всяком случае, она напоминает мне брата временами, пускай и способна постоять за себя, но я знаю её породу – такие в одиночестве не выживают, хотя и пытаются выстроить стены отчуждения. Мимо проходит полностью обнаженная Травяная Невеста, нитка речного жемчуга и грубой работы бронзовый браслет были единственными предметами её гардероба. – У неё был парень во времена студенчества? – Совсем уж дурацкий вопрос, но как знать, вдруг Данковскую в Столице ждёт холёный женишок? – Нет, – Андрей прыскает со смеху, – Она многим казалась щеголицей, всегда хорошо одета, змеиные мотивы эти опять же... Волосы носила длиннющие, до ягодиц, не красилась совсем, даже лицо не белила. Хороша была, но кто ж будет связываться с ней? Вечно бормотала под нос о каких-то схемах которые у неё не сходятся, кидалась на людей если с мысли сбивали. Вспыльчивая, нервная и излишне гордая она для отношений была, да и общалась то с такими же психами. А потом совсем по слухам засела в своей лаборатории. Я ещё раз вспомнил горькие слова о сожжении Танатики и всех трудов её жизни. В первые дни эпидемии слухи доносили о том что известная учёная всегда носит при себе револьверный патрон который бережёт для себя. Расстройство разума, приступы мании сменяющиеся внезапной апатией... Но на моих плечах лежало множество других жизней. Уклад и дети, горожане и старые друзья детства... Стала бы Данковская звать к себе Спичку если бы планировала застрелиться? Я забираю деньги и ухожу в сумеречный Город, надеясь разжиться ещё каким-нибудь пропитанием.